Там, где кончается снег

      — Просыпайся, — Лиса слегка толкает лежащую рядом Дженни, поддевая пальцем выбившую прядь её волос. С усилием открывая глаза, Дженни таращится на Лису с обыденным раздражением.       Ровно месяц минул с той самой ночи, а Лиса уже и не помнила вкуса тишины по утрам. Она научилась просыпаться не под вечное ворчание Дженни, а по зову долга. А всё потому что Дженни, незыблемая три года как штык, вдруг размякла и полюбила сон. Три года подряд она неумолимо соблюдала своего рода график: в шесть утра подбросить дрова, в семь наколотить новых. Ни секундой позже, ни вздохом раньше.       Однако, теперь всё иначе. Швы с Лисы были сняты около трех недель назад, а это означало, что настал её черёд втягиваться в их совместный быт. Вот только Лису никто не предупредил, что совместным этот быт будет лишь на словах. Готовка, стирка в потрескавшемся тазике, колка дров на морозе и, конечно, ритуал по пробуждению Дженни — стало только её рутиной.       — Долго ты будешь спать? — Лиса закатывает глаза, видя как Дженни только сильнее заворачивается в одеяло, не желая и слушать. От этого зрелища в ней просыпается что-то одновременно раздражающее и тёплое, потому что три года одиночества сделали Дженни ледяной и собранной, а месяц рядом с убийцей серийницей превратил ее в сонную кошку, которую невозможно оторвать от мягкой лежанки.       — Мда, знала бы я месяц назад, что меня ждёт в будущем — не поверила бы. — Бормочет Лиса, но в её голосе нет настоящей злобы, только привычное ворчание, которым она маскирует то, как сильно ей нравится это дурацкое утро, этот холодный воздух из щелей, эта кровать, которая скрипит при каждом движении, и эта девчонка, которая развалилась на ней, как будто никогда не знала, что такое одиночество.       В ответ Дженни издала смешок, обратно поворачиваясь к ней лицом к лицу. — Да ладно, что тебе не нравится?       — Много чего.       — Но я же нравлюсь? — невинно заморгав глазами, Дженни поддалась вперёд, слегка чмокнув нос брюнетки.       — Нравишься, — удручённо произносит она и резко всем своим весом, наваливается на отлынивающую девчонку, ещё сильнее прижимая к дырчатому матрасу. — В этом вся и проблема.       — Отпусти. Пружина в спину упирается, — пытаясь выбраться, Дженни слегка щекочет Лису, стараясь не прикасаться к раненной области тела.       — Голышом тебя кто спать научил?       — Ты, — наконец привставая, Дженни надавливает на плечи Лисы, тем самым нависая уже над ней. — Что на завтрак? — ехидно улыбаясь, она опускается вниз, невесомо оставляя следы поцелуев по открытой ключице.       — Каша, — выдыхает Лиса, потому что это единственное слово, которое приходит в голову, когда губы Дженни скользят по её шее, медленно, дразняще, с той уверенностью, которая появилась у неё только в последние две недели, после того как страх отпустил, после того как она поняла, что Лиса никуда не денется по крайней мере сегодня, завтра, и, возможно, послезавтра.       — Опять каша? — Дженни отрывается от её ключицы, смотря сверху вниз с притворным разочарованием. Прямо как тогда Лиса смотрела на неё месяц назад.       — А что ты хочешь? — спрашивает Лиса и её руки сами скользят по спине девушки — под футболку, к тёплой коже, которую хочется касаться бесконечно, потому что месяц назад Дженни дрожала от каждого прикосновения, а теперь сама тянется, сама ищет, сама просит. Не словами, а тем, как выгибается, когда пальцы Лисы находят нужное место.       — Не знаю, — Дженни прикусывает нижнюю губу, это движение было старой привычкой, но тогда оно было воспроизведено от волнения, сейчас же, от предвкушения. — Что-нибудь сладкое.       В ответ Лиса лишь усмехается, заводя прядь волос за ухо. — Шоколад закончился неделю назад, — напоминает она, на что Дженни только тяжело вздыхает, утыкаясь лбом в плечо.       — Тогда не буду вставать, — невозмутимо заявляет Дженни, расслабляясь и ложась сверху. От этой тяжести Лисе должно быть больно и неудобно, но как ни странно, в груди чувствуется лишь умиротворение, будто все эти годы она носила в себе груз, которого не замечала, а теперь кто-то взял и разделил его пополам. Однако Лиса знает, что через некоторое время этот, своего рода груз, вновь вернётся, став вдвое тяжелее, потому что он добавит к нему ещё и память о Дженни.       Лиса не могла бы сказать наверняка, когда именно чувство благодарности за спасенную жизнь сменилось чем-то иным, более вязким и опасным. Изначально в планах значилось совсем другое: короткая интрижка на пару ночей, стремительное возвращение в город, устранение куратора и отчаянная попытка натянуть на себя маску нормальной жизни. Вот только из всего этого грандиозного, провального плана, реальностью стало лишь одно — Дженни, безмятежно сопящая у неё на груди.       — Ты так и будешь лежать? — прерывая тишину, Лиса гладит её по голове, словно наоборот убаюкивая перебирает спутанные утренние волосы, пропахшие дымом. И да, она могла бы перебирать их вечность, если бы не чувство голода, которое напоминает о себе урчанием в животе, и если бы не чувство долга, которое напоминает о себе тихим голосом в голове: Ты должна уйти.       — Буду, — мурлычет Дженни, и Лиса не может сдержать улыбку, потому что эта Дженни так не похожа на ту, которая постоянно шугалась от внезапного голоса.       — Тогда я пойду одна, — Лиса пытается приподняться, но Дженни держит её, не сильно, но настойчиво. Брюнетка могла бы легко освободиться, могла бы встать и уйти к печке, но вместо этого она остаётся, потому что в этом есть что-то важное — лежать вот так, под утро, когда весь мир за окном замер в снегу, а здесь, внутри, только они, одеяло и скрипучая кровать, которая помнит их стоны и смех.       — Не надо, — тихо шепчет Дженни, касаясь губами шеи Лисы. — Ещё пять минут.       — Ты так говоришь каждое утро.       — И что? — поднимая голову, она смотрит на Лису своим некогда уверенным взглядом, что у той на секунду перехватывает дыхание. Дженни лежит и требует чего-то невозможно сладкого, хотя совсем недавно боялась лишний раз заговорить. Лиса знает и понимает, что не имеет права разрушать эту пробудившуюся уверенность, но она также знает, что рано или поздно ей придётся это сделать, потому что ложь — это не защита, а просто отстрочка, делающая в итоге гораздо больнее.       — Ничего, — сдаётся Лиса, её рука сама тянется к девичьей щеке. Они оба прекрасно знают, что не встанут ещё как минимум полчаса, а потом будут лихорадочно жевать холодную кашу, ругаться из-за того, что кто-то не подкинул дрова и, в конце-концов, смеяться над собственной глупостью.

***

      Вечером, когда печка прогорела до красных углей и в хижине стало тепло, они привычно сидели на полу, привалившись спинами к деревянной стенке.       — Смотри, что умею, — Дженни лениво повернула голову, потому что день был долгим и муторным, дрова колотились, вода таскалась, поэтому ей хотелось лишь одного — молча смотреть в искры огня не думая ни о чём, но Лиса уже сложила пальцы в замысловатую фигуру, поднеся руки к свету. На стене, прямо над печкой, появилась тень.       — Это что? — скептически спросила Дженни, не веря своим глазам, потому что в её мире теневые театры были чем-то забытым, чем-то из детства, из той жизни, которая когда-то была нормальной. С электричеством, с нормальной температурой и горячей водой.       — Волк, — робко пояснила Лиса, в голосе прозвучала некая обида. — Не видишь что ли?       — На собаку похоже.       Лиса лишь фыркнула, ловко переставляя пальцы. Дженни не сразу поняла, что это, но потом присмотрелась, разглядев морду зайца с длинными ушами. От этого нелепого, совершенно дурацкого зрелища, ей хотелось рассмеяться, но она сдерживалась из принципа.       — А так? — Лиса изменила положение пальцев и в мгновение, тень превратилась в птицу с расправленными крыльями, парящей над печкой, подрагивая от неровного света углей.       — Откуда ты это умеешь?       Пожав плечами, Лиса опустила руку и птица исчезла, растворяясь в темноте, как будто ее никогда и не было.       — В детстве показывали, бабушка умела изображать целые истории. Мы сидели вечерами, она рассказывала сказки тенями, чтобы я не боялась темноты. — С каждый произнесённым словом, голос становился тише, будто вспоминая о прошлом.       Лет до семи, девушка жила весьма обычной жизнью, даже счастливой, несмотря на отсутствие отца. Мать часто пропадала на работе, поэтому частичная ответственность легла на плечи бабушки. Сначала все было хорошо, Лиса была любимой внучкой, той, которой хотелось уделять внимание.       — Смотри, Лиса, даже тени могут быть живыми, если ты умеешь на них смотреть, — говорила бабушка. Лиса смотрела, искренне веря, что мир не такой страшный, как кажется, потому что в нём есть место для чуда, даже если это чудо просто тень от пальцев на стене.       А потом что-то сломалось. Лиса не знала, что именно, то ли мать пришла с работы не в духе, то ли бабушка сказала что-то не то, то ли просто накопилось, и однажды вечером, когда Лиса сидела в своей комнате и ждала сказку, она услышала крики. Сначала тихие, потом громче, потом звон посуды, потом всхлипы. Лиса зажмурилась, зажав уши руками, но крики просачивались сквозь пальцы и она поняла, что чуда не будет, что тени на стене — это просто тени, а настоящая жизнь — это когда тебя бьют, когда пьют, когда забывают, что ты есть.       Лиса старалась не вспоминать свою семью, если её вообще можно было так назвать, но в этом месте — Уиэнтергейте, отголоски прошлого вновь настигали её, не спрашивая разрешения. Почти каждый день ей снилась мать, бабушка, отец, которого она не видела вживую, но видела на пожелтевших фотографиях.       А потом в сны приходили другие. Жертвы, те, кого Лиса убила, те, кто умолял её о пощаде, обещал деньги, свободу, всё, что угодно, лишь бы остаться в живых. Она просыпалась в холодном поту, прижималась к Дженни, которая спала рядом, чувствуя как сердце колотится где-то в горле, и думала: Как можно простить себя, если ты даже не знаешь с чего начинать?       Дженни была своего рода наркотиком, которого не хотелось бросать, но и оставаться тоже не хотелось. Потому что это место, эта хижина, этот лес, этот снег — одновременно радовало и давило. Радовало тем, что здесь Лиса впервые за много лет почувствовала себя в безопасности, здесь её никто не искал, здесь не нужно было оглядываться через плечо, здесь можно было спать без оружия под подушкой, здесь можно было проснуться и не бежать, а лежать, смотреть на Дженни, слушать её дыхание и думать о том, что, наверное, именно так выглядит нормальная жизнь, о которой она слышала, но никогда не знала. Но это же место давило. Давило тишиной, которая не спасала от мыслей, а наоборот, усиливала их, давило близостью, которая была слишком настоящей, слишком честной, слишком требовательной, давило пониманием того, что Лиса не имеет права на эту жизнь, потому что её прошлое — это не просто шрамы на теле, это люди, которые ищут её, это долги, которые не прощают, это монстры, которые не спят и если она останется, они придут сюда, и тогда Дженни пострадает, а этого Лиса не переживёт, даже если ради этого придётся уйти и никогда не вернуться.       Ветер выл за окном, снег падал и каждый раз, когда Лиса смотрела на эту белую стену за стеклом, она думала о том, что ей нужно уйти. Уйти туда, где кончается снег, где виднеется серость, а не бесконечная белая глыба, которая давит на психику, заставляет забывать, где север, где юг, где выход, где вход, где ты сама, а где просто тень на стене, которую можно сложить пальцами и заставить исчезнуть одним движением. Уйти, пока Дженни не привыкла, пока она ещё может проснуться одна и не разрыдаться от пустоты на другой половине кровати, пока она ещё помнит, как жила три года в одиночестве и может вернуться к этой жизни, как будто ничего не было.       Лиса знала, что это ложь, что вернуться к прежнему невозможно, что Дженни уже привыкла, уже размякла, уже научилась просыпаться с улыбкой и засыпать в чужих руках, и что когда она уйдёт, Дженни будет плакать.       Но Лиса также не знала другого выхода, потому что она никогда не училась оставаться, она училась выживать, убегать, прятаться, убивать, но не любить. Любовь была для неё самым страшным врагом, потому что от любви нельзя убежать, её можно только пережить.       Она ничего не могла с этим сделать, в её жизни никогда не было правильных решений, были только менее болезненные и даже в этом она не была уверена.       — Научи меня, — попросила Дженни, дабы перевести разговор в другое русло и Лиса посмотрела на неё с удивлением, будто не ожидала, что взрослая девушка, которая выживает в лесу в одиночку и зашивает огнестрельные ранения леской, захочет учиться складывать пальцы в заячьи уши. Впрочем, она и сама далеко не ушла.       — Серьёзно? — переспросила Лиса и Дженни кивнула, тогда она взяла её руку, начав складывать её пальцы в нужную фигуру, Дженни чувствовала тепло её ладони, её длинные пальцы, которые когда-то держали нож, а теперь аккуратно поправляли её указательный, прижимали большой, загибали мизинец, и от этой нежности у неё перехватывало дыхание.       — Вот так, — поднося их сплетённые руки к свету, на стене появилась тень. Кривая, неуклюжая, совсем не смахивающая на птицу или того же волка. — Кривая собака.       — Почему кривая?       — Потому что пальцы у тебя кривые, из того самого места растут, — усмехаясь, Лиса переминула их в разные стороны.       Дженни хотела обидеться, но не смогла, потому что Лиса смотрела на неё с этим своим выражением, тёплым, насмешливым, почти нежным.       — Иди ты.       Они молчали некоторое время, просто наблюдая за пылающим огнём в печи, вслушиваясь в каждый треск. Эта тишина была для них чем-то исцеляющим, нежели давящим. Плечи плотно прижимались к друг дружке, даря ощущение теплоты и уюта.       — Знаешь, — пробормотала Лиса, не глядя на сидящую рядом девушку, фокус был нацелен на что-то невиданное. — Бабушка говорила, что тени — это души тех, кто ушёл. Они приходят к нам, когда мы складываем пальцы правильно.       — Ты в это веришь?       — Не знаю. Честно говоря, мне даже жутко от этого.       Дженни ничего не ответила, потому что не знала что стоит отвечать в такие моменты. Будто бы любое неправильное поставленное слово причинит боль, от этого становилось тяжелее. Она лишь смотрела на профиль Лисы, на её нос, на выступающую скулу, то ли от худобы, то ли от нездорового образа жизни, на тени под глазами, которые с каждым днём становятся все больше. Подмечая все эти тонкости, ей думалось о том, что Лиса когда-нибудь тоже станет тенью. Не потому что умрёт, а потому что уйдёт, оставив позади себя только память, которую нельзя сложить кривыми пальцами, обозначив на стене.       — Покажи ещё что-нибудь.       Лиса подняла руку и в мгновение на стене появились тени двух людей, стоящих плечом к плечу, будто объединенные судьбой.       — Это мы, — сказала Лиса почти полушёпотом, — это мы с тобой, когда смотрим на этот ублюдский снег.       Дженни расплылась в слабой улыбке, перебирая в памяти моменты, когда Лиса так смешно ругалась во время сильных снегопадов, ведь чтобы наколотить дрова, нужно было сперва дойти до деревьев, а значит, очистить дорогу — Лиса это, естественно, ненавидела.       Девушка смотрела на подрагивающие тени, чувствуя как Лиса прижимается ещё сильнее, словно если не прижмётся, то исчезнет прямо сейчас. Возможно, что это последний такой вечер и что Дженни запомнит его до самых мельчайших деталей: запах дыма, тепло печи, холодный пол под задницей и эти тени, которые Лиса умела изображать своими длинными пальцами.       — Знаешь, я никогда не умела изображать тени, бабушка все время учила, а я забывала. Но сегодня вспомнила, не знаю почему.       — Может потому что ты дома? — искренне пробормотала Дженни, в её карих глазах отражались горящие угольки.       — Может быть, — лениво ответила брюнетка, не желая спорить. Дженни знала, что Лиса не считает эту хижину своим домом, потому что она ненавидела ее. Это место было попросту остановкой, передышкой перед тем, как снова идти в снег, туда, где её никто не ждёт и не ищет.       Но сейчас, в этот вечер, с замысловатыми тенями на стене и углями в печке, Лиса позволила себе поверить, что она дома, а Дженни, что Лиса останется, и они обе знали, что это ложь, но ложь была тёплой, как одеяло, в которое захотелось укутаться и утонуть в нём, потому что правда была слишком холодной.       Позже, когда они легли на кровать, Лиса обняла Дженни со спины, дыша в затылок. Это дыхание согревало как никогда прежде. Дженни постепенно проваливалась в тягучий сон, представляя, что они те самые тени на стене. Две тени, плотно прижатые к друг другу, которые стоят и смотрят на ублюдский снег. Им не холодно, не страшно, они не знают, что такое уходить и оставаться, они просто существуют, дополняя друг друга.

***

      Она проснулась от холода. Не от того холода, который пробирает до костей после того как печка потухла, а от другого, — внутреннего.       Дженни машинально потянулась к правой стороне кровати, туда, где обычно лежала Лиса, создавая тепло, которое можно было чувствовать даже сквозь одеяло, где её дыхание согревало затылок и шею, где её рука тяжело лежала на талии, напоминая, что ты не одна.       Там было пусто. Дженни тут же подскочила на месте, лихорадочно заморгав глазами. Непонятная оболочка словно обволакивала глаза, не давая полноценно взглянуть на картину. В хижине было серо, не утро, не рассвет, а какое-то мутное и бесцветное время между днём и ночью. Печка почти погасла, холод пробирался сквозь еле заметные дыры, заставляя невольно поежиться.       Однако, Дженни было все равно. Всё, что её волновало, так это пустота на правой половине кровати, где ещё вчера лежала Лиса. Дышала, смешно всхрапывала, иногда всхлипывала не понять от чего, то ли от внутренней безысходности, то ли от монстров, навещающих под покровом ночи. Дженни делала вид, что спит, потому что знала, что Лиса не может стерпеть и принять своей слабости.       Одеяло сползло, оголяя плечи, Дженни сидела неподвижно, смотря на подушку Лисы, на вмятину, где ещё вчера лежала её голова, на несколько чёрных волос, оставшихся на старой наволочке.       В голове было пусто — ни мыслей, ни слов, ни крика, только тишина, такая же громкая, как та, от которой она просыпалась три года подряд, до того, как Лиса ворвалась в её жизнь с дырой в боку.       Ноги были необычайно ватными, будто бы она упала со скалы, свалившись прямиком в деревню, хотя на самом деле она просто лежала в объятиях женщины, которая исчезла как тень, которую нельзя сложить пальцами и изобразить на стене, когда захочешь.       Она подошла к печке, едва притрагиваясь к золе, которая была холодной. Лиса не подкинула дрова перед уходом или подкинула, но ушла очень давно, вот и дрова погасли. Или вовсе специально не стала, чтобы Дженни не услышала, не проснулась, не успела сказать то, что заставило бы кольнуть неприятно в сердце.       За стеклом было бело — снег, лес, тишина. Следов не было видно, потому что за ночь всё замело, Лиса исчезла, как будто её никогда и не было, как будто этот месяц был сном, галлюцинацией, плодом воображения отшельницы, которая слишком долго прожила одна и начала выдумывать себе спутников. А может, это действительно так?       Нет-нет-нет. Это было правдой.       — Ты ушла, — прошептала она в пустоту. Голос был хриплым, будто она не разговаривала несколько дней, будто вчера они с Лисой не смеялись, не спорили о том, похожа ли тень на волка или на собаку. — Даже не попрощалась.       Но Лиса не слышала, она была уже далеко, в лесу, в снегу, в своей гребаной криминальной жизни, из которой Дженни удалось спасти её, зашить, отмыть, отогреть, а она все равно ушла. Ушла, не попрощавшись. Ушла, не оставив записки.       Лиса не собиралась возвращаться, потому что она не умеет. Она умеет только уходить, оставляя после себя пустоту в душе и никчёмный клок волос.       Подойдя к кровати, Дженни села на край, проводя рукой по той самой правой половине. Простыня была холодной, но Дженни все равно легла, свернувшись калачиком. Прижавшись носом к подушке, она вдохнула запах, которого даже запахом нельзя было назвать. Все здесь сливалось воедино и имело одинаковость. Дым, запах дров, отчаяния и бессилия.       И тогда Дженни заплакала.       Не истерично, а просто тихо в подушку, чтобы никто не услышал, хотя вокруг на сотню километров было ни души. Можно было орать и метать в голос, потому что никто бы не пришёл.       Она плакала не из-за того, что Лиса ушла, ведь она знала, что рано или поздно это произойдёт. Она плакала из-за того, что не успела сказать "останься", когда это еще можно было сказать. Из-за того, что не попрощалась, не потому, что Лиса не дала ей шанса, а потому что Дженни сама боялась. Боялась, что если скажет "прощай" это будет чем-то окончательным, а если не попрощается, то может Лиса ещё вернётся.       И это душило. Это ожидание, как будто неоконченный разговор, — оставляет некую дверь открытой.       Но дверь была закрытой. Лиса ушла и никогда не вернётся, а Дженни осталась в хижине одна одинёшенька, где каждый угол теперь будет напоминать о ней.       — Возвращайся, — прошептала она в пустоту. — Пожалуйста... Я не буду просить остаться. Просто… возвращайся, хотя бы попрощаться.       Натянув одеяло до самого подбородка, она вновь обернулась на правый бок и тихо прошептала в подушку:       — Ты ушла туда, где кончается снег, а я осталась здесь и теперь не знаю, как мне выбраться.       Ветер за окном взвыл громче, будто слыша. Дженни закрыла глаза и провалилась в сон без снов — пустой, холодный, как та зима, которая вновь стала бесконечной.