Терра инкогнита твоего сердца

Скука — это единственная константа во вселенной, которую Скарамучча был готов признать. Она была липкой, как пот на шее после физры, и тяжелой, как гранит науки, которую пытались впихнуть в него учителя. Он сидел за последней партой у окна, подперев голову рукой, и наблюдал, как по стеклу ползет муха. Муха, по крайней мере, была честна в своих намерениях: она хотела на волю. — Скарамучча! — голос учительницы истории прозвучал как удар хлыста. — Я, конечно, понимаю, что твоя голова занята более важными вещами, чем судьба династии Романовых, но может быть, ты всё же удостоишь нас ответом? В классе раздались смешки. Смеялись негромко, боязливо. Скарамучча не был драчуном в классическом понимании этого слова, но его язык был острее любого ножа. Он медленно перевел взгляд с мухи на учительницу. — Я думал о том, — начал он ровным, спокойным голосом, от которого у одноклассников обычно холодели спины, — что Романовы хотя бы трахались, чтобы решить свои династические проблемы. А вы, Марья Ивановна, предпочитаете трахать нам мозги своей историей. В классе повисла звенящая тишина. Кто-то икнул. Учительница побагровела так, что цвет ее лица напомнил Скаре переспелый помидор на рынке. — Вон из класса! — завизжала она, теряя остатки педагогического такта. — Немедленно! К директору! — С превеликим удовольствием, — Скарамучча грациозно, как кот, поднялся из-за парты. Его худощавая, но ладная фигура в идеально выглаженной рубашке, двигалась плавно. Он подхватил рюкзак, не глядя на одноклассников, и вышел в коридор. Директор? Смешно. Директор уже устал его воспитывать. Скарамучча не был хулиганом, он был провокатором. Он не нарушал правила, он доказывал их глупость. Он говорил то, о чем молчали остальные, и делал это с такой безупречной, ледяной вежливостью, что это бесило сильнее, чем отборный мат. В коридоре было пусто, светло и стерильно, как в больнице. Пахло хлоркой и дешевыми духами, которые вечно лили на себя девчонки из параллельного. Скарамучча не пошел к директору. Вместо этого он медленно побрел по коридору, засунув руки в карманы брюк. Мысли в его голове текли лениво, как нефть. «Ничего не меняется. Школа — это клетка. Учителя — надзиратели. Одноклассники — тупой скот, который мечтает только о том, чтобы их накормили пятерками и погладили по головке». Его взгляд скользил по дверям кабинетов. Физика. Биология. Литература. Скучно. Скучно. Скучно. Он свернул за угол, в «мертвую зону» — место у запасного выхода, где почти никогда никого не было. Там было окно, выходящее во внутренний двор, и Скарамучча частенько курил там, в одиночестве наслаждаясь иллюзией свободы. Но сегодня иллюзия была нарушена. У окна, спиной к нему, стояла девушка. Солнечный свет, пробивающийся сквозь пыльное стекло, окутывал ее фигуру золотистым ореолом. Он видел тонкий изгиб шеи, открытой из-за собранных в высокий хвост светлых волос, видел, как ткань школьной формы облегает узкие плечи и спадает вниз, скрывая талию, но подчеркивая изящные бедра. Она что-то записывала в блокнот, слегка склонив голову набок. Скарамучча замер. Внутри что-то кольнуло. Не в сердце, а где-то ниже. Резкий, острый импульс. Он узнал её. Люмин. Золотая девочка школы. Умница, красавица, активистка, отличница. Та самая, которая никогда не повышает голос, всем улыбается и помогает, словно маленький ангел во плоти. Про неё говорили: «Люмин — добрая душа». Она была из того самого «патриархального» класса, где, по слухам, царили старомодные порядки, и девочки носили длинные юбки. Её юбка, кстати, была строго ниже колена, что, в глазах Скары, делало её еще более притягательной. Запретный плод, завёрнутый в серую школьную форму. — Ммм, — негромко выдохнул он, прислоняясь плечом к стене и скрещивая руки на груди. Звук получился хищным, удовлетворённым. Он не пытался быть незаметным. Ему было плевать. Люмин вздрогнула и обернулась. Её большие, цвета янтаря, глаза распахнулись, в них мелькнуло удивление, но почти сразу же сменившееся вежливой, чуть виноватой улыбкой. — Ой, извини, — её голос был мягким, мелодичным. — Я тебя не заметила. Ты тоже прячешься от... ну, от всех? Скарамучча усмехнулся уголком губ. Она была такой... светлой. Наивной. Неиспорченной. Сразу видно, что росла в тепличных условиях. И от этого контраста с его собственной циничной, пропахшей табаком натурой желание становилось только острее. Он представил, как сбивает с неё эту дурацкую доброту, как ломает этот идеальный фасад. Чистый лист, на котором так хочется оставить свою, корявую, грязную подпись. — Прячусь? — переспросил он, не сводя с неё глаз. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах, не накрашенных, но от этого казавшихся ещё более мягкими, затем опустился ниже, к шее, к ключицам, которые угадывались под воротником формы. — Нет. Просто искал место поинтереснее, чем душный класс. Нашёл. Он выделил последнее слово интонацией, сделав его двусмысленным. Люмин, кажется, не поняла. Или сделала вид, что не поняла. Она лишь слегка наклонила голову, улыбнувшись чуть шире. — Правда? А я вот здесь готовлюсь к выступлению на конференции. Тихо и никто не мешает. — Она помахала блокнотом. — А ты разве не должен быть на уроке? — Меня попросили удалиться, — пожал плечами Скара. — За слишком откровенное обсуждение интимной жизни исторических личностей. Люмин моргнула. Её ресницы, длинные и пушистые, на мгновение скрыли янтарный блеск её глаз. Она не ужаснулась, не скривилась, как сделали бы остальные «приличные» девочки. Она просто тихо хмыкнула, словно пытаясь сдержать смех. — Звучит... оригинально. — сказала она. — Это называется "говорить правду". Попробуй как-нибудь, — бросил он, чувствуя, как разговор затягивается, а это было не в его планах. Ему нужно было другое. Ему нужно было представить её без этой формы. И он это делал. Мысли в его голове, которые он никогда не стеснялся облекать в слова перед другими, сейчас работали на полную мощность, создавая картинку за картинкой. «Интересно, какая она, когда не играет эту роль пай-девочки? Что скрывается под этим дурацким воротничком? А эти длинные юбки... Наверняка там стройные, длинные ноги. Она миниатюрная, влезет в любую позу. Хрупкая. Сломать — как два пальца... но не хочется ломать. Хочется сжать в охапку и...» — Ладно, — резко сказал он, отталкиваясь от стены, прерывая собственные фантазии. — Не буду мешать великим свершениям. Он прошел мимо неё, нарочно близко, почти задев плечом. От неё пахло не хлоркой и не дешевыми духами, а чем-то свежим, цветочным и едва уловимо сладким. Запах раздражал и манил одновременно. — Пока, Скарамучча, — донеслось ему в спину. — Приятно было поболтать. Он не ответил. Только хмыкнул. Приятно? Она даже не поняла, о чём он думал, стоя напротив неё. Она даже не заметила голода в его глазах. Весь оставшийся день Скарамучча просидел в пустом спортзале на скамейке, глядя, как физрук вяло гоняет футбольную команду. Но вместо мяча он видел её. Стоящую в луче света. С её наивной улыбкой. «Надо будет выкурить её отсюда», — думал он, щурясь. — «Выкурить из её раковины. Посмотрим, какая она на самом деле. Долго ли продержится её доброта, когда я сниму с неё всю эту броню». Это не было влюбленностью. Это было любопытство хищника, почуявшего дичь. Это была похоть, чистая и неприкрытая, замешанная на желании обладать, контролировать, доказать самому себе, что даже этот маленький, светлый идол — всего лишь кусок мяса и костей. И он, Скарамучча, которому плевать на всё, сможет заполучить его, если захочет.