Личное Дело Кругловых

      Новость о свадьбе Круглова ударила точно в солнечное сплетение — так, что на секунду потемнело в глазах. Воздух вышибло, будто кто-то намеренно выбрал самое уязвимое место.       Так просто — зайти в её кабинет.       Так просто — произнести это.       Так просто — отказаться от женщины, которую добивался годами.       И даже не дрогнуть.       Полковник едва дождалась, когда за ним закроется дверь. И только тогда позволила себе сделать вдох — неровный, рваный. Ваза с алой розой полетела на пол раньше, чем она осознала движение. Стекло разлетелось, вода растеклась по поверхности, цветок беспомощно распластался среди осколков.       Легче не стало.       Гладкие стены кабинета словно давили, сжимались. Хотелось лезть по ним вверх, лишь бы не стоять в этом пространстве, где только что рухнуло что-то большее, чем просто служебная стабильность.       Когда зашла Валя, Рогозина уже стояла спиной к двери, сжимая кулаки так, что побелели пальцы. Попытка утешить прозвучала чуждо. Да и сама Галина не желала ни поддержки, ни сочувствия. Она справится. Всегда справлялась.       После прошлого «дружеского совета» между ними остался холодный осадок. Рогозина выстроила дистанцию — аккуратную, профессиональную. Личное больше не обсуждалось. Поэтому протянутая рука помощи была вежливо проигнорирована.       Слёзы выступили мгновенно — злые, обжигающие.       Бросил он не коллектив и работу, а меня — надрывно кричало глубоко в душе.       Забылась и не подумала, что ему это надоест и он найдет другую, которая сможет окружить любовью, заботой; будет ждать с работы домой; найдет женщину у которой он будет стоять на первом месте, а не навязанные стереотипы о должности; которая не будет отдавать приказы, а он не будет им подчиняться.       А сколько раз можно было ему отказывать, в конце концов, лимит себя исчерпал. А клин, как говориться, клином.       Доигралась в гордость, Галина Николаевна.       Полковник настолько привыкла, что заместитель всегда рядом, всегда под рукой, что кроме нее у него никого и нет, что забылась.       Ну, не могла же она ему признаться в том, что боится и уж явно не того, что станут неразлучниками. Да они уже были ими. Проводя дни вместе на работе, затем вместе ехали к кому-то на квартиру, проводили ночи, а иногда такой расклад складывался и в несколько суток подряд.       Было страшно менять жизнь.       Ещё страшнее — что слухи расползутся, дойдут до высших кабинетов. И тогда полетят не только разговоры — полетят погоны.       Но ведь столько лет — и ничего.       Может, там делают вид, что не замечают?       Может, отношения не мешают делу?       А может, генералу вообще всё равно?       Рагозина предпочитала быть с рядом с мужчиной, но при этом держать его на расстоянии.       Почетный статус любовницы ее же заместителя вполне устраивал… ну, до этого момента, разумеется. Совместные ночи ни к чему не обязывали, ничего не требовали и гарантировали не посягательство на личное пространство.       Но стоило потерять любящего человека, как все сомнения, страхи и лишнюю глупость разом выдуло из полковничьей головы.       Что за бред? — махнула головой Галина Николаевна.        Она слишком хорошо его знала. Знала, как он щурится, когда лжёт — и как никогда не умеет лгать ей до конца. Знала его упрямство, его тихую преданность, его терпение, растянутое на годы. И так же хорошо знала его чувства — не показные, не шумные, а тяжёлые, основательные, как фундамент.       И он, в свою очередь, знал её.       Знал, что Галя — колючая. Вредная. Упрямая до невозможности. Что уступить для неё — почти поражение. Что доверие она выдаёт по крупицам, будто подписывает секретный приказ. Даже ему — своему майору — ей было трудно открываться полностью.       Рогозина привыкла держать лицо. Держать дистанцию. Держать под контролем. Чувства — в том числе.       Но в последнее время товарищ полковник заметно изменилась. Стала мягче — почти незаметно для окружающих, но не для него. Позволяла себе короткие вспышки нежности: задержать ладонь на его руке чуть дольше обычного, коснуться плеча без служебной необходимости, улыбнуться — не официально, а по-настоящему.       Иногда — уткнуться лбом ему в грудь на несколько секунд, будто случайно.       Иногда — первой написать поздно ночью короткое: «Доехал?»       Мелочи.       Но для неё — шаги через пропасть.       И, может быть, именно поэтому новость о свадьбе резанула так глубоко. Потому что впервые она начала открываться — и в тот же момент показалось, что опоздала.        Нет, здесь явно что-то не так.        Галина смахнула слёзы, глубоко вдохнула и поднялась с белого кресла. Внутри уже не было паники — только холодная решимость.       Она не будет сидеть в кабинете и глотать горечь.       Она поедет в этот пансионат. Прямо сейчас. И выяснит всё — до последнего слова.       Потому что если самодовольный, нахальный майор решил разыграть спектакль — она разберёт его по ролям и заставит его пожалеть об этом.       А если нет…       Она хотя бы перестанет задыхаться от неизвестности.

***

      Рогозина, добравшись до дома, действовала почти на автомате. Открыла шкаф, наугад вытянула несколько вещей, бросила в чемодан, не всматриваясь — будто собиралась не в пансионат, а на срочный выезд. Мысли гудели, пальцы путались в ткани, а сердце стучало слишком громко для пустой квартиры.       Уже подъезжая к пансионату «Сказка», она вдруг ощутила, как весь запал испарился. Вместо решимости — липкое, неприятное сомнение. Машина замедлила ход сама собой.       Развернуться.       Уехать.       Сделать вид, что ничего не произошло.       Очевидно. И проще.       Но позволить себе такую роскошь, как страх, Галина Николаевна не могла. Не в её характере — отступать, когда решение принято. Тем более сейчас. Тем более — из-за него.       Она вышла из машины с тем же выражением лица, с каким входила на сложнейшие совещания. Заселилась почти механически. Поднялась по лестнице, ощущая, как внутри всё сжимается — не от усталости, от ожидания.       В номер вошла тихо, закрыла дверь и только тогда позволила себе выдохнуть.       Чемодан распахнулся с сухим щелчком. И тут её брови медленно поползли вверх.       Среди привычного «служебного» набора — строгих блузок и деловых костюмов — лежало платье насыщенного синего цвета. Глубокий оттенок, подчёркивающий глаза. Совсем не для планёрок и полевых работ. Да и комплект чёрного кружевного белья оказался внутри совершенно случайно.       — Не верю, что это собирала я… — осуждающе протянула Галина Николаевна, но уголок губ предательски дрогнул.       Она медленно достала платье, провела ладонью по ткани. Мягкое. Женственное. Не броня — а открытость.       — Не пойду же я за ним следить… — пробормотала она, будто оправдываясь перед самой собой.       Галина замерла.       Сам Бог велел, похоже…       Тяжело опустилась на край кровати, глядя на разложенные вещи.       Собравшись с мыслями, Рогозина достала из плотного пакета бутылку красного сухого вина. Крышка, к счастью, была закручивающейся — без лишних хлопот и штопора.       Она сделала глоток прямо из горлышка — непривычно, не по-полковничьи — исключительно для храбрости. Вино обожгло горло, но немного притупило дрожь внутри.       — А зачем ты сюда приехала, тогда? — тихо спросила себя.       Не для скандала. Не для сцены ревности в коридоре. И уж точно не для того, чтобы стоять под дверью, подслушивая.       Галя приехала, потому что ей было не всё равно.       Ну, хорошо. Она ревновала…       Не «чуть-чуть».       Совсем не чуть-чуть.       Это чувство оказалось неприятным — тягучим, липким, почти унизительным.       Рогозина привыкла контролировать всё: ситуацию, людей, себя. А вот ревность не поддавалась приказам. Она жила собственной жизнью, стягивая грудную клетку и подбрасывая в воображение картинки — одна другой ярче.       И да, ей было до безумия интересно посмотреть на его «невесту».       Какая она? Моложе? Мягче? Улыбчивее?       Та, которая умеет ждать?       Та, что не спорит, не колется, не держит дистанцию? Которая родит..?       Галя невольно усмехнулась.       Представляла эту женщину — ухоженную, лёгкую, возможно, с тихим голосом и правильными словами. Ту, рядом с которой Круглов не будет майором под командованием, а будет просто мужчиной.       И от этой мысли внутри неприятно кольнуло.       Рогозина подошла к окну, сделала ещё глоток вина. В стекле отражалась она сама — строгая, сдержанная, с напряжённой линией плеч.       — И что ты хочешь увидеть? — тихо произнесла она, обращаясь к отражению. — Что он счастлив?       Ответа не было.       Ей хотелось убедиться. Убедиться, что это правда. Что он действительно сделал выбор. Или — что это всего лишь очередная его многоходовка, о которой она снова не в курсе.       Но глубже, под всей логикой и рациональностью, жила совсем простая мысль: Он мой.       И, кажется, впервые в жизни она готова была это признать — хотя бы самой себе.       Вернулась обратно к платью. Подхватила его — будто боялась, что передумает, если задержится ещё на секунду. Ткань мягко скользнула по ладоням, холодная и послушная.       Скрылась в душе.       Горячая вода обрушилась на плечи, смывая дорожную пыль и остатки сомнений. Пар постепенно заполнил небольшое пространство, зеркало запотело, скрывая отражение — как будто давая ей редкую возможность побыть без звёзд на погонах, без жёсткого взгляда и выверенных решений.       Ей было важно не устроить сцену. Не доказать что-то ему или себе. Важно было понять — есть ли ещё между ними то, что стоит защищать.       Выключив воду, Галина на мгновение задержалась перед зеркалом. Провела полотенцем по стеклу, стирая пар. Оттуда на неё смотрела женщина — не начальница, не стратег, не человек, привыкший держать дистанцию, а женщина, которая приехала бороться.       Она надела кружевной комплект — медленно, без суеты. Словно напоминание самой себе, что она умеет быть другой.       Платье легло на тело мягко, подчёркивая линию плеч, изгиб талии.       Синий цвет делал взгляд глубже, холоднее — и одновременно теплее.       Рогозина задержалась у зеркала ещё на секунду. Поправила волосы, провела ладонью по ткани на бёдрах.       — Ну что, Галина Николаевна… — тихо сказала она своему отражению. — Посмотрим, кто там у него «невеста».       И в этом голосе уже не было растерянности. Только спокойная, упрямая решимость.

***

      Галина Николаевна поднялась в ресторан на втором этаже пансионата так, будто шла на служебное совещание. Спокойно. Ровно.       Зал встретил её мягким светом, тихим звоном посуды и негромкими голосами. Слишком уютно. Слишком спокойно.       Она выбрала место у барной стойки — не в центре зала, но и не в тени. Села, выпрямив спину, сложив руки на столешнице.       — Кофе, — произнесла коротко.       Горький аромат поднялся от чашки, но она почти не чувствовала вкуса. Время растягивалось, как густой сироп.        Секунды капали медленно, тяжело. В какой-то момент Рогозина перестала следить за ними — просто смотрела в пространство перед собой, слыша лишь собственное дыхание.       А потом в ресторан вошла пара.       Сначала — смех. Женский. Звонкий, довольный, лёгкий. Такой смех не знает сомнений. Он не прячется.       Галя лишь краем глаза уловила знакомую линию плеч, привычный поворот головы.       Его спину.       Он.       Не обернулась. Только чуть отвернула лицо, будто её куда больше интересовал блеск бокалов за стойкой.       Им принесли шампанское. Тонкий хрустальный звон разрезал воздух. Они о чём-то говорили — он чуть склонялся к спутнице, она улыбалась. Не натянуто. Искренне. Глядя на него так, словно весь мир сейчас сосредоточен в его лице.        Галя не слышала слов, но видела жесты. Видела, как та наклоняется ближе. Как касается его руки — естественно, будто имеет право.       И в какой-то момент Николай обернулся.       Сначала — случайно. Потом — уже осознанно.       Его взгляд нашёл женщину в синем платье у барной стойки.       Рогозина сидела неподвижно. Только пальцы на чашке едва заметно напряглись.       Женщина в синем платье у барной стойки действительно притягивала взгляд. Глубокий цвет подчёркивал её фигуру, оголённые плечи казались хрупкими — и в то же время недосягаемыми.       Она почувствовала, что он смотрит. Почувствовала — спиной, кожей.       Любопытство взяло верх и Галя обернулась…       И встретилась с его глазами.       Поперхнулся шампанским — неловко, почти мальчишески. Бокал дрогнул в руке. Взгляд — растерянный, застывший — больше не принадлежал женщине напротив.       Он принадлежал ей.       На секунду шум зала исчез. Остались только эти несколько метров между ними и то, как он смотрел — жадно, ошарашенно, будто не верил.       Галина Николаевна поняла: заметил. Узнал. И, кажется, забыл дышать.       Но она перевела взгляд.       Невеста.       Моложе — это бросалось в глаза сразу. Лицо без усталых теней, без следов бессонных ночей и служебных отчётов. Красивая — лёгкой, светлой красотой, не требующей внутренней брони. И обаятельная — из тех женщин, что умеют смеяться так, будто мир создан именно для этого мгновения.       Спутница смотрела на него постоянно. Не рассеянно, не вскользь — а прямо, открыто, с вниманием, которое не нужно заслуживать приказами или выдержкой. В её взгляде не было ни сомнений, ни осторожности. Только мягкая уверенность: он — её.       И от этого внутри что-то неприятно скрутило.       Не ревность — уже нет.       Что-то глубже. Грязнее.       Ощущение предательства.       Как будто он впустил в их пространство третьего.       Как будто позволил кому-то занять её место — даже если это всего лишь роль.       Галина соскользнула с высокого стула, не глядя больше в их сторону. Спина прямая. Шаги размеренные. Ни сцены. Ни слова.       И только тогда воздух в груди стал резким, как после удара.       Она поняла — слишком поздно поняла — что увидеть его рядом с другой оказалось больнее, чем услышать о свадьбе.

***

      Номер встретил её тишиной — не просто отсутствием звуков, а плотной, вязкой тишиной, в которой словно застывало всё живое. Темнота лежала тяжёлым покрывалом, заполняя углы, пряча очертания мебели, стирая границы пространства. Лишь редкие полосы уличного света, пробиваясь сквозь неплотно задвинутые шторы, лениво скользили по полу и стенам, как чужие, равнодушные свидетели.       Галина Николаевна закрыла за собой дверь чуть резче, чем собиралась. Щёлкнул замок — сухо, отрывисто. Словно поставил точку там, где она сама не решалась её поставить.       Сделала несколько шагов вглубь комнаты — и остановилась.       В груди стало тесно.       Слишком.       Воздух будто перестал двигаться, застрял где-то между вдохом и выдохом.       Вот так.       Мужчина, которому она — вопреки себе, вопреки здравому смыслу — всё же позволила приблизиться… не просто ушёл.       Он уничтожил.       Будучи в отношениях с ней, крутил роман на стороне.       Эта мысль не кричала — она медленно, холодно расползалась внутри, цепляясь за каждую уязвимую точку, прорастая колючими шипами в самых глубоких уголках души. Каждое воспоминание теперь казалось ложью: его взгляд, полный нежности; шёпот обещаний; прикосновения, которые она когда‑то считала особенными. Всё это было обманом.       Не разорвал их. Просто молча предал — и радостно заявил об этом в её же кабинете, на глазах у Тани — будто хотел унизить по максимуму.       Сердце будто разодрали на части. Стало настолько мерзко и тошно, что из груди вырвался душераздирающий стон — глухой, надломленный, почти животный. Рогозина сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы отметин. Боль в руках хоть немного отвлекала от той, что разрывала грудь изнутри.       Хотелось домой. Но поехать не могла — выпила. Алкоголь, который должен был расслабить, теперь казался ядом, усиливающим ощущение беспомощности.       Галина Николаевна сделала несколько шагов, почти на ощупь, и опустилась на край кровати. Взгляд бесцельно скользил по комнате, но ничего не видел — перед глазами стояли картинки: его улыбка, чужой смех, чьи‑то руки на его плече…       Как? Как я могла не заметить? Не почувствовать? Разве не было знаков?       Она всегда гордилась своей проницательностью, умением читать людей. Но себя она обманула сама — поверила в сказку, которую он сочинил для неё. Поверила, что для него она — центр вселенной, а не одна из многих.       В горле встал ком — горький, колючий, мешающий дышать.        В какой‑то момент стало всё равно: плакать или нет, чувствовать или оцепенеть. Боль была слишком огромной, чтобы с ней бороться.       Комната вокруг казалась чужой, враждебной. Стены давили, воздух стал густым и тяжёлым. Галина обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шёл изнутри — от осознания, что тот, кому она отдала часть себя, просто выбросил эти чувства, как ненужную вещь.       Я ему доверяла…       Тишина номера больше не была просто тишиной. Она стала свидетельницей её поражения, её слабости, её разбитого сердца. И в этой тишине Галина Николаевна впервые за долгие годы почувствовала себя по‑настоящему одинокой.       Закусила губу до боли.       Слёзы сорвались быстро, почти раздражённо, словно она злилась даже на них. Скользнули по щекам и впитались в ткань платья, оставляя тёмные, неровные пятна на насыщенном синем.       Секунда — и с неё словно сорвали внешнюю броню. Она резко стянула платье, ткань мягко скользнула по коже и упала на пол бесформенной синей лужей. Ещё недавно оно казалось оружием. Теперь — насмешкой.       Метнулась к комоду, на котором стояла бутылка. Пальцы чуть дрогнули, когда она поднесла горлышко к губам. Вино оказалось терпким, холодным, слишком живым на фоне её застывших мыслей. Глоток обжёг, но не согрел.       В груди всё ещё стояло то же чувство — вязкое, неприятное, как след от чужих пальцев.       Медленно выдохнула, отставила бутылку и накинула лёгкую ночную сорочку. Тонкая ткань легла на плечи почти невесомо, делая её неожиданно беззащитной — не полковником, не начальницей, а просто женщиной, оставшейся наедине со своими мыслями.       Кровать приняла её мягко. Рогозина легла на спину, уставившись в потолок. Тени от уличного фонаря медленно скользили по белой поверхности, будто время всё-таки продолжало идти — без неё.       Закрыла глаза.       Но перед внутренним взглядом снова возник зал ресторана. Его взгляд. Чужая рука на его запястье. Чужая улыбка — адресованная ему.       Галина Николаевна резко перевернулась на бок, подтянув к себе одеяло, словно пытаясь отгородиться от собственных мыслей.       Тишина в номере больше не была спокойной.       Она давила.       Постепенно мысли с трудом, но начали стихать — возможно, вино помогло: оно приглушило острые края боли, сделало эмоции чуть более размытыми, словно посмотрел на мир сквозь запотевшее стекло.       Снова всплыл образ ресторана. Его взгляд…       Взгляд. Его взгляд. Коля всегда смотрел на неё с той любовью и нежностью, что подделать было невозможно — глаза же не врут? В них читалось всё: тепло, забота, восхищение, тихое счастье от одного её присутствия рядом. Это было в мелочах: как он ловил её взгляд через стол, как чуть заметно улыбался уголками губ, как задерживал взгляд на её лице дольше обычного — будто хотел запомнить каждую черту.       Ну, не может мужчина, который столько лет дарил ей ласку, терпеливо учил любить, раскрывать себя, шаг за шагом снимая броню сдержанности, просто взять и выкинуть её из своей жизни, как ненужную вещь. Не может человек, чьи прикосновения были такими бережными, чьи слова — такими искренними, вдруг оказаться лжецом.       Галина нахмурилась, будто пытаясь восстановить всё до мельчайших деталей.       Его взгляд… Он ведь не смотрел на невесту так. Не было в нём ни мягкости, ни той глубины, к которой она привыкла. Коля был сдержан. Отстранён. Словно находился рядом — но не был там полностью. С ней он никогда таким не был. С ней он… чувствовал.        Эта мысль прозвучала почти уверенно.       Но тут же — вторая.       Холодная. Жёсткая.       А может, ты просто хочешь в это верить?       Рогозина резко открыла глаза.       Тишина снова сдавила виски.       Может, ты сейчас цепляешься за детали?       Выбирает только то, что удобно?       Искажает, подгоняет — лишь бы не признать правду?       Потому что проще поверить, что он не такой…       чем признать, что она ошиблась. Что всё это время она была не единственной.       Или — что Коля просто выбрал другую.       Сердце болезненно сжалось.       И теперь она не знала, что хуже: что он предал — или что она готова оправдать его любой ценой.       В тишине номера её дыхание постепенно выравнивалось, а мысли, хоть и оставались тяжёлыми, уже не метались так отчаянно. Где‑то глубоко внутри теплилась слабая, почти призрачная надежда — надежда, что всё ещё можно объяснить. Что Николай не тот, за кого она его на мгновение приняла. Что их история ещё не закончена.

***

      Круглов поднялся в номер вместе с невестой. Она болтала без умолку, легко и задорно, словно весь мир принадлежал только ей, а он — лишь фоном для её настроения. Но Николай Петрович уже давно не слушал слов. Мысли, чувства, внимание — всё было занято другой женщиной. Женщиной, которая не выходила из его головы и сердца.       — Коля? — протянула она игриво, приподнимая ворот рубашки к себе, чуть наклоняясь ближе.       Моргнул, словно возвращаясь из глубины своих мыслей.       — Прости… задумался, — попытался улыбнуться, но улыбка вышла тусклой, словно отражение в мутном стекле.       — Надеюсь, обо мне, — произнесла она кокетливо, улыбаясь и тут же целуя его в губы. — Я в душ.       Дверь ванной мягко закрылась, и шум струящейся воды заполнил комнату.       Николай Петрович замер на секунду, а затем почти машинально провёл ладонью по губам, стирая чужой след. Движение вышло резким, будто отмахнулся от чего-то липкого.       Не мог просто стоять в стороне, зная, что где-то в одном из номеров его женщина, его Галина, лежит совсем одна, окружённая тишиной и своими мыслями. И хуже всего — она уже наверняка надумала себе всевозможное, придумывала самые страшные сценарии, как это обычно бывает с женщиной, которой важно доверять, но которой пришлось терпеть молчание.       Да, Круглов уже всё испортил. Ввалившись в её кабинет с этой новостью, он оставил после себя хаос, который сама Галя успела дополнить собственными мыслями, домыслами и внутренними драмами. Она дорисовала то, чего не было, представила то, чего не могло быть, и в итоге её мир, казалось, рассыпался на тысячи осколков за одну секунду.       Идиот.        Что сейчас чувствует эта женщина?        В груди Галины Николаевны клубилась целая буря противоречивых эмоций — словно вихрь, подхватывающий и швыряющий в лицо осколки воспоминаний. Боль, обида, едва уловимая надежда и — вопреки всему — всё ещё живая, упрямая любовь, которая никак не желала угаснуть. Она чувствовала себя так, будто стояла на краю обрыва: один шаг — и падение в бездну окончательного разочарования, другой — шанс дать всему ещё один шанс.       По своей глупости Круглов только что потерял всё, что у него было. А это была любовь женщины, которую заслужить было почти невозможно — редкая, драгоценная, выстраданная годами недосказанностей и робких взглядов. Любовь, которую он, кажется, так и не научился ценить по‑настоящему.       Любовь, к которой он шёл так долго… и которую, кажется, так и не научился по-настоящему ценить.       И всё — из-за глупости.       Из-за этой мужской, упрямой, почти детской попытки «проучить». Подтолкнуть. Встряхнуть. Заставить её сделать шаг. Показать ей — что она может потерять.       Но не учёл одного. Что она — не из тех, кто бросается вдогонку. Не из тех, кто умоляет. Не из тех, кто ломается под давлением.       Она — закрывается.       И вместо того, чтобы сократить дистанцию, он сделал её бесконечной.       Оставил её одну. Один на один с её гордостью. Со страхами, о которых она никогда не скажет вслух. С этой тихой, разрушающей мыслью — что он выбрал не её.       — Господи, какой же дурак, — Николай Петрович поднял глаза к потолку, устало проведя ладонью по лицу. Жест вышел каким‑то отчаянным, почти беспомощным. — Надо было больничный оформить, а не… — он вновь тяжело выдохнул, словно воздух вдруг стал слишком тяжёлым для дыхания.       Внезапно в глазах вспыхнула искра озарения — он вспомнил. Резко, почти судорожно, кинулся к своему запасному телефону тот самый, который взял «на всякий случай». Основной был под контролем, под прослушкой — слишком опасно.       Один из четырёх сохранённых номеров принадлежал его начальнице. Круглов вышел из номера, на ходу нажимая кнопку вызова. Сердце билось где‑то в горле, отсчитывая долгие секунды ожидания.       Гудки тянулись мучительно долго, словно издеваясь над его нервами. Затем звонок сбросили. Майор сжал зубы и повторил попытку. Ещё раз. И ещё — только на третий раз на том конце ответили.       — Полковник Рогозина, — недовольно отозвался её голос в трубке.       Холодный. Колючий. Такой, каким она всегда становилась, когда пыталась спрятать настоящие чувства.       Николай на секунду прикрыл глаза.       — Галь, нам нужно…       Договорить он не успел.       — Круглов, ты совсем стыд потерял? — резко оборвала она. В голосе зазвенело раздражение. — У тебя часы не работают? Или скучно стало?       Николай  тихо выдохнул. Узнал этот тон — начальственный, колкий, почти язвительный. Когда Галина Николаевна злилась, она начинала говорить именно так: быстро, резко, будто расстреливая словами.       — Ну-ка стоп, — спокойно, но твёрдо перебил её Круглов.       Он даже не стал извиняться или объясняться.       — Я буду ждать тебя на тропинке внизу. На той, что ведёт в лес. Через час.       На том конце повисла короткая пауза.       — Я переоделась и легла спать. Одеваться обратно не буду, — отрезала она упрямо, почти по-детски. И тут же добавила с новой порцией колкости: — И что это вообще за номер такой — чужой телефон? Решил меня в роли любовницы оставить?       Николай едва заметно усмехнулся. Вот теперь он точно её узнал. Та самая Рогозина: упрямая, язвительная, ревнивая — и до боли родная.       — Я жду тебя, — спокойно повторил он. Голос стал ниже.       — Не придёшь — тогда я убью администратора, найду твой номер, приду и скажу, что всё так и было.       Короткая пауза.       Майор почти видел, как она сейчас сверлит телефон своим фирменным полковничьим взглядом.       И прежде чем она успела ответить — отключился.       Связь оборвалась.       Галина Николаевна долго смотрела на телефон, по которому только что говорила со своим заместителем. Экран тускло светился в полумраке комнаты, отражая её лицо — напряжённое, усталое, растерянное.       Пальцы всё ещё сжимали аппарат, хотя разговор давно закончился.       Первым порывом было швырнуть его куда-нибудь в сторону.       К чёрту. Всё к чёрту.       Лечь, закрыть глаза и просто уснуть — вычеркнуть этот день из памяти.       Тем более после половины бутылки вина, выпитой на пустой желудок, тело уже предательски тянуло вниз, в тяжёлую, спасительную дремоту.       Действительно поддалась этому желанию.       Уронила телефон рядом, почти рухнула на подушку и закуталась в одеяло, словно в кокон, пытаясь отгородиться от всего происходящего.       — Исключительный идиот… — пробормотала она в подушку.       Тело уже начинало расслабляться, мысли постепенно расплывались, и на несколько секунд ей даже показалось, что сон всё-таки придёт.       Но одна деталь не давала покоя.       Маленькая. Почти незаметная.       Коля звонил с другого телефона.       Мысль всплыла неожиданно — и мгновенно разрушила ту зыбкую тишину, что только начала складываться в голове.       Галина открыла глаза.       Темнота комнаты больше не казалась спокойной.       Почему он звонил с него?       Зачем?       Женщина медленно перевернулась на спину, уставившись в потолок.       Что вообще происходит?..       Если всё так просто — если он действительно счастлив со своей невестой, если всё решено — зачем тогда этот звонок?       Зачем эта встреча?       Зачем…       Рогозина резко выдохнула. И вдруг поняла.       А ведь она приехала сюда именно за этим.       За ответами.       И если уж судьба сама протянула ей ниточку — глупо было бы сделать вид, что её нет.

***

      Николай Петрович вернулся в номер, и запрятал телефон в свой чемодан. И как раз в это время невеста вышла из ванной, вода ещё блестела на её коже, волосы липли к плечам. Она скользнула к нему почти бесшумно, лёгким, уверенным шагом, и губами коснулась его шеи. Тепло и аромат её тела мгновенно заполнили пространство.       Он дернулся, обернувшись, и увидел её почти полностью обнажённой, слишком близко, слишком вызывающе. Пальцы её настойчиво забрались под рубашку, скользили по телу, словно проверяя, где можно проникнуть.       — Ну, Коля… — голос звучал кокетливо, но с оттенком обиды. — Мы почти женаты. Хватит этих глупостей. Ты со мной не спишь с момента знакомства.       Она сделала шаг ближе, пальцы мягко, но намеренно скользнули по его груди, потом спустились ниже, к поясу брюк, словно проверяя его сопротивление. Её тело было провокацией — открытой, игривой, уверенной.       Закрыл глаза на секунду.       Почти женаты.       Слова звучали как приговор, который он сам себе подписал.       — Это не глупости, — тихо произнёс он, не глядя на неё. — Просто… не время.       И не с тобой.       Последние слова майор, разумеется, не сказал вслух.       Невеста не отступила. Шагнула ближе, почти прижимаясь к нему всем телом — тёплым, влажным после душа. Тонкая ткань едва прикрывала кожу, скорее подчёркивая, чем скрывая. Пальцы скользнули выше, уверенно, изучающе, будто проверяя его реакцию.       — Не время? — переспросила «невеста» с лёгкой усмешкой. — Коля, ты меня избегаешь.       Её ладонь легла ему на грудь, медленно провела вниз, задержалась на поясе брюк. Движения были нарочито неторопливыми, провокационными — как у женщины, привыкшей, что ей не отказывают.       Перед глазами Николая вспыхнул образ: синее платье, плавные линии её тела, блестящие глаза — упрямые, гордые, вредные. Начальница. Его женщина. И сейчас она одна. Одного этого достаточно, чтобы перевернуть любые доводы, рассыпать все оправдания.       Круглов мягко, но твёрдо перехватил её запястье. Не резко, без насилия, просто с такой силой, чтобы удержать.       — Хватит, — тихо, но с решимостью отрезал Николай, делая шаг назад.        Заметил, как она хлопнула глазами, будто от неожиданности.       Но понимал, что сейчас любая ошибка может сорвать операцию, разрушить всё. И его голос смягчился, в нём появилась забота.       — Я к тому, что… — пробормотал он, осторожно коснувшись её головы рукой, чтобы придать словам тепло. — Я принял это решение и не хочу его нарушать. Давай… спать.       Едва заметно коснулся щёки губами — лёгкий поцелуй, больше жест, чем страсть.       Невеста вздохнула, тихо покачала головой, а затем, словно сдавшись, забралась под одеяло. Николай улёгся рядом, оставляя между ними пространство, стараясь сохранить дистанцию. Ещё и отвернулся от неё.       Мысленно считал секунды до назначенного времени.        Мужчина, ворочался каждые две минуты. Да и как тут можно лежать спокойно, когда за ним сюда приехала сама Галина Николаевна и Николай хотел её безумно увидеть и объясниться. Ладно, хотя поговорить. Попробовать.        Женщина возле уже спала, завернувшись в одеяло.        Поднялся с постели. Оделся и вышел.       Свежий лесной воздух ударил в голову. Легче не стало. Наоборот перед ним вспыхнули её глаза, которые горели бесконечной обидой и не пониманием.        Как вообще догадался прийти к ней и вывалить такое женщине, которую так долго добивался? Она же больше не поверит не то, что ему, вообще всем. Майор же буквально предал её. И что должна подумать Галя, когда было всё нормально в их отношениях и тут он выдает, что мало того, что нашел другую, так ещё и женится на ней?        Круглов шёл по узкой тропинке, почти не замечая ни хруста льда под ногами, ни сырого холода ночного воздуха. Мысли его были заняты только одним — разговором, который должен был состояться.       Должен был объясниться.       Спокойно. Чётко. Так, чтобы она поверила. Чтобы поняла наконец: единственная женщина в его сердце — она. Его начальница. Его Галя.       Ему хотелось рассказать ей всё. Каждую деталь этой чёртовой операции. Объяснить, почему он вынужден играть роль чужого жениха. Сказать, как он сам ненавидел этот момент, когда ввалился в её кабинет с этой новостью.        Но мысль оборвалась почти сразу. Николай резко одёрнул себя.       Нельзя.       Сейчас — нельзя.       Майор стиснул зубы, чувствуя, как внутри поднимается раздражение — на обстоятельства, на себя, на эту проклятую ситуацию.       Как бы это ни звучало, но одно только присутствие Рогозиной здесь, в этом пансионате, уже ставило под угрозу всю операцию.       Он и так чуть всё не испортил. Когда слишком резко оттолкнул «невесту». Слишком холодно. Слишком явно. Тогда она только обиделась… но если это повторится ещё раз — она начнёт думать.       А если начнёт думать — операция полетит к чёрту.       Нет. Галю нужно уговорить уехать. Вернуться домой. В Москву. И дождаться его там.       А уже потом — когда всё закончится, когда этот фарс будет закрыт — он расскажет ей всё. Нормально. Без недомолвок. Без чужих ушей.       Сейчас же ему нужно было только одно — убедить её.       Что волноваться не о чем.       Что всё под контролем.       Что кроме неё в его голове никого нет.       Он как раз обдумывал, как начать этот разговор, когда его размышления резко оборвал испуганный женский голос за спиной:       — Боже, как скользко!       Крик прозвучал неожиданно — почти визгливо.       Круглов резко обернулся.       И едва успел среагировать.       Рогозина буквально влетела в него.       Лёд под ногами и крутой склон сыграли злую шутку — её нога поехала, равновесие исчезло, и в следующую секунду она уже падала прямо на него.       Он машинально подхватил её.       Руки сами сомкнулись вокруг её тела, удерживая, не давая сорваться вниз по склону.       На мгновение всё замерло.       Николай Петрович тяжело дышал — прямо ей в висок, ощущая тепло её кожи сквозь холод ночи.       Галина зажмурилась в момент падения, но теперь резко распахнула глаза и вскинула их на него — растерянные, вспыхнувшие злостью и смущением одновременно.       — Всё в порядке. Ты не ушиблась? — тихо произнёс мужчина, не сразу отпуская её. Его руки на миг задержались на её талии.       Полковник тут же опомнилась.       Её ладони резко упёрлись в его плечи. Толчок был быстрым, почти резким — будто она обожглась этим неожиданным прикосновением.       — Чего хотел? — слишком грубо оборвала его начальница ФЭС.        Николай усмехнулся, пристально глядя на Рогозину.        — Что ты здесь делаешь?        — В данный момент воздухом дышу. — съязвила та. — Благодаря тебе.        —  Что ты делаешь в пансионате? — уточнил он.        — Случайность. Решила выбраться в кое-то веки. — пыталась оправдаться Галина Николаевна.        Не поверил. Кончено, не поверил. Особенно после того, как на последнем слове дрогнул её голос и как отвела глаза.        — Галь. — чётко произнес майор. — Пожалуйста, поверь. Тебе не о чем переживать… поезжай домой.        Рогозину передёрнуло. Казалось, эти слова зацепили её ещё сильнее.        — Почему я вообще должна переживать из‑за этого? — резко бросила Галина, и её голос дрогнул, выдавая куда больше, чем она хотела показать. — Мы ничего не обещали друг другу. И вообще, я сама в состоянии решать, что мне делать.       Николай сделал шаг ближе, но не коснулся её — лишь внимательно следил за выражением лица, ловя каждую тень эмоций.       — Я знаю, что ты можешь решать сама, — спокойно произнёс он. — И я это уважаю. Но сейчас… — запнулся, подбирая слова. — Сейчас всё не так просто, как кажется.       — Что ещё за загадки? — Галина вскинула подбородок, пытаясь вернуть себе привычную властность. — Ты либо говоришь прямо, либо я разворачиваюсь и ухожу.       — Поезжай домой, — повторил Николай, глядя ей прямо в глаза. — Так будет лучше для тебя. Для нас обоих.       — Лучше для кого? Для тебя? Чтобы твоя совесть спала спокойно? — в её голосе прозвучала горечь, которую она тщетно пыталась скрыть за иронией.       — Для тебя, — твёрдо ответил он. — Здесь… здесь всё сложнее, чем ты думаешь. Я не могу сейчас рассказать всего, но поверь — всё не так, как ты думаешь.        Внутри боролись два чувства: обида, годами научавшая её не доверять, и что‑то более древнее, глубинное — вера в этого человека, который столько раз доказывал, что может быть надёжным.       — Сама придумала. Конечно. — хмыкнула начальница. — Ещё обвини меня во всём!        — Галь, пожалуйста. Доверься мне хотя бы раз. Поезжай в Москву. Я всё объясню, когда вернусь. Обещаю.        Сделал паузу и добавил:       — Я не хочу, чтобы ты оказалась втянута в то, что тебя не касается.       Рогозина вскинула на него испытывающий взгляд. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а губы дрогнули, будто она собиралась сказать что‑то резкое — и передумала.       — Круглов, я больше не намерена говорить с тобой! — произнесла она, но голос прозвучал слабее, чем хотелось бы.       — Я сейчас провожу тебя до номера, соберу вещи и отправлю домой! — твёрдо перебил её майор.        — Ну, пока что еще я твоя начальница, а не наоборот! — с иронией заметила Галина, пытаясь перевести стрелки.        — Я тут в отпуске, а ты по личному делу, так что решать за нас буду я, потому что я мужчина, мне виднее. — его голос не терпел возражений.       — Да уж, дурацкая ситуация. Зачем я вообще сюда приехала? — обреченно выдохнула полковник, мысленно ругая себя за столь безрассудный и показательный поступок. Но на то, что она примчится к нему в пансионат, не рассчитывал даже сам Майор.       — Потом поговорим, когда я выйду на работу. — поспешил прервать угрызения совести своей начальницы и схватив ее за локоть, нетерпеливо утянул в сторону входной двери.