Личное Дело Кругловых

      Внутри очень удачно отключили свет. Телефон не работал и связаться с ресепшен не было возможности. Пришлось идти туда лично. Галина даже представлять не хотела, чтобы было, если бы она не услышала шорох снаружи и не пошла на звук. Невидимая ниточка повела ее разведать происходящие и спасти своего заместителя от нападения.        Теперь Рогозина сидела рядом с ним, прямо на холодном полу, почти не чувствуя ни холода, ни неудобства.       Её пальцы крепко сжимали его предплечье — сильнее, чем нужно. Будто проверяя: здесь. Живой.       Николай Петрович тяжело дышал, пытаясь восстановить ритм. На виске проступила испарина, дыхание было рваным, но взгляд — уже осмысленным. Живым.       — Галя… нам нужно поговорить, — произнёс он, переведя на неё глаза.       Настойчиво. Без привычной иронии. Больше не хотел откладывать.       Ни до утра.       Ни до Москвы.       Галина коротко выдохнула, будто проглатывая собственные эмоции, и первой поднялась, потянув его за собой.       — Встанешь? — тихо.       Кивнул.       Дальше они шли молча.       Тесный коридор, приглушённый свет аварийных ламп, глухие шаги по ковровому покрытию — всё это будто существовало отдельно от них.       Круглов шёл рядом, но мысленно был далеко. Он перебирал слова, отбрасывал, снова собирал — пытался найти ту единственную формулировку, которая не разрушит всё окончательно.       Сказать правду — нельзя.       Солгать — тоже нельзя.       И между этими двумя невозможностями нужно было удержать её.       Когда они дошли до номера, Галина открыла дверь первой.       Тишина встретила их снова — густая, настороженная.       Щёлкнул замок.       И в ту же секунду Круглов решительно сократил расстояние между ними — шагнул вперёд, словно больше не собирался ни отступать, ни ждать.       Но не успел.       — Чего ты хочешь от меня? — процедила Галина, резко, сдерживая дрожь в голосе. — Коля, у тебя свадьба. А ты стоишь в моём номере… и бегаешь за мной. Это даже не странно — это… — она запнулась, подбирая слово. — Непорядочно.       Короткая пауза.       Тяжёлая.       — Оказывается… я совсем тебя не знаю.       Эти слова ударили сильнее, чем всё остальное.       И в этот момент у Круглова будто что-то сорвалось внутри. Все доводы, вся осторожность, все установки — молчать, держать дистанцию, не раскрывать — полетели к чёрту.       Коля смотрел на неё.       На женщину, которая уже успела поверить в худшее.       Которая решила, что он предал. Что он просто вычеркнул её из своей жизни — легко, почти равнодушно.       На женщину, которую этот день буквально вывернул наизнанку. Которая, несмотря ни на что… приехала за ним.       — Галя… — он дёрнулся вперёд и, не давая ей отступить, обхватил её за предплечья, притянул к себе.       Слишком близко. Уткнулся носом в её висок, жадно вдыхая — будто проверяя, что она здесь, рядом.       — Галочка… это всё ложь, — выдохнул он глухо, почти с надрывом. — Свадьба… этот отпуск… эта «невеста» — всё липа. Это задание.       Слова срывались быстро, неровно — он будто боялся, что если остановится, то уже не сможет договорить.       — Она для меня ничего не значит. Совсем. Это просто работа…       Но смысл сказанного не сразу дошёл до неё.       Словно проскользнул мимо.       Рогозина отстранилась, недоверчиво сощурив глаза. Взгляд стал жёстким, почти холодным.       — Задание? — повторила начальница, и в голосе прозвучало не столько понимание, сколько ошеломление. — Какое ещё задание, Круглов? Жениться против воли? Или… — губы дрогнули в кривой усмешке. — Это у вас теперь такие развлечения? На спор?       — Галя, солнце… — торопливо покачал головой, не отпуская её взгляда. — Я дал подписку. Я вообще не должен был тебе этого говорить… но…       Майор осёкся, на секунду прикрыв глаза, будто сам понимал, какую черту сейчас переступает.       — Но не могу наблюдать, что ты думаешь, что я…       Не договорил.       — Подписку? — она вскинула бровь, и в её голосе теперь было уже не только недоверие, но и настоящее удивление. — Кому?       Круглов на секунду замолчал.       А потом тихо, почти выдохом:       — ФСБ.       И в комнате будто стало ещё тише.       Мда, Галина Николаевна вновь ощутила привкус какого это чувствовать себя идиоткой. Скинуть руководство конторы на Майского и самой примчаться выяснять, что за невеста у ее зама, а как итог, узнать, что это все спектакль — верх абсурда. Радовало только то, что их свадьба — фикция, и от этого становилось как-то легче. Будто целый булыжник упал с плеч. И дело оказалось совсем не в однообразии и не умении готовить.       — Почему меня не поставили в известность… как твоего начальника? — её голос прозвучал тише, но в нём уже проступала сталь. — Я могла своим визитом всё испортить.       Николай криво усмехнулся, устало, почти виновато.       — Видимо, никто и предположить не мог, что ты… действительно приедешь.       Короткая пауза.       — И нельзя было говорить тебе это. Ты же сама понимаешь…       Понимала.       Но это не мешало злиться.       Рогозина нахмурилась, осмысливая услышанное — и вдруг резко вскинула голову, вперив в него жёсткий, почти беспощадный взгляд. Дёрнудась, вырываясь из его рук.       — Круглов, как же это низко! Не стыдно пудрить мозги девчонке? Как ты мог вообще пойти на это? Это отвратительно!        Дёрнулся.       Реакция — мгновенная, почти болезненная.       — Они мне выбора не оставили! — незамедлительно с живостью воскликнул Николай.       — Да-а? — раздраженно протянула Галя. — Это, что же они такое на кон поставили, что ты подписался на это, а? — полковник недовольно сощурила глаза, тем самым еще больше показывая свое возмущение.       Майор вдруг вскинулся, словно его самого накрыло этим признанием.       — Да тебя они поставили на кон! Те-бя! — не задумываясь безумным голосом выдал мужчина, вскакивая с кровати.       Галина Николаевна дернулась назад от такого порыва, растерянно хлопая ресницами.       — М-меня? — вдруг весь запал испарился.       — Да, Галя, тебя! — уже не сдерживаясь, продолжал Круглов. —  Я хотел отказаться, но они четко дали понять, что впутают тебя в это дело!        Провёл рукой по лицу, тяжело выдыхая.       — Отправят в психушку. К нему. К этому… — сжал челюсть. — Шизофренику.       Голос стал ниже. Жёстче.       — И ты лучше меня знаешь, чем бы это закончилось.       Тишина после его слов повисла тяжёлая. Почти невыносимая.       — Я не мог этого допустить, — уже тише добавил он. — Просто… не мог.       Наконец, Николай в полумраке обратил внимание на растерянную начальницу. В едва заметном лунном свете блистели ее глаза, в которых читалась целая буря эмоций — страх, надежда, неуверенность.        Напугал.        Никто и никогда не смел повышать на нее голос и так разговаривать. Галина стояла неподвижно, словно застывшая статуя.       Полковник молчала. Майор тут же опомнился, в миг сократил расстояние между ними, обхватывая ее хрупкие плечи руками, несильно сжимая их. Этот жест был таким простым, но в нём было столько тепла и заботы, что даже воздух вокруг них стал казаться более плотным.       — Галя, пойми, я не мог поступить по-другому. Я не мог прикрываться тобой. — уже спокойно, но твердо заявил заместитель; голос его был низким и хриплым, будто бы прошедшим через тысячи испытаний.        Он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь передать всю глубину своих чувств.        — И речи быть не могло о том, чтобы отдать тебя им на растерзания. — слова, произнесённые с такой уверенностью, словно резали воздух, заставили Галю вздрогнуть.        Николай тут же прижал к своей груди ошеломлённую женщину, чувствуя, как её тело поддаётся его объятиям. Он знал, что это было рискованно — рассказать ей всё — но больше не мог оставаться в стороне. Его рука медленно скользнула по её плечу, затем по шее и, наконец, коснулась её головы. Бережно поглаживая по каштановым мягким волосам.       Вопреки своей гордости, Рогозина не отстранилась, а наоборот прижалась еще сильнее, уткнувшись носом в мужское плечо, обхватывая руками сзади его спину. Женщина силой зажмурила глаза, чувствуя желанное чужое тепло, вытесняющее внутренний озноб, и вдыхая древесный парфюм, ощущая, как сердце одновременно стучит в горле и успокаивается. И вот он опять взял весь удар на себя, защищая ее. Ну, вот, что тебе еще нужно?       — Зачем нужен был весь этот цирк в кабинете?.. — тихо, устало выдохнула Галина, почти не поднимая головы. Голос глухо утонул в ткани его свитера, в которую она упрямо уткнулась, будто пряча и лицо, и слёзы, и всю свою нелепую, слишком живую боль.       Впервые — не скрывая.       Не пряча за привычной холодностью ни обиду, ни ревность, ни этот почти унизительный страх потерять его.       Видимо, новость о несуществующей свадьбе всё-таки слишком сильно ударила.       Круглов медленно перебирал пальцами её волосы — мягкие, шелковистые, такие родные — и вдруг с какой-то почти мальчишеской виноватой усмешкой выдохнул:       — Извини… Не смог отказать себе в маленьком удовольствии — посмотреть на твою реакцию.       Галина мгновенно вскинула голову. В её глазах вспыхнуло всё сразу — злость, обида, неверие.       — Посмотреть? На реакцию?! — голос сорвался выше. — Да как ты мог?!       Удар по плечу вышел не сильным, но очень настоящим — от души.       Слёзы мгновенно подступили к глазам, предательски горячие, но полковник упрямо не позволила им пролиться.        Галя дёрнулась, пытаясь вырваться из его рук, но Круглов только крепче удержал её.       Не силой — настойчивостью.       Сейчас её накрывала уже не злость. Обида.       Та самая, от которой внутри всё сжимается и становится почти физически больно.       — Милая… прости. Прости меня, — уже без улыбки, серьёзно, тихо. — Я понял, как сильно тебя задел. Сразу понял. Но было уже поздно… и я решил, что объясню всё в Москве. Спокойно. Нормально. Я просто не ожидал, что ты приедешь…       — Да потому что я дура! — почти выкрикнула Галина, упираясь ладонями ему в плечи. — Полная дура!       — Нет, — мягко, почти шёпотом возразил он, притягивая её обратно к себе. — Ты не дура.       Его ладонь легла ей на затылок, прижимая ближе.       — Ты обижена. Ты злишься на меня. И ты имеешь на это полное право.       Майор коснулся губами её лба. Потом виска.       Ещё раз.       — Это я дурак.       Поцелуи сыпались тихо, упрямо, будто он действительно пытался ими загладить всё сказанное.       — Да ты хоть знаешь, что я чувствовала?! — снова вспыхнула она, вскинув голову, когда его пальцы продолжали успокаивающе гладить её по спине.       — Представляю… — его голос стал ещё тише, почти обволакивающим. — И от этого мне только хуже. Прости, родная.       Круглов продолжал целовать её — медленно, осторожно спускаясь ниже. Щека. Скулы. Уголок губ.       Ладони мягко обхватили её лицо, заставляя поднять взгляд. И тогда он коснулся её губ. Не жадно. Не требовательно. Почти осторожно.       Как будто спрашивал разрешения.       Галина замерла.       На секунду.       На одно короткое мгновение снова позволила себе раствориться в этом — в знакомом тепле, в его запахе, в ощущении дома, которое почему-то всегда было связано именно с ним.       Даже подалась навстречу.       Но реальность настигла мгновенно. Резко. Больно.       Рогозина тут же ударила его в плечо, вырвалась из его рук и отступила.       Подальше. Будто от огня.       Опустилась на край кресла и закрыла лицо ладонями.       Молчание длилось несколько секунд.       А потом — почти с отчаянием:       — Как ты мог?..       Голос дрогнул.       — Как ты мог спать с ней?.. И при этом быть со мной?       Каждое слово давалось тяжело. Будто через силу.       — Как ты мог мне… — голос сорвался, и в тишине отчётливо прозвучал сдержанный всхлип. — Спать с ней… а потом ложиться ко мне…       Галя резко опустила руки, и в её глазах было столько боли, что у него внутри всё сжалось.       — Я ненавижу тебя.       Круглов дёрнулся, словно его окатило ледяной водой. Он тут же ринулся к начальнице, опустившись на колени перед ней, обнял её ноги, целуя.        — Галя, Галя, да ты чего? — ласково начал майор. — Милая, да я не спал с ней… — тут же выдал он. — У меня же ты есть. Галенька моя.        Замерла, услышав слова эти.        — Как можно променять свою королеву на вот… — запнулся. — Неё.        Его руки мгновенно переместились на её скулы.        — Моя прекрасная… — чуть приподнялся, целуя в щёку.        Николай обхватил начальницу за талию, поднимая её, та поддалась, не отрывая ладоней от лица. Мужчина сел сам на кресло и усадил начальницу на колени, та даже позволила себе такую вольность.        — Галь, пожалуйста, верь мне… — тихо и настойчиво. Майор прижал её тело к себе и гладил её по спине и волосам.        Слушала его. Всхлипнув, оторвала руки от лица, скашивая красные глаза на заместителя. Она была слишком близко к нему. Его глаза блистали. Не отводил. Не бегал.        — Она лишь задание… мне нужно было её влюбить в себя… — пытался дальше оправдать себя. — Дальше поцелуев я её не пускал…        — Посмотрите-ка! — съерничала  начальница. — Не пускал! Надо же! Снизошёл. Спасибо!        Рогозина ударила его в грудь вновь — не сильно, но ощутимо, — и соскочила с его колен, порывисто отступая к комоду. Резким движением схватила бокал с вином, сделала жадный глоток, пытаясь унять внутреннюю дрожь, и облокотилась на мебель, чуть развернувшись вполоборота. Пальцы невольно сжали край столешницы — костяшки побелели.       Майор поднялся следом за ней, плавно, почти неслышно подошёл со спины. Его горячее дыхание коснулось её кожи за ухом — так близко, что по спине пробежала волна мурашек. Галина инстинктивно напряглась, но осталась на месте, упрямо глядя перед собой. Её дыхание сбилось, участилось, но она не отстранилась.       — Я… — невыносимо тихо начал майор, и голос его прозвучал хрипло, непривычно уязвимо. — Люблю… твою незаметную нежность, — выдохнул он, мягко касаясь кончиком носа её едва открытой кожи у шеи. Лёгкое, почти невесомое прикосновение обожгло, заставило затаить дыхание.       Галина замерла — то ли от слов, то ли от ощущений, что волной прокатились по телу. В груди что‑то дрогнуло, будто тонкая льдина, готовая треснуть под напором тепла. И в этот момент мужские руки обвили её талию — не резко, не требовательно, а бережно, почти благоговейно. Пальцы легко скользнули вдоль изгиба, очерчивая линию, которую он знал наизусть.       — Твои… едва слышные, но такие искренние стоны… — его губы коснулись кожи за ухом, едва ощутимо, почти шёпотом. — Люблю твои изгибы, — продолжил Круглов, и в голосе было столько неподдельной нежности, столько затаённой тоски, что у Галины перехватило дыхание. — Я знаю тебя от и до… и люблю тебя за всё это. И другая мне не нужна.       Николай Петрович даже не понял, как сорвались эти слова. Они вырвались из самой глубины души — без расчёта, без оглядки, обнажая то, что он так долго прятал даже от самого себя.       Рогозина закрыла глаза, чувствуя, как внутри что‑то ломается — стена, которую она так старательно выстраивала последние дни, трескается и осыпается осколками. Руки, ещё мгновение назад сжатые в кулаки, медленно расслабились, пальцы разжались, отпуская кромку столешницы.       Дыхание стало ровнее, но сердце билось так сильно, что, казалось, его удары отдавались в висках. Галина медленно повернулась к нему лицом — впервые за долгое время посмотрела прямо в глаза. В её взгляде читалась борьба: недоверие всё ещё цеплялось за остатки обороны, но где‑то глубже уже пробивалась робкая, почти детская надежда.       — Коля… — выдохнула она, и в этом коротком обращении прозвучало всё: обида, недоверие, страх — и вместе с тем отчаянная, почти детская надежда.       Чуть крепче сжал объятия, прижимая её к себе, и уткнулся лбом в её плечо.       — Прости, — прошептал он. — Прости, что заставил тебя сомневаться. Я не хотел… Я просто… боялся потерять тебя. Поэтому молчал.        Рогозина медленно повернулась в его руках, наконец встречаясь с ним взглядом. В его глазах читалась такая искренность, такая глубина чувств, что последние осколки её сопротивления рассыпались в прах.       Галина на мгновение замерла, впитывая эти слова, а затем, почти неосознанно, чуть подалась вперёд. Её ладонь легла на его грудь — не отталкивая, а скорее проверяя реальность момента.       Майор улыбнулся — впервые за долгое время искренне, без маски, без необходимости что‑то скрывать. Он медленно наклонился к ней, давая время остановиться, но Галина не отстранилась. Напротив — её глаза на мгновение закрылись, а губы чуть приоткрылись в ожидании.       Его поцелуй был таким же, как и его признание: осторожным, но твёрдым, нежным, но уверенным. Он говорил больше, чем любые слова, — и Галина наконец позволила себе поверить. Позволила себе отпустить страх и просто быть здесь, в его объятиях, в этот миг, где не было ни тайн, ни недоговорённостей, ни прошлого — только они двое и то, что между ними.       — Моя… — тихо, почти неслышно выдохнул он ей прямо в губы.       Его ладони медленно скользили по её спине, не стесняясь, не прячась — мягко повторяя каждый изгиб, словно успокаивая, убеждая, что он здесь, рядом, и никуда не исчезнет.       Галина рвано выдохнула.       Это простое слово — «моя» — почему-то ударило сильнее всех объяснений, всех оправданий, всех громких признаний.       Женские руки сами нашли его шею, обвили крепче, будто боялись отпустить. Пальцы скользнули выше, под край свитера, касаясь тёплой кожи, и от этого близость вдруг стала почти невыносимой.       Прижалась к нему теснее — без привычной сдержанности, без осторожности, словно наконец позволила себе перестать держать дистанцию.       Щекой коснулась его виска.       Тихо.       Почти беспомощно.       — Дурак… — выдохнула она, но в голосе уже не было злости. Только усталость, нежность и то самое чувство, которое они оба так долго называли чем угодно, только не любовью.       Николай усмехнулся едва заметно, уткнувшись лбом в её висок.       — Твой.       И в этом коротком слове было больше верности, чем во всех обещаниях мира.       — Мой.       Круглов резко прижал её к комоду — так, что холод лакированного дерева мгновенно пробил сквозь ткань. Его губы нашли её жадно, требовательно, будто он давно сдерживал этот порыв и теперь не намерен останавливаться.       Рогозина отвернула лицо — скорее из упрямства, чем из желания отстраниться.       — А… тебе не стыдно? — выдохнула она, но сама же запрокинула голову, открывая шею. Его губы тут же скользнули по тонкой коже, оставляя горячий след. Его пальцы нашли молнию на её жилетке и потянули вниз, медленно, с нарочитой неторопливостью. — Этими губами ты целовал свою «невестушку», а теперь мен… ах…       Её слова тонут в ощущениях.       Прохладные ладони скользят под водолазку — осторожно, но уверенно. Он касается горячей кожи, изучает изгибы, проводит вдоль позвоночника, по талии, и выше. Пальцы находят тонкую лямку, задерживаются, будто спрашивая разрешения, и аккуратно расстёгивают крошечный замок.       — Милая… — шепчет Николай, помогая ей избавиться от куртки. — Я отказался от секса с ней. Если бы…       Майор запинается — её тонкие пальцы уже стягивают с него верхнюю одежду. Свитер падает на пол. Но когда Галина тянется снять остальное с себя, он перехватывает её руки — не грубо, а настойчиво, будто хочет всё сделать сам.       — Если бы я отказался от поцелуев, она бы что-то заподозрила. И тогда операция сорвалась бы.       Стягивает с неё водолазку, освобождая плечи, затем аккуратно снимает верхнюю часть белья. Его ладонь ложится на её грудь — мягко, но уверенно, пальцы чуть сжимают.       — Ах… — срывается с её губ.       Она улыбается — дерзко, но дыхание уже сбилось, когда его руки скользят ниже, избавляя её от зимних штанов.       — Тогда… — она почти смеётся. — Мой рот с мылом.       Её ладони задирают край его футболки, и одним резким движением она снимает её. Ткань летит в сторону.       Круглов замирает, глядя в её огромные, блестящие глаза. В них — вызов, обида, желание. Он снова припадает к её губам, подхватывает её под бёдра и усаживает на комод. Пальцы снова находят её грудь, проводят по чувствительной коже — её дыхание учащается.        — Я всегда чистил зубы, когда шёл к тебе, — шепчет он, играя с её нижней губой.       Рогозина упирается ладонями в его плечи, смотрит внимательно.       — Так вот почему ты так часто ко мне наведывался… — тянет насмешливо.       Не отпуская его, свободной рукой она хватает бутылку красного сухого, делает глоток — демонстративно, будто проверяя его выдержку.       Николай склоняется ближе, его дыхание касается её щеки.       — Ты думаешь, так легко держать себя в руках, когда рядом ошивается полуголая женщина, желающая переспать… — его голос стал ниже, глухим, с едва заметной хрипотцой. — А у тебя есть своя женщина, изменять которой преступление…       Он коснулся её щеки губами — мягко, почти осторожно. В этом поцелуе не было ни насмешки, ни игры. Только тёплое, тихое признание и что-то почти виноватое.       — Поэтому пришлось…       — Меня мучить… — фыркнула Галина, отворачиваясь, но в этом движении уже не было прежней резкости.       И вдруг — как вспышка.       Перед глазами пронеслись вечера. Его шаги в коридоре. Его привычка появляться без предупреждения. Тот самый взгляд — уверенный, наглый, живой. Как Коля в несколько шагов сокращал расстояние, прижимал её к стене, не спрашивая разрешения, но всегда зная, что она не оттолкнёт.       Как его пальцы находили край её халата — почти привычно, почти по-хозяйски. Как он распахивал его, будто не сомневался ни на секунду. Как касался — не грубо, а уверенно, будто имел на это право.       И она позволяла.       Всегда.       — Мучить? — искренне удивился Николай Петрович, склоняя голову ей на плечо.       Его руки всё ещё обнимали её за талию — тепло, уверенно, будто это было единственным правильным местом для них.       Пальцы лениво скользили по коже, вызывая едва заметную дрожь.       — Тебе же нравится наша близость… — выдохнул он ей в шею, тёпло, почти интимно.       Лёгкое касание зубов — почти невесомое — и сразу же мягкость губ, словно он сглаживал этот укол.       И в этом контрасте — вся их история.       Рогозина делая глоток в этот момент, едва не захлёбывается вином.       — Или лучше было изменить тебе? — тихо, почти шёпотом, но с колкостью, проводит ладонью по внутренней стороне её бедра.       — Ты дурак? — сорвалась она, хотя голос предательски дрожит, когда его пальцы цепляют край тонкой резинки.       Круглов забирает у неё бутылку, ставит в сторону.       — Галя… если бы я отказался, тебя бы отправили в психушку ублажать Левашова. Тебе было бы легче, если бы он тебя изнасиловал?       Жёстко. Контрольный выстрел.       Она сжимает губы. Прав — и от этого больнее.       — Не надо мной прикрываться, — обиженно бурчит она.       — Глупая… я тебя защищаю, — мягко отвечает Николай, убирая выбившуюся прядь за её ухо.       Начальница поднимает на него глаза — и в них уже нет прежнего вызова. Только признание: да, он мог спать с «невестой». Мог. Но приходил к ней.       — Круглов… — она фыркнула, но голос вышел мягче, чем хотелось. — Ты же приглашал её к себе. Ну неужели вы там… чай пили?       Коля выдохнул — тяжело, будто этот разговор был для него важнее, чем она могла предположить.       — Галя… — он не отстранился, наоборот — остался близко, почти касаясь её губ дыханием. — Я не буду делать вид, что она не пыталась.       Его голос стал тише.       — Флиртовала. Соблазняла… юбки становились короче, вырез — глубже. — уголок губ дёрнулся в едва заметной усмешке, но без радости. — И я не святой. Я мужчина. Я реагирую. Ты сама знаешь… фантазия умеет дорисовывать.       Он на секунду замолчал, глядя ей в глаза — прямо, без попытки уйти.       — Но на этом всё заканчивалось.       Его ладонь мягко коснулась её щеки, задержалась.       — Я выставлял её… — почти шёпотом. — И ехал к тебе.       Пауза.       Тишина между ними стала плотной, но уже не тяжёлой.       — Всегда к тебе, Галь.       Он провёл пальцем по линии её скулы, будто подчёркивая сказанное.       И в этом «всегда» было куда больше, чем в любых оправданиях.       Полковник чуть приподняла голову — медленно, словно проверяя себя — и невесомо коснулась его губ.       Почти не поцелуй. Намёк на него.       Николай замер.       В этом лёгком прикосновении было больше, чем в любой прежней дерзости — тише, глубже, искреннее. Он не сразу ответил, позволяя ей первой задать этот тон, наслаждаясь тем, как она сама тянется к нему.       — Это не вызвало подозрений у неё?.. — всё же не унималась Галина, голос её стал тише, но тревога в нём ещё жила.       Круглов чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от её лица.       — Я ей всё доступно объяснил. Несколько раз. — уголки губ дрогнули. — Ей даже понравился мой рыцарский поступок. Не спать до свадьбы.       Горделиво вскинул подбородок, играя этим тоном.       Галина фыркнула, но уже без прежней колкости.       — Я тебе медаль куплю. Шоколадную. — её губы тронула улыбка. — За верность.       — Галина Николаевна… — почти мурлыкнул майор, наклоняясь ближе.       Его голос стал ниже, мягче, обволакивающим.       — У нас есть дело поинтересней… чем обсуждение моей не до невесты…       Его губы коснулись её — уже не так осторожно. Теплее. Настойчивее. Она попыталась ещё что-то сказать, упрямо цепляясь за разговор:       — Мне же интересно… как всё бы…       — Тшш… — почти шёпотом, прямо в её губы.       Не дал договорить.       — Больше ни слова… о ней.       И снова поцеловал — уже глубже, стирая остатки чужих мыслей, чужих образов, оставляя между ними только то, что действительно имело значение.       Его руки обвили её осторожно, почти бережно. Ладонь легла на спину, притягивая ближе.       Галина вскинула руки ему на шею, прижавшись щекой на секунду — словно набиралась смелости. Потом подняла подбородок. Их взгляды встретились.       Он коснулся уголка её губ — один раз. Потом самих губ — мягко. И третий раз — уже настойчиво, глубже, жарче.       Ладони подхватили её, спускают с комода. Он ведёт её к кровати, не отрываясь от поцелуя.       Коля усадил её на постель. Она упала на мягкий матрас, а сам навис сверху, осыпая шею поцелуями, медленно, будто запоминая каждый сантиметр. — Спасибо, что приехала… — прошептал он, на мгновение отстраняясь.       — Я чувствовала, что здесь что-то не так…       Вздрогнула, когда его пальцы зацепили тонкую резинку и медленно стянули вниз. Она приподняла бёдра, позволяя избавиться от последней лишней детали.       Майор задержал ладонь на её бедре, медленно, почти осторожно поднимаясь выше — не торопясь, словно оставляя ей право остановить его в любой момент. Но Галина не отстранилась. Напротив — её пальцы крепче сжались на его плечах, ногти едва ощутимо впились в кожу, как будто она боится отпустить.       Она посмотрела на него снизу вверх — пристально, тяжело дыша, и в этом взгляде уже нет прежней холодной сдержанности. Только напряжение, ожидание… и что-то ещё, глубже, почти неузнаваемое для неё самой.       Её пальцы притянули его ближе. Губы нашли его — сначала неуверенно, будто проверяя, а затем жаднее, требовательнее. Скользнули к шее, замирая там, оставляя тёплый, живой след.       Круглов не перехватывал инициативу. Поддавался. Позволял ей быть ведущей, позволял этой редкой, спрятанной в ней нежности выйти наружу. Той самой, которую она почти никогда не показывала — ни ему, ни себе.       Его ладони скользили по её плечам — медленно, почти осторожно, словно он боялся спугнуть это мгновение. Спускались ниже, по тёплой коже, задерживались на изгибах, будто заново изучая, запоминая — не глазами, а пальцами.       Касался её так, словно давно знал каждую линию… и всё равно не мог насытиться этим знанием.       Лёгкие, почти невесомые прикосновения становились щекочущими, когда его пальцы проходили по внутренней стороне бедра — там, где кожа особенно чувствительна, где любое касание отзывалось тихим, едва сдержанным вздохом.       И когда Галя сама приподняла колени, обвивая его за талию, притягивая ближе — уже без слов, только этим движением — Николай не остановил её.       Но и не позволил ей потерять опору. Его ладонь мягко легла на её ягодицу, поддерживая, удерживая — не столько тело, сколько её саму в этом моменте.       Медленно. Всё слишком медленно и не торопливо.        Раньше Рогозина это ненавидела. Эту неторопливость. Эту внимательность. Её раздражало, что он не спешит, не берёт, не упрощает всё до привычного — короткого, понятного, безопасного: просто постель, и ничего личного.        Так было проще.       Так было без риска.       Вместо этого поцелуи, ласка, тепло.        Но Николай упрямо шёл против этого. Не словами — прикосновениями. Не убеждениями — тем, как смотрел на неё, как держал, как не спешил.       Постепенно, почти незаметно для неё самой, он разрушал эту выстроенную годами защиту.       Потому что для него женщина, которая сейчас лежала под ним никогда не была просто начальницей. Не была удобной связью. Не была чем-то временным.       Она была — любимой.       Живой. Сдержанной до боли. Немного потерянной в этих моментах, где не действовали привычные правила. Не умеющей отдавать нежность — не потому что не могла, а потому что не знала как. Потому что слишком долго рядом с ней хотели только одного — простого, прямого, бездушного.       Он хотел иначе.       Не взять — а понять.       Не подчинить — а раскрыть.       Не получить — а дать.       Поэтому его руки не спешили. Поэтому поцелуи были не требованием, а вопросом. Поэтому он оставался — рядом, в каждом движении, в каждом взгляде, в каждом тихом «можно».       Николай словно учил её заново. Раз за разом показывая ей, что близость может быть иной.       Тихой. Почти бережной. Тёплой. Красивой в своей неспешности.       Что можно не прятаться.       Что можно позволить себе чувствовать — не только телом.       Что можно быть женщиной рядом с мужчиной, который не спешит взять, потому что хочет остаться.       И Галина… училась.       Медленно. Неуверенно. Почти сопротивляясь.       Но всё же — училась.       И постепенно она начала верить. Не сразу — постепенно. Сначала — с опаской, потом — с удивлением, а затем — с робкой, ещё несмелой радостью. Училась отвечать на его нежность, дарить свою — сначала неуклюже, потом все свободнее. Её пальцы, прежде сжимавшиеся в кулаки, теперь скользили по его спине, её губы, привыкшие к молчанию, шептали что‑то — несвязное, искреннее, настоящее.        Он учил её не словам.       Он учил её ощущать.       И сам растворялся в этом — не в результате, не в финале, а в каждом мгновении, где она становилась чуть ближе, чуть теплее, чуть настоящей.       Женщиной, которую он не просто хотел.       А любил.       Галя больше не сопротивлялась этой его медленности — наоборот, ждала её. В этих неторопливых движениях, в паузах, в том, как он не спешил, как целовал, она вдруг начала находить то, чего раньше избегала — удовольствие, спокойствие, странную, непривычную для неё полноту момента.        Рогозина получала истинное удовольствие от их близости — не как от чего‑то требующего исполнения, а как от музыки, в которой каждый звук на своём месте. Медленные движения, долгие взгляды, шёпот на грани слышимости, её едва слышные стоны — всё это стало для неё драгоценным, почти священным.       Николай знал её. Знал каждый изгиб её тела — не просто запомнил, а прочувствовал. Его ладони словно помнили её лучше, чем память. И каждый раз, возвращаясь к ней, он не спешил — будто позволял себе заново пережить это знание, снова и снова открывая её, как в первый раз: линию плеча, изгиб талии, впадинку на пояснице, нежные ямочки на запястьях.        И каждый раз наслаждался этой женщиной — её силой и уязвимостью, её сдержанностью и внезапной страстностью, её привычкой хмурить бровь, когда погружалась в ощущения.       Знал её губы. Знал, какими они бывают — упрямо сжатыми, насмешливыми, холодными… и какими становятся рядом с ним — мягкими, живыми, отвечающими. Целовал их каждый день — и каждый раз находил в них что-то новое, едва уловимое.        Знал ритм — тот особенный, только их, выстроенный не спеша, годами недосказанностей и робких взглядов, а теперь — откровенности и доверия.        Знал, как Галя дышит, когда волнуется. Как сбивается дыхание, когда перестаёт контролировать себя. Где ещё держится — и где уже сдаётся.       Знал её предпочтения — не выученные, не выспрошенные, а открытые через внимание, через терпение, через желание понять.       И любил её за это ещё сильнее.       За эту сложность.       За эту сдержанность, которую приходилось осторожно распутывать.       За ту нежность, которую она не умела показывать — но всё равно дарила, если ей давали время.       И, пожалуй, больше всего — за то, что рядом с ним она становилась настоящей.       Его ладони скользили по её спине, задерживаясь на позвонках, пальцы очерчивали лопатки, будто запоминая карту её тела.        Коля чувствовал, как она расслабляется под его руками, как напряжение уходит из мышц, как дыхание становится глубже и ровнее.       Любил её за то, что она была родная.        Что дарила себя ему.         И он чуть это всё не разрушил. 

***

      Они лежали на белоснежных простынях — каждый на своей стороне, и в то же время так близко, будто между ними не было ни расстояния, ни границ. Пальцы переплелись в тихом, почти детском жесте, и этот простой контакт держал крепче любых слов.       Взгляд в глаза, пальцы сцепились в замок, и в этом простом жесте было больше близости, чем во многих словах.       Они смотрели друг на друга. Долго. Без слов.       Растрёпанные волосы Галины рассыпались по подушке, отдельные пряди падали на лицо, мягко обрамляя черты, обычно строгие и собранные. Такой она редко позволяла себе быть.       — Уйдёшь?.. — почти неслышно спросила она. Ни злости, ни упрёка, лишь тихая, почти детская неуверенность.       Круглов едва заметно качнул головой, не сводя глаз с её расслабленного лица. В его взгляде читалась твёрдая решимость, которую он не стал облекать в громкие слова.       — А как же твоя?.. — её голос стал тише, но в нём мелькнула тень.       Майор вздохнул и придвинулся ближе. Пальцы медленно скользнули по её щеке, убирая прядь за ухо — осторожно, почти бережно. Как будто боялся спугнуть.       — Моя… — повторил он тихо, с паузой. — Здесь.       Его взгляд стал глубже.       — Только ты.       Коснулся её лба губами — мягко, почти невесомо.       — И я с тобой. До утра… Для неё — я просто вышел подышать.       Галина Николаевна повернула голову, ловя его взгляд, словно проверяя — не врёт ли. Одна рука удерживала одеяло, прикрываясь скорее по привычке, чем из стеснения.       — Чувствую себя любовницей… — она тихо усмехнулась, но без прежней иронии. — Которая украла чужого мужчину…       Её палец медленно очертил контур его губ, задержался на нижней.       — Чужого? — наигранно изумился Николай, приподняв бровь. В его глазах заплясали озорные искорки. — Ты что, забыла, кому я принадлежу?       Она посмотрела на него чуть дольше.       — Коль… — тихо позвала.       — Ммм? — он чуть склонил голову, ожидая продолжения.       Носом легко провёл по её щеке, едва касаясь, словно запоминая это тепло, а пальцы тем временем перебирали пряди её волос — медленно, ласково, почти задумчиво, как будто в этом простом жесте было что-то большее, чем привычная нежность.       — Я верю… верю, что ты не изменял мне, — тихо произнесла Галина.       И в её голосе было столько искренности, почти детской, незащищённой веры, что у Николая болезненно сжалось сердце.       Он закрыл глаза на мгновение, прижался лбом к её виску.       — Моя милая… прости меня. Прости за этот цирк в кабинете… я не…       — Коль… — мягко перебила она, не дав договорить.       Её пальцы скользнули в его волосы, бережно, почти успокаивающе.       — Мы уже всё выяснили. — её голос был тихим, но уверенным. — И я не злюсь.       — Я чуть всё не разрушил… — голос стал глухим. — Чуть не потерял женщину, которую так долго добивался. Прости меня… моя Галочка.       Рогозина улыбнулась — тихо, устало, но по-настоящему.       — Главное, что ты всё понял… — прошептала она. — И исправил. Но больше…       — Больше этого не повторится, — сразу, без колебаний.       Нашёл её губы — не резко, не порывисто, а жадно, но в то же время бережно, словно хотел вложить в этот поцелуй всё, что не смог сказать словами. Галина ответила мгновенно: её пальцы зарылись в его волосы, притягивая ближе.       Николай мягко, но уверенно уложил её на спину, неразрывая поцелуя. Его рука аккуратно пробралась под одеяло, пальцы нащупали грудь, сжимая — неспеша, давая ей время отступить, если она захочет. Но Галина не отстранилась. Напротив, она подалась навстречу, раскрываясь навстречу его прикосновениям, что обжигали кожу приятным, волнующим теплом.       Дыхание сбилось, с губ сорвался едва слышный стон — не от страсти, требующей немедленного удовлетворения, а от осознания, что все действительно позади. Что между ними больше нет стен, недопонимания, обид.