Там, где кончается тьма

Тилл возвращался в Элион на рассвете, когда первые лучи солнца начали золотить верхушки перламутровых башен. Обычно он любил это время — тихое, спокойное, когда город еще спал и можно было плыть по пустым улицам, никого не встречая. Но сегодня он ничего не замечал. Пальцы все еще помнили холодное прикосновение. Щека горела там, где его касались. А внутри, в груди, разгоралось что-то странное — теплое, тягучее, похожее на медленный пожар. — Тилл?! Он вздрогнул и чуть не врезался в коралловую арку. Мизи выплыла из-за поворота, ее длинные розовые волосы растрепались после сна, а розовый хвост лениво шевелился, разгоняя воду. Глаза сонные, но уже встревоженные. — Ты где был всю ночь? Я к тебе заплывала, тебя нет, я обыскалась, думала, может, ты у Северных рифов... — она осеклась, втянула носом воду и замерла. Розовая метка на ее плече часто замигала. — Тилл. Ты пахнешь. Он замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Чем пахну? — Не чем. Кем, — Мизи приблизилась, осторожно, словно боялась спугнуть. — Темным. Тилл, это очень сильный запах. Если кто-то другой учует... — Никто не учует, — перебил он резче, чем хотел. — Я сейчас же все смою в соленых источниках. Ты никому не скажешь. Мизи смотрела на него долгим взглядом, в котором смешались тревога и понимание. — Тилл, ты же знаешь, что бывает, если омега из Элиона связывается с темным альфой. Твоя метка... — Моя метка — моя, — огрызнулся он. — И я сам решаю, кому ее показывать. А сейчас, Мизи, пожалуйста... просто помолчи. Она вздохнула, но кивнула. — Иди в источники. Я посторожу. Тилл рванул прочь, даже не поблагодарив. Но Мизи не обиделась — она смотрела ему вслед, и на ее лице застыло выражение горькой нежности. Она знала этот взгляд. Так смотрят только те, кто уже пропал. В соленых источниках, скрытых в глубине жилого рифа, Тилл тер свои плечи, шею, грудь, пытаясь смыть с себя этот проклятый запах. Но чем сильнее он тер, тем отчетливее понимал — запах не снаружи. Он внутри. Он закрыл глаза и снова увидел Ивана. Того, как тот смотрел на него — жадно, голодно, но при этом с какой-то пугающей нежностью. Как коснулся его щеки. Как сказал про другой город. Тилл прижался лбом к прохладному камню и выдохнул. Он омега. Он знал это всегда — метка на виске у омег светилась ярче, чем у других, и имела особый рисунок. В Элионе это было почетно — омег берегли, лелеяли, готовили к тому, что однажды они встретят своего альфу из светлых и родят новое поколение. Но Тиллу всегда было тошно от этой перспективы. Ему не нужен был альфа из Элиона. Ему вообще никто не был нужен. До сегодняшней ночи. В Абраази Иван метался по своей пещере, как раненый зверь. Он чувствовал это — навязчивое, жгучее, невыносимое. Запах. Запах того светлого омеги въелся в его ноздри, в его кожу, в самую кровь. Он не мог думать ни о чем другом. — Ты чего мечешься? — лениво поинтересовался сосед по пещерному комплексу, темный с рваным плавником и мутными глазами. — Течку поймал? — Заткнись, — рыкнул Иван, и в его голосе прорезались низкие, вибрирующие ноты, от которых вода вокруг пошла рябью. Сосед присвистнул и благоразумно ретировался. Альфа в гневе — зрелище не для слабонервных, даже в Абраази. Иван вцепился когтями в каменный выступ, с хрустом кроша породу. Он альфа. Он знал это по тому, как другие темные опускали глаза при встрече, как его тело было сильнее, быстрее, опаснее. Но он никогда не испытывал того, о чем шептались старшие — той всепоглощающей тяги к омеге, которая могла затмить разум. Испытал сейчас. Тот светлый с зелеными глазами... его запах сводил с ума. Иван хотел вдохнуть его снова. Хотел прижать к себе это теплое, светящееся тело и никогда не отпускать. Хотел пометить, защитить, спрятать от всего мира. Хотел построить для него другой город. — Тьма меня раздери, — прохрипел Иван, ударяя кулаком в стену так, что пещера содрогнулась. — Я даже имени его не знаю. Ночь они оба не спали. Тилл — потому что каждые несколько минут ловил себя на том, что прикасается к тому месту на щеке, которого касался Иван. Иван — потому что запах не выходил из головы, требуя, зовя, разрывая изнутри. На следующий день Тилл провалялся в своей раковине, глядя в потолок и не реагируя на стук Мизи. На второй день он начал злиться на себя за эту слабость. На третий — решил, что больше никогда не поплывет к границе. На четвертый — поплыл. Иван ждал там все эти дни. Он почти не спал, почти не ел, патрулируя сумеречную зону вдоль и поперек. Другие темные косились на него с опаской — альфа в таком состоянии мог порвать любого, кто сунется под горячую руку. Но Иван никого не трогал. Он просто ждал. Когда Тилл вынырнул из-за скалы, Иван едва не задохнулся. Запах ударил в голову, как самое крепкое подводное вино, и он рванул вперед, даже не думая о том, что может напугать. Тилл не испугался. Он замер, глядя, как темный альфа несется к нему, рассекая воду мощными ударами хвоста. А когда Иван оказался рядом, тяжело дыша, с бешеными красными глазами, Тилл вдруг шагнул вперед сам. — Ты пришел, — выдохнул Иван, и в этом выдохе было столько облегчения, что у Тилла перехватило горло. — Я... не мог не прийти, — признался он тихо. — Твой запах... он преследует меня. — Твой — меня, — Иван сделал еще один шаг. Теперь они стояли так близко, что Тилл чувствовал исходящую от темного вибрацию, слышал его сердце — частое, громкое, как барабан. — Я не знаю, что это. Я никогда... никогда такого не чувствовал. — Я тоже, — прошептал Тилл. — В Элионе говорят, что омеги и альфы находят друг друга по запаху. Что это... судьба. — Ты веришь в судьбу? — спросил Иван, не сводя с него глаз. — Я верю только в то, что чувствую сейчас, — ответил Тилл, и в его голосе не было ни капли кокетства, одна голая, обжигающая честность. Иван сломался первым. Он протянул руку, схватил Тилла за талию и притянул к себе — резко, жадно, не оставляя шанса на бегство. Тилл ахнул, уперся ладонями ему в грудь, но не отталкивая, а скорее пытаясь удержать равновесие. — Можно? — выдохнул Иван, глядя на его губы. Тилл не ответил словами. Он просто потянулся вверх и коснулся губ Ивана своими. Поцелуй обжег их обоих. Холодная вода вокруг словно вскипела. Иван прижимал его к себе так крепко, словно боялся, что Тилл растворится, исчезнет, окажется сном. А Тилл вцепился в его плечи, чувствуя, как острые края чешуи впиваются в ладони, но не обращая внимания на боль. Они целовались долго, жадно, не в силах оторваться друг от друга. Когда наконец отстранились, чтобы вдохнуть, Иван уткнулся носом в его шею, прямо туда, где пульсировала жилка, и замер, вдыхая полной грудью. — Я сойду с ума, — прошептал он куда-то в кожу Тилла. — Если ты не будешь рядом. Я просто... сойду с ума. Тилл дрожал в его руках — от холода, от жара, от всего сразу. Он запустил пальцы в черные волосы Ивана, гладил их, перебирал, чувствуя, как тот млеет от этих прикосновений. — Я тоже, — признался он. — Но как? Как нам быть вместе? Наши города... — Мы построим свой, — перебил Иван, поднимая голову. В его красных глазах горела такая решимость, что Тилл невольно залюбовался. — Мы построим город там, где никто не скажет нам, кто мы. Где все будут просто... теми, кто любит. Тилл улыбнулся — впервые за много дней по-настоящему. — Ты правда веришь, что это возможно? — Я верю в тебя, — просто ответил Иван. И поцеловал его снова. Они целовались до тех пор, пока вода вокруг не потемнела от наступающей ночи. А потом сидели на скале, обнявшись, переплетя хвосты, и говорили. О себе, о своих городах, о страхах и мечтах. Иван узнал, что его светлого зовут Тилл. Тилл узнал, что у темных нет меток, но есть имена — простые, человеческие, данные родителями. — Твое имя красивое, — сказал Тилл, касаясь пальцами губ Ивана. — Оно тебе идет. — Твое имя я теперь буду шептать каждую ночь, — ответил Иван, ловя его пальцы губами. — Чтобы не забыть, зачем я просыпаюсь. Тилл покраснел так, что даже метка на виске засветилась ярче. Иван засмеялся — тихо, хрипло, впервые за долгое время. — Ты такой... живой, — прошептал он, глядя на него. — Теплый. Светлый. Мой. — Твой, — эхом отозвался Тилл, чувствуя, как от этого простого слова внутри разливается что-то огромное и светлое. — Но нам нужно возвращаться. Если меня начнут искать.. — Я провожу до границы, — перебил Иван, сжимая его руку. — И буду ждать здесь завтра. Каждый день. Всегда. Тилл кивнул, с трудом заставляя себя оторваться от тепла его тела. Они плыли обратно медленно, нехотя, то и дело останавливаясь для коротких поцелуев. У самой границы Элиона Иван остановился — дальше он не мог плыть, его бы заметили. — Завтра, — сказал он, глядя в зеленые глаза. — Обещай, что придешь. — Обещаю, — ответил Тилл. И прежде чем нырнуть в светящуюся толщу Элиона, добавил тихо: — Иван... я рад, что ты тогда не убил меня. Иван улыбнулся — одними уголками губ, но в этой улыбке было столько тепла, сколько Тилл не видел даже в своем городе. — Я тоже. В Элионе Мизи ждала его у входа в жилой риф. Розовые волосы были заплетены в косу, а на лице застыло выражение обреченности. — Тилл, от тебя разит им за версту, — прошептала она, втягивая его внутрь. — Быстро в источники. И молись, чтобы Совет не учуял. Тилл позволил утащить себя, но на губах его играла странная, мечтательная улыбка. Мизи вздохнула и покачала головой. — Пропащий ты человек, Тилл. — Я не человек, — поправил он рассеянно. — Я русал. И я, кажется, влюбился. Мизи закатила глаза, но ничего не сказала. Только подтолкнула его к источникам и осталась сторожить, как делала это уже не в первый раз. В Абраази Иван вернулся другим. Он плыл медленно, наслаждаясь воспоминаниями о тепле и свете, и впервые за много лет тьма родного города не давила на него. Потому что теперь у него был свет. Его собственный, личный, зеленоглазый свет. Он ловил себя на том, что улыбается. И пусть другие темные косились на него с недоумением, Ивану было все равно. Он знал, что завтра увидит его снова. И послезавтра. И всегда. А потом они построят свой город. И никто не посмеет сказать им, что это невозможно.