КРОЛИК в свете фар

ГЛАВА 2. КРОЛИК В СВЕТЕ ФАР Ты глушишь мотор во дворе — в этой дыре даже нормальной парковки нет, ставишь байк под единственным фонарём, который работает через раз. Сегодня он не работает. Идёшь к подъезду, и каждый шаг отдаётся в висках. Заказ был хреновый, клиент — мудак, деньги — так себе. Хочется просто рухнуть на диван, накрыться пледом и сделать вид, что мира не существует. Лестница встречает запахом кошачьей мочи и жареной картошки из чьей-то квартиры. Поднимаешься на свой третий этаж, уже доставая ключи. Дверь приоткрыта. Ты замираешь. Не на полпути, не в движении — просто останавливаешься, как вкопанная. Сердце пропускает удар, потом нагоняет вдвое быстрее. Отец учил: «Если дверь открыта — не входи. Даже если кажется, что там пусто. Даже если очень надо. Сначала — разведка». Ты не двигаешься. Слушаешь. Тишина. Но не та, бытовая, с гулом холодильника и шумом воды в трубах. Мёртвая тишина. Толкаешь дверь носком ботинка. Она поддаётся с противным скрипом. Шлем в руках как средство самозащиты. И ты видишь. Квартира — не просто разгромлена. Она выпотрошена. Диван вспорот, из него торчат клочья поролона, как внутренности. Подушки разбросаны. Шкафы раскрыты, вещи вывалены на пол, перерыты, отброшены. Книги — твои книги, которые ты тащила через океан, потому что они были единственным, что осталось от старой жизни, валяются с вырванными страницами. Кто-то искал не ценности. Кто-то искал что-то конкретное. Воры так не работают. Воры берут технику, деньги, шмотки. Но старый ноутбук на столе, телевизор на стене. Профессионалы. Ты делаешь шаг внутрь, и тут видишь это. В центре гостиной, на полу, среди обломков твоей жизни, лежит фотография. Она вынута из рамки — рамка валяется у стены, стекло разбито. Фотография старая, выцветшая, но ты узнаёшь её сразу. Тебе пять. Ты сидишь на плечах у отца – молодой, в форме. Мама рядом, ты с плюшевым зайчонком в руках. Счастливая семья на набережной Москва-реки. Которую убили. Внутри всё обрушивается. Не в крик, не в истерику — в ледяную, звенящую пустоту. Ты смотришь на фото, и перед глазами встаёт ночь, когда ты вернулась с тусовки. Пьяная, счастливая и влюблённая, а они лежали в лужах крови. Кто-то уже вызвал полицию, и участковый зачем-то спрашивал, где ты была. А ты не понимала — почему он спрашивает, почему он так смотрит, почему мир не рухнул прямо сейчас. Официальная версия — разборки теневых структур. Папа был «слишком честным», кому-то перешёл дорогу. Мама просто оказалась не в то время не в том месте. Подписи, печати, дело закрыто. Следователь, проводивший дело, – старый приятель отца, – шепнул тебе на ухо: «Уезжай, девочка. Куда глаза глядят. Подальше. И никогда не возвращайся». Ты уехала. Через океан, через континент, через всю свою жизнь. Думала — оставила там. А они нашли. Чёрный джип под мостом. Двое с ножами — не случайность, проверка? Или просто совпадение? Мысли скачут, но руки уже достают телефон. Не думать. Не анализировать. Делать. Номер набирается сам — ты даже не смотришь на экран. Гудок. Второй. — Слушаю. — Голос в трубке — ровный, хриплый, будто он не спит сутками, всегда готов. — Бутчер. — Твой голос звучит странно. Чужим. Будто не ты говоришь. — У меня… проблема. Пауза. Короткая. Он ждёт. — Я дома. Квартира вскрыта. Внутри… — ты смотришь на фотографию, на вспоротый диван, на вырванные страницы книг. — Внутри всё перерыто. Профессионально. Ищут что-то конкретное. — Ты внутри? — голос резкий, как пощёчина. — Нет. У двери стою. Не захожу. Отец учил. — Умный мужик. — Ещё пауза. Ты слышишь, как он двигается, что-то берёт, ключи звенят. — Там есть кто-то сейчас? — Не знаю. Тишина. Но я… я не проверяла. — Правильно. Отойди от двери. Спустись на улицу. К байку. Жди меня. — Бутчер… — Жди. Смс с адресом мне, быстро, — отрезает он. — Я буду через… — шорох, звук мотора в трубке — он уже в машине. — …минут двадцать-тридцать. Не заходи туда. Не геройствуй. Связь обрывается. Ты стоишь в коридоре, сжимая телефон. Фотография на полу смотрит на тебя счастливыми глазами, которые ты похоронила много лет назад. Где-то внизу хлопает дверь подъезда. Чьи-то шаги. Не к тебе. Ты разворачиваешься и идёшь вниз. Ноги ватные, но несут. На автомате. На улице моросит. Ты садишься на байк, не замечая, что сиденье мокрое. Шлем вешаешь на зеркало. Смотришь на подъезд. На дверь. Ключи в зажигании — ты готова сорваться с места, как кролик, если что-то пойдёт не так. Ждёшь. Он появляется через восемнадцать минут. Чёрный Cadillac — старый, уставший, но злой — тормозит прямо напротив тебя, взвизгнув колодками. Бутчер выходит, не глуша мотор. Оглядывает двор. Тебя. Твои руки, которые, ты только замечаешь, мелко дрожат. — Сильно? — спрашивает он коротко. — Разгром. Не воровство. Искали. Оставили фото. Посреди комнаты. Он смотрит на тебя. В его глазах — не жалость. Что-то другое. Узнавание. — Пошли, — говорит он. И добавляет, видя твой взгляд: — Вдвоём. Ты сзади. Я первый. Если что — падай и не дыши. Поняла? Ты киваешь. Вдвоём вы поднимаетесь по лестнице. Он идёт бесшумно, несмотря на свои габариты. Ты за ним, стараясь ступать так же. Отец учил. Дверь всё так же приоткрыта. Бутчер прижимается к стене, жестом приказывает тебе замереть. Заглядывает внутрь на секунду — и расслабляется. Не полностью, но чуть. — Пусто, — говорит он тихо. — Давно пусто. Они ушли часа два назад. Кофе остыл, — он кивает на кружку на столе, которую ты не заметила. — Пижоны. Кофе пили, пока квартиру громили. Он входит. Ты за ним. Вблизи разгром выглядит ещё страшнее. Вещи, которые ты собирала по крупицам — просто мусор. Мамины книги — с вырванными страницами. Диван – твоя первая новая мебель в этой стране — вспорот, как труп. Бутчер ходит по комнате, не касаясь ничего. Смотрит. Нюхает воздух. Останавливается у фотографии, которая осталась на полу. — Это ты? — он показывает на снимок подбородком. — Я. Пять лет. С родителями. Он кивает, будто что-то подтверждая своим мыслям. — Ищут не тебя. Ищут то, что у тебя есть. Или то, что, по их мнению, у тебя есть. — Он поворачивается к тебе. — У тебя есть что-то ценное? Документы? Записные книжки? Любая херня. — Нет, — ты качаешь головой. — Я уезжала в чём была. Взяла только документы, фотографии, немного вещей. Всё проверили на границе. Ничего… Ты замолкаешь. Вспоминаешь. Брелок. Маленький кролик на связке ключей от байка. Подарок отца. Ты носишь его с собой всегда — память. Он просто висит на кольце, болтается при езде. Ты никогда не заглядывала внутрь. Зачем? — Что? — Бутчер видит твоё лицо. — Ключи, — ты достаёшь их из кармана. Брелок — потёртый пластиковый кролик с длинными ушами, — Отец подарил. Я всегда думала — просто сувенир. Бутчер берёт ключи, рассматривает брелок. Вертит в пальцах. Потом подносит к свету. — Он полый, — говорит он. — Смотри. Шов не заводской, запаян вручную. Здесь что-то внутри. Ты смотришь на брелок новыми глазами. И внутри всё леденеет. Отец курировал какие-то разработки. «Слишком честный». Убит при загадочных обстоятельствах. А теперь — профессионалы громят твою квартиру и оставляют фотографию как послание. — Что там может быть? — спрашиваешь ты, хотя уже подозреваешь, что он ответит. Бутчер смотрит на тебя. Долго. Потом прячет ключи в карман. — Узнаем. Но не здесь. Ты сейчас соберёшь самые необходимые вещи. То, без чего не проживёшь. Остальное бросишь. Они могут вернуться. Или прислать других. — Куда я пойду? Он усмехается. Сухо, безрадостно. — Ко мне. Другого варианта у тебя всё равно нет. Или есть? Ты смотришь на разгромленную квартиру. На фотографию в своей руке. На его лицо — усталое, жёсткое, но в котором почему-то нет ни капли сомнения. — Нет, — говоришь тихо. — Другого варианта нет. — Тогда собирайся. Время — не резиновое. Он выходит на лестничную клетку, оставляя тебя одну. Даёт время. И пространство. Ты стоишь посреди руин своей жизни и понимаешь: всё ещё только начинается. Ты собираешь вещи на автомате. Руки двигаются сами, мозг отключился — включился режим «выживание», отец называл это «солдат внутри»: смена белья, футболка, джинсы — вторые, любимые, но влезут только если свернуть в рулон. Зубная щётка, шампунь из отеля. Всё втискиваешь в рюкзак, чудом уцелевший среди разбросанных вещей. Стоишь посреди комнаты и смотришь на то, что осталось от твоей жизни. Книги, фотографии, диван – всё зияет рваной раной. Ты не плачешь. Слёз нет. Внутри — пустота и звон. Выходишь на лестничную клетку. Бутчер стоит у окна, смотрит во двор. Услышав шаги, оборачивается, окидывает взглядом рюкзак. — Всё? — Всё. Кивает. Спускаетесь. На улице моросит — когда в Нью-Йорке не моросит? Ты автоматически поворачиваешь к байку, но Бутчер ловит тебя за локоть. Не больно, но властно. — Стой. К байку не подходи. — Ты серьёзно? — ты смотришь на него, как на сумасшедшего. — Это «Кавасаки». Это единственное, что у меня… — Именно, — перебивает он. Голос спокойный, безжалостный. — Байк — твоя визитка. В тусовке тебя знают по нему. Если они вышли на тебя через заказы — а они вышли, потому что иначе откуда им знать твой адрес, — значит, байк у них на карандаше. Может, жучок висит, может, просто номер запомнили. Подойдёшь сейчас — и через полчаса у меня под окнами будет толпа гостей. Ты смотришь на «Кавасаки». Под дождём он выглядит жалко — брошенный, одинокий, как пёс, которого хозяин не взял домой. — А если не брать? — Если не брать — есть шанс, что они решат, что ты сбежала на нём. Будут искать по трассам. Пока не поймут, что ты его бросила. Выиграем время. Ты молчишь. Внутри всё кипит, но спорить не о чем. Он прав. Чёрт бы его побрал. — Телефон, — продолжает Бутчер. Ты достаёшь. Смотришь на экран — твоя жизнь в этом маленьком прямоугольнике. Контакты. Фотографии. Заметки. Навигатор, который знает все твои маршруты. — Симку вытащи, — командует он. — Телефон потом выбросим по дороге. — А ноут? — спрашиваешь ты, выщёлкивая сим-карту дрожащими пальцами. — Тоже. Всё, что было с тобой до сегодня, — теперь маячки. Они тебя стирают. Понимаешь? Понимаешь. Ты осознаёшь это так остро, что хочется завыть. Ты приехала в эту страну никем — без прошлого, без связей, без права на ошибку. Выживала. Вкалывала. Построила себя заново из обломков. А теперь тебя просто… стирают. Как ластиком по бумаге. — Садись в машину, — Бутчер открывает дверь своего старого кадиллака. Садишься. Сиденье холодное, кожаное, пахнет табаком и бензином. Ты вся мокрая — пока ждала его, дождь сделал своё дело. Волосы прилипли к лицу, куртка промокла насквозь, по шее течёт холодная вода. Но ты даже не замечаешь. Бутчер садится за руль. Смотрит в зеркало заднего вида, потом в боковое. Заводит мотор. Выезжает со двора медленно, спокойно — будто просто катается. — Смотри назад, — говорит он негромко. — Если увидишь, что какая-то машина повторяет наши манёвры больше трёх раз — скажи. Ты смотришь. Фары в дожде расплываются пятнами. Машины едут, сворачивают, исчезают. Обычный вечерний трафик. — Чисто, — говоришь через десять минут. Он кивает. Прибавляет газу. Едет молча. Он сосредоточен на дороге и зеркалах. Ты — на своих мыслях, которые скачут как сумасшедшие. Кто эти люди? Чего они хотели? Что в брелоке, который он забрал? И главное — почему он помогает? Внутри холодок: ты только что села в машину к мужику, про которого в андеграунде шепчутся как про психованного охотника. И это, блин, лучшее, что случилось с тобой за сегодня. Но другой голос, тот, что внутри, шепчет: «У тебя не было выбора. А он — единственный, кто предложил помощь. Не задавая вопросов. Не торгуясь». Удача или ловушка? Ты не знаешь. — Приехали, — говорит Бутчер, сворачивая во двор, каких в Нью-Йорке тысячи. Серые многоэтажки, мусорные баки, редкие фонари. Ничего особенного. Идеальное место, чтобы спрятаться. Поднимаетесь на лифте — старом, дребезжащем, пахнущем сыростью. Он молчит, ты молчишь. В замкнутом пространстве его присутствие ощущается особенно остро. Он большой, но двигается бесшумно. Взгляд — тяжёлый, но не давящий. Просто… сканирует. Квартира на пятом этаже. Он открывает дверь, пропускает тебя вперёд. Ты заходишь и останавливаешься. Берлога. Именно это слово приходит в голову. Не квартира — место для ночлега. Чисто — настолько, насколько может быть чисто у человека, которому плевать на быт. Диван — чёрный, кожаный, потрёпанный. Стол — завален бумагами, но бумаги сложены стопками, хаос организованный. На кухне — минимум посуды. Ни одной личной вещи. Ни фотографий, ни безделушек, ничего, что сказало бы о нём хоть что-то. Ты понимаешь, что ничего не знаешь об этом человеке. Только имя. Только слухи. Только то, что он вытащил тебя с разгромленной квартиры. — Застыла, — голос Бутчера выдёргивает из мыслей. Он стоит сзади, вешает ключи на крючок у двери. — Проходи, не вокзал. Ты проходишь в комнату. Рюкзак с плеч сползает на пол. Он смотрит на тебя. Взгляд — не оценивающий, не хищный. Просто… констатация. — Трясёшься вся, — говорит он. — Мокрая, как мышь. Иди в душ. Горячий. — Кивает в сторону коридора. — Ванная там. Полотенца — на полке. Вещи с себя сними, брось в стирку. Я найду, во что переодеться. — Бутчер… — Слушай, — он подходит ближе. Не нависает, просто оказывается рядом. — Проблемы надо решать по мере поступления. Сейчас твоя проблема — мокрая одежда и начинающаяся простуда. Душ решит эту проблему. Потом будем думать, что делать дальше. Идёт? Ты смотришь на него. В его глазах — не жалость. Не забота. Просто холодная, ясная логика человека, который привык разбирать ситуации на составляющие. И он прав. Душ сейчас — это максимум, на что ты способна. Всё остальное подождёт. — Идёт, — говоришь ты. Идёшь в ванную. Закрываешь дверь. Прислоняешься спиной к дереву и закрываешь глаза. Вода шумит. Ты стоишь под горячими струями и смотришь, как грязь этого дня стекает в слив. Дрожь постепенно уходит. Мысли — нет. Ты в квартире незнакомого мужчины. Ты бросила всё, что у тебя было. Кто-то охотится за тобой. И единственный, кто может помочь — этот человек с тёмными глазами и стальными нервами. Ты не знаешь, что будет завтра. Но сегодня ты хотя бы не одна. Когда выходишь — завёрнутая в большое синее полотенце, с мокрыми волосами — находишь на стиральной машинке сложенную футболку. Мужскую, большую, пахнущую стиральным порошком и чуть-чуть — им. Надеваешь. Идёшь в комнату. Он сидит за столом, смотрит в бумаги. Услышав шаги, оборачивается. — Лучше? — Лучше, — киваешь ты. — Садись, — он показывает на диван. — Есть кофе, пиво, виски. Выбирай. — Воду, — говоришь ты. — Просто воду. Он кивает. Идёт к холодильнику. Достаёт бутылку, ставит перед тобой на журнальный столик. — Пей. Ты пьёшь. Молчите. За окном — Нью-Йорк, дождь, ночь. Внутри — тишина и тепло. И странные, смешанные чувства: ты будто в безопасности. Но гарантий никто не даст.