КРОЛИК в свете фар

ГЛАВА 3. ОТ ПРОШЛОГО НЕ УБЕЖИШЬ — Рассказывай. Он садится напротив. Не за стол — на низкий табурет. Ровно на твоём уровне. Жест — осознанный или нет, но ты его считываешь. Он даёт пространство, хотя требует правды. — Кто ты. Настоящее имя. Чем занимались родители. Все мысли — за что тебя могут искать. Любые зацепки. Даже те, что кажутся тебе дурацкими. Ты смотришь на него. Он не отводит взгляд. В его глазах — не допрос, а сканирование. Он оценивает: опасна ты для него или нет. Пригрел ли он на груди часовую бомбу. И ты понимаешь: скорее всего, так и есть. Ты — бомба. Ты просто не знала об этом до сегодняшнего вечера. Но он — единственный, кто помог. Дважды. И не задавал вопросов. До сих пор. — Чай будешь? — спрашиваешь ты, просто чтобы потянуть время. Собраться с мыслями. Он чуть приподнимает бровь. Усмехается уголком рта. — Вежливая. Хорошо. Давай, наливай. Ты идёшь на кухню. Находишь чайник, чашки, заварку — минимум, базовый набор человека, который не ждёт гостей. Пока вода греется, стоишь, смотришь в стену. Мысли скачут. Потом возвращаешься. Ставишь перед ним кружку. Садишься на диван, обхватив свою ладонями. Горячо. Хорошо. И рассказываешь. Всё. Детально. Без купюр. О детстве в Москве: мама искусствовед (музеи, театры, библиотеки), отец полковник ГРУ (вечные командировки, потом резко бумажная работа). Счастливая, любимая дочь. Отличница. Бунтарка — отец учил всему, что умел сам: стрельбе, рукопашному бою, слежке, уходу от неё. Он говорил: «Пригодится, дочка», — ты смеялась: «Паранойя, па». Теперь не смешно. О той ночи. Как вернулась домой пьяная и счастливая, а дома силуэты в форме, незнакомые люди и мама с папой на полу. Полиция. Следователь. «Уезжай, девочка. Не возвращайся…» Владивосток. Контрабандисты. Грязное судно. Океан. Нью-Йорк. — Я думала, это разборки с каким-то мудаком-заказчиком, — заканчиваешь ты. Голос ровный, хотя внутри всё дрожит. — Думала, сама разберусь. Я всегда сама разбиралась. Бутчер слушает. Не перебивает. Не задаёт уточняющих вопросов. Просто впитывает. Когда ты замолкаешь, он ещё несколько секунд смотрит на тебя. Потом кивает — медленно, будто подтверждая свои мысли. — Твой отец, — говорит он. — Он из ГРУ, но ушёл в кабинетную работу. Перед смертью. Правильно? — Да. — И курировал какие-то разработки. — Я… не знала точно. Он не говорил. Но да, были намёки. Бутчер встаёт. Подходит к столу, где лежат твои ключи. Берёт брелок — маленького пластикового кролика. Вертит в пальцах. — Это может быть глупо, — говорит он. — А может быть ответом. Давай вскроем? Ты киваешь. Сердце колотится где-то в горле. Он достаёт нож — обычный складной, потёртый. Аккуратно поддевает шов на брелоке. Пластик поддаётся с тихим треском. Внутри — пустота. Нет, не пустота. Там, в пластиковом брюшке кролика, лежит маленькая запаянная ампула. Прозрачная жидкость. И маркировка — мелкая, но читаемая: «V-2.0 — собственность МО РФ» Видишь это и не понимаешь. Совсем. Мозг отказывается складывать картинку: — Что это? — Глупый вопрос. Ответ очевиден. — Так он, блять, существует... — выдыхает он, скорее себе. — Необратимый антидот Compound V. Русская разработка? Значит, твой отец курировал проект, а когда решил, что это слишком опасно, — спрятал единственный экземпляр в детском брелоке. И отдал тебе. — Я… — ты не можешь подобрать слов. — Я не знала. Клянусь, я не знала. — Знаю, — ты понимаешь, что твой ответ для него единственно приемлемый. Пауза. Смотришь на ампулу. Она маленькая, безобидная, но в ней помещается война. — Кто они? Те, кто громил квартиру? — Либо русские, — Бутчер садится обратно, вертя ампулу в пальцах. — Бывшие коллеги отца, которые хотят завершить разработку. Либо… — он делает паузу. — Либо Vought. У них везде руки длинные. А новая формула — это власть над следующим поколением суперов. За такую убивают. Молчишь. Внутри — пустота и холод. — Что будет, если просто отдать им ампулу? — спрашиваешь ты наконец. — Я не хочу этой войны. Мне не нужны проблемы. Пусть забирают и живут дальше. А я… я просто исчезну. Бутчер смотрит на тебя долго. Очень долго. Потом качает головой. — Не сработает. — Почему? — Потому что ты сама стала проблемой. — Он говорит это спокойно, безжалостно. — Ты видела тех, кто громил квартиру? Нет. Они видели тебя? Соседи могли заметить, кто заходил? Неважно. Важно другое: ты — дочь человека, который спрятал эту штуку. Ты носила её с собой неизвестно сколько времени. Может, знаешь что-то, даже не зная. Может, отец успел тебе что-то сказать, а ты забыла. Для них ты — риски. Неизвестная переменная. А неизвестные переменные в таких играх… Он не договаривает. И не надо. — Убирают, — заканчиваешь ты за него. — Убирают, — кивает он. Смотришь в свою кружку, не видя её. Чай остыл. Руки всё ещё дрожат, хотя ты этого не замечала. — Значит, влипла, — говоришь тихо. — Значит, влипла, — подтверждает он. Ты поднимаешь на него взгляд. В его глазах — не злорадство. Не «я же говорил». Просто констатация факта. — Здесь явно нужно что-то покрепче чая, — выдыхаешь ты. Он усмехается. Коротко, хрипло, но по-настоящему. — Это точно. Встаёт, идёт к кухонному шкафчику, достаёт початую бутылку виски. Наливает в чистый стакан — почти до половины. Протягивает тебе. — Пей. Залпом. Берёшь. Янтарная жидкость бликует. Зажмурившись, опрокидываешь в себя. Виски обжигает горло, разливается теплом в груди, спускается ниже. И впервые за несколько часов — с того момента, как ты увидела приоткрытую дверь, — ты чувствуешь, как спазм, сжимавший всё тело, начинает отпускать. Ты даже не знала, что была так напряжена. Что жила последние часы с каменными мышцами и застывшими лёгкими. Бутчер наблюдает. Видит, как твои плечи опускаются, как расслабляется челюсть, как уходит затравленность из глаз. — Отпустило? — спрашивает он. — Кажется, да. — Хорошо. — Он забирает пустой стакан, ставит на стол. Рядом с его рукой, на расстоянии ладони, лежит «Беретта». Ты замечаешь это только сейчас. Он всё это время был на страже. Пока ты плакалась, пока грела руки о кружку, пока пила виски — он держал руку на расстоянии удара от оружия. — Диван твой, — говорит он, кивая в сторону чёрного кожаного монстра. — Подушка и плед уже там. Всё остальное — завтра. Сегодня — спать. — Бутчер… — Спать, — повторяет он. Не приказ. Констатация. Ты киваешь. Встаёшь. Ноги ватные, но идут. Добираешься до дивана, падаешь на него. Подушка пахнет чужим. Плед колючий, но тёплый. Ты смотришь в потолок. Слышишь, как он двигается по квартире — проверяет замки, гасит свет. Потом шаги затихают. Где-то скрипит кровать. И ты проваливаешься. В полную, абсолютную черноту. Без снов. Без мыслей. Проснувшись глубокой ночью, ты ревела в ванной. Включила воду, чтобы тебя не было слышно. Полчаса, час, гребаную бесконечность. Но было слышно. Неловко. Он продолжил делать вид, что спит.