Сон наяву

День стоял солнечный и безмятежный. Лучи солнца пробивались сквозь щели в ставнях аптекарской лавки в Медяном доме, рисуя на полу золотые полосы, которые медленно ползли по доскам вслед за движением светила. В воздухе висела густая смесь запахов: сушёная мята, корень солодки, горькая полынь, лаванда и ещё десяток трав, названия которых знала только хозяйка. Пылинки танцевали в солнечных лучах, оседая на пузырьках с настойками и связках сушёных растений под потолком. Маомао сидела, скрестив ноги, на циновке у низкого столика. Перед ней громоздились горки кореньев, ступки разного размера, сита и холщовые мешочки. Она методично заготавливала лекарства впрок — ловкие пальцы перетирали корни в порошок, просеивали, ссыпали в бумажные пакетики. Движения были отточены годами: глаза смотрели в одну точку, а руки делали своё дело, будто жили отдельной жизнью. Со времени её заточения у Дзи-чана прошло уже несколько недель. Жизнь понемногу вошла в свою колею: пациенты, травы, эксперименты с ядами по ночам. Единственное, что её слегка беспокоило — Джинши не появлялся уже три дня. Впрочем, беспокойство это было мимолётным и тщательно подавляемым. «Зачем он мне сдался? — думала она, размеренно двигая пестиком. — Только мешает. То подарки тащит, то комплименты говорит. Дурак». Но где-то глубоко внутри, в том уголке, куда она старалась не заглядывать, шевельнулось что-то, чему она не хотела давать названия. Что-то тёплое и тревожное одновременно. Неожиданно в дверь настойчиво постучали. Не успела Маомао поднять голову, как дверь распахнулась, и на пороге появился Лахань, сверкая стёклами очков на солнце. Он запыхался, будто бежал всю дорогу, на лбу блестели капельки пота, а ханьфу был мятым — видимо, одевался в спешке. — Сестричка! — Это ты... — без особого энтузиазма протянула Маомао, не отрываясь от работы. Пестик продолжал равномерно стучать по ступке. Тук-тук-тук. Размеренно, как сердцебиение. — Ты что, ни капельки не соскучилась по старшему брату? — Лахань картинно прижал руку к сердцу, изображая смертельную обиду, но глаза его при этом оставались серьёзными. Слишком серьёзными. — Ни капли, — равнодушно бросила она. — Эх... Что у тебя там? Лахань вдруг стал серьёзным. Обида сползла с лица, как маска, которую снимают после представления. Он оглянулся на дверь, плотнее притворил её и подошёл ближе, понизив голос до шёпота: — Сестричка, плохие дела. Отец плохо себя чувствует. Просит срочно приехать. Маомао наконец подняла на него глаза. Лахань врать не умел — когда врал, у него дёргался правый глаз. Сейчас глаз был на месте, но в голосе звучало что-то странное, чего она раньше не слышала. Тревога? Страх? Что-то среднее. — Болеет? — скептически уточнила она, откладывая пестик. — Этот здоровый лось? — Сам удивился, — развёл руками Лахань. — Но выглядит и правда скверно. Бледный, под глазами круги, трясётся весь. Едем, а? Пожалуйста. Маомао вздохнула, отложила ступку, вытерла руки о фартук. Внутри зашевелилось раздражение — только работу прервал. Но что-то в голосе брата заставило её подняться. — Ладно. Но если это очередной спектакль, чтобы я с ним поужинала, я ему в чай подсыплю слабительное. И тебе за компанию. Лахань нервно сглотнул, но промолчал и покорно вышел вслед за сестрой. --- Повозка тряслась по мостовой, колёса постукивали на стыках камней. Маомао смотрела в окно на проплывающие мимо дома, лавки, редких прохожих и думала о своём. Лахань сидел напротив и молча теребил рукав ханьфу — верный признак, что он очень нервничает. — Колись, — коротко бросила Маомао, не поворачивая головы. — Что? — Ты теребишь рукав. Видно, что нервничаешь. Что случилось на самом деле? Лахань замер. Рука застыла. Потом он тяжело вздохнул и откинулся на спинку сиденья, уставившись в потолок повозки. — Прости, сестричка. Отец здоров. Я соврал, чтобы ты приехала. Но дело правда серьёзное. Очень серьёзное. Маомао медленно повернула голову и посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Лахань поёжился под этим взглядом, будто от холода. — Я тебе уже предупреждала, что сделаю если... — Нет! — перебил он, даже привстал. — Клянусь здоровьем отца, это хуже. Намного хуже. Она отвернулась к окну, но молчание стало зловещим. Лахань сглотнул и уставился в пол, рассматривая плетение циновки. --- В приёмной дворца клана Ла их уже ждали. Лакан метался по комнате, как тигр в клетке: от стола к окну, от окна к двери, снова к столу. Руки он заложил за спину, но было видно, как нервно пальцы сжимаются в кулаки, разжимаются и снова сжимаются. Увидев дочь, он бросился к ней, но наткнулся на её ледяной взгляд и затормозил в двух шагах, смешно взмахнув руками. На мгновение он стал похож на большого, неуклюжего ребёнка, которого поймали за шалостью. — Ты не похож на больного, — констатировала Маомао, оглядывая отца с ног до головы. Выглядел он, конечно, неважно — под глазами тени, лицо серое, осунувшееся, — но явно не от болезни. — Я здоров, — отрезал Лакан, беря себя в руки. — Садись. Разговор серьёзный. Маомао села за стол, насторожившись. Лакан тяжело опустился напротив, Лахань встал за его спиной, как верный помощник. В комнате повисла тишина, только потрескивала свеча да где-то вдалеке кричали вороны. — Вчера ночью кто-то проник в мою спальню, — начал стратег глухо. Голос его звучал непривычно — без обычной напыщенности и пафоса. Он говорил тихо, с трудом подбирая слова. — Не тронул ничего. Не украл. Ни одной монеты, ни одной безделушки. Просто оставил на подушке вот это. Он протянул Маомао сложенный лист бумаги. Рука его чуть дрожала. Она развернула. Бумага была грубая, дешёвая — такие продают на рынке для обёртки. Но буквы выведены аккуратно, старательно, будто писарь старался не оставить улик. Красивые, каллиграфические буквы, которые так контрастировали с дешёвой бумагой. «Маомао из клана Ла должна покинуть столицу и выйти замуж. Если она останется или продолжит видеться с Лунным принцем — она умрёт. Мы следим. Мы везде». — Меня убьют? — переспросила Маомао, поднимая бровь. Голос её звучал на удивление спокойно, хотя внутри всё похолодело. Руки, держащие бумагу, не дрожали. — А не его? — Тебя, — подтвердил Лахань. — Мы тоже удивились. Думали, будут угрожать ему, чтобы давить на тебя. Но нет. Хотят убрать именно тебя. — А принц? — в голосе Маомао дрогнула едва заметная нота, почти неуловимая. Если бы Лахань и Лакан не знали её так хорошо, они бы не заметили. Но они знали. — Принц, видимо, должен остаться жив, чтобы страдать, — мрачно пошутил Лакан. — Или чтобы его использовали как рычаг позже. Не знаю. Но угроза реальная. Это не пустые слова. — Откуда такая уверенность? — Маомао вертела листок в руках, изучая каждую мелочь, каждую закорючку. — Потому что это не первое послание, — тихо ответил Лакан. — Три дня назад кто-то проник в старую часовню клана. Не тронул ничего ценного. Просто оставил там это. Он протягивает ей маленькую деревянную птичку. Маомао берёт её в руки и застывает. Птичка была грубо вырезана, но с любовью — крылья чуть асимметричные, клюв чуть кривой, но в этом была своя прелесть. Дерево потемнело от времени, но фигурка была цела. — Это... — голос её дрогнул впервые за весь разговор. — Откуда? — Ты знаешь эту вещь? — насторожился Лахань. Маомао провела пальцем по вырезанным перьям. В горле встал ком. — Когда я была маленькая... лет пять... мне кто-то подбросил эту птичку. Оставил в домике, пока мы с папшей Лоуменем ушли куда-то. Я не знала, от кого. Но это была единственная игрушка, которая была только моя. Я думала, она потерялась. Она подняла глаза на Лакана. Тот стоял белый как мел. — Может, просто похожая, — сказала она, но в голосе не было уверенности. Лакан медленно, очень медленно, протянул руку и взял птичку. Перевернул её. На донышке, почти стёршиеся от времени, но всё ещё различим, был вырезан иероглиф: «Ла» — иероглиф их клана, дарованный самим императором. — Это моя работа, — сказал он хрипло. — Я вырезал её сам. Ночью. Тайно. И подбросил тебе, когда тебе было пять. Думал, ты никогда не узнаешь. У Маомао перехватило дыхание. — Ты?.. — Я не имел права быть твоим отцом, — голос Лкана дрожал. — Мне не давали. Но я хотел, чтобы у тебя было хоть что-то от меня. Хоть какая-то память. В комнате повисла мёртвая тишина. — Кто-то забрал это, — тихо сказала Маомао. — Кто-то забрал единственное, что у меня было от тебя. И использовал это, чтобы угрожать. Лакан закрыл глаза. По щеке его скатилась слеза. — Мы найдём их, — сказал он. — Клянусь. — У нас есть враг, — подвёл итог Лахань. — Кто-то, кто хочет убрать тебя с дороги. И не остановится ни перед чем. Маомао молчала долго. Очень долго. Свеча догорала, тени плясали по стенам, меняя очертания предметов. Лакан и Лахань боялись дышать. И тут Маомао снова развернула записку. Всмотрелась в неё внимательнее, чем в первый раз. Что-то царапнуло взгляд — какой-то отблеск, неровность в нижней части листа. Она поднесла бумагу к свету догорающей свечи и замерла. На обороте, там, куда она раньше не посмотрела в упоении от угрозы, багровым сургучом красовалась императорская печать. Та самая, что ставят на важнейших государственных указах. Подделать её невозможно. Поднять восстание против неё — государственная измена. Маомао медленно подняла глаза на отца. — Отец, — голос её сел. — Ты видел это? Она протянула ему листок. Лакан взял его, взглянул — и побелел ещё сильнее, если это вообще было возможно. — Император?.. — выдохнул он. — Я не знаю, — голос Маомао звучал пусто. — Я знаю только одно: тот, кто это сделал, либо сам император, либо тот, кто имеет доступ к его личным вещам. Бумага дешёвая, рыночная. Значит, дело тайное. И в обоих случаях мы в ловушке. Лакан рухнул на стул, закрыв лицо руками. — Если это император... если он хочет твоей смерти... я не смогу тебя защитить. Никто не сможет. Даже Лунный принц. — Тогда будем делать вид, что подчиняемся, — твёрдо сказала Маомао. Она встала, одёрнула ханьфу. В глазах её не было страха. Только холодная решимость. — А сами найдём того, кто за этим стоит. И выясним, кто на самом деле приложил руку к этой печати. — Маомао! Она ничего не сказала и ушла. Дверь за ней закрылась с тихим, но таким окончательным стуком. Лакан и Лахань остались стоять, глядя друг на друга. В глазах стратега была такая боль, будто ему в сердце воткнули нож и провернули. Он протянул руку к двери, словно хотел вернуть её, остановить, но рука безвольно упала. — Она же погибнет, — прошептал он. — Она знает, — тихо ответил Лахань. — Но она не умеет сидеть сложа руки. Лакан медленно опустился на стул и закрыл лицо руками. Плечи его дрожали. — Я даже не был ей отцом, — глухо сказал он. — Я просто... осеменитель. Она не считает меня за отца. И правильно. Я не заслужил. Лахань положил руку ему на плечо. — Она знает, что ты пытался. — Пытался? — Лакан горько усмехнулся из-под ладоней. — Мне не давали к ней подойти. Её растили проститутки из Медяного дома и старик Лоумень. А я только смотрел издалека. Платил деньги, чтобы ей было тепло и сытно, и смотрел. И теперь, когда ей грозит смерть, я даже защитить её не могу. — Мы защитим, отец. Вместе.