Сон наяву

Голоса были далекие, приглушённые, словно сквозь толщу воды. — ...шевелится... — ...веки дрогнули... — ...госпожа... — ...жива... — Очнулась! Госпожа Маомао очнулась! — Голос Шуйлянь ворвался в её сознание, разрывая вязкую темноту. Она хотела ответить, позвать, но тело не слушалось. Язык не ворочался, веки были тяжёлыми, будто свинцовыми. «Джинши». Имя вспыхнуло в сознании, прожигая темноту. Он умирал. Он был у неё на руках. Его кровь на её руках. Его улыбка. Его последние слова. Она рванулась сквозь темноту. Изо всех сил, каких у неё уже не было. Рванулась к свету, к голосам, к жизни. «Я не могу без него. Не могу. Не сейчас. Не так». Свет. Яркий, режущий глаза, заливающий всё вокруг золотом. Маомао открыла глаза. Она лежала в знакомой комнате. Высокий потолок с резными балками. Тяжёлые шторы, колышущиеся от утреннего ветерка. Дорогая мебель, изящные безделушки на полках. Запах благовоний — тех самых, что жгут во дворцах. Это был не её дом. Не лавка. Не дом на севере. Рядом с кроватью суетились люди. Кто-то поправлял подушки, кто-то подносил воду, кто-то шептал: «Очнулась! Сяомао очнулась!» — Где... — голос сел, пришлось кашлянуть. — Где я? — В покоях Лунного принца — ответила Шуйлянь. — Вас вчера вечером принесли. Вы были без сознания. Маомао попыталась сесть — и застонала. Голова раскалывалась, будто по ней молотком ударили. Всё тело ломило, каждая мышца ныла. — Вчера? — Она попыталась вспомнить. Лес. Крики. Кровь. — Господин Джинши... где он? Дверь распахнулась. На пороге стоял Гаошунь. Старый слуга Лунного принца вцепился пальцами в косяк и смотрел на неё с таким облегчением, будто она воскресла из мёртвых. — Госпожа... — выдохнул он. — Слава богам. — Где Господин Джинши? — повторила она. Гаошунь шагнул в комнату. — Господин... он... Дверь снова открылась. На пороге стоял Джинши. Живой. Целый. Невредимый. Он был бледен, под глазами залегли тени, одежда мятая — видимо, не ложился всю ночь. Но он стоял. Смотрел на неё. Дышал. — Маомао... — выдохнул он. Она смотрела на него и не верила своим глазам. — Вы... — голос сорвался. — Вы живой? Он шагнул в комнату. — Живой. — Но я видела... — Она зажмурилась, прогоняя видение. Кровь. Его улыбка. Его последние слова. Грудь, в которой не билось сердце. — Ты умирал. У меня на руках. Было столько крови... А потом я положила голову тебе на грудь, и там было... там ничего не было. Тишина. — Маомао. — Он подошёл к кровати, сел на край. Осторожно взял её руку. — Это был сон. Действие настойки. Тебя хотели похитить, но мы успели. Я успел. Она смотрела на него. На живого, тёплого, настоящего. — Ты не умирал? — Не умирал. — И я не держала тебя мёртвого? — Не держала. — И ты не говорил... — Она всхлипнула. — Не говорил, что любишь меня? Он замер. — Я... — голос его дрогнул. — Я говорил это много раз. Просто не так прямо. Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом разрыдалась. В голос, навзрыд, прижимая его руку к груди. Слишком много страха за один день. Слишком много потерь. Слишком много любви, которую она поняла слишком поздно — но, оказывается, не поздно. — Маомао... — Он растерялся, не зная, что делать. — Маомао, тихо. Всё хорошо. Я здесь. — Дурак! — крикнула она сквозь слёзы. — Самый настоящий дурак! Ты хоть знаешь, что я пережила? Я думала, ты умер! Я положила голову на твою грудь, а там ничего не билось! Ничего! Я думала, что не успела сказать! — Что сказать? Она подняла на него заплаканное лицо. — Что я люблю тебя! Тишина. Гаошунь, стоявший в дверях, поперхнулся и быстро вышел, прикрыв за собой дверь. Джинши смотрел на неё, не веря своим ушам. — Что? — Я люблю тебя, — повторила она. Голос дрожал, но слова были твёрдыми. —Просто боялась, признаться. Думала, что, если скажу — стану уязвимой. Что ты будешь смеяться. Что... что я не заслуживаю такого счастья. — Маомао... — А потом ты умер у меня на руках, и я поняла — это всё, что у меня было. Я не успела. Я никогда не скажу тебе. Никогда не увижу твою дурацкую счастливую улыбку. Никогда не получу от тебя очередной редкой травы с дурацкой запиской. Она всхлипнула. — А теперь ты живой. И я говорю. Потому что больше не хочу ждать. Не хочу бояться. Не хочу терять. Он смотрел на неё. В глазах его было столько всего, что она не могла прочитать. Она смотрела на него долго. Очень долго. А потом сама потянулась к нему. Их губы встретились. Сначала — осторожно, почти робко. Будто пробуя, спрашивая, разрешая. Он замер на секунду — всё ещё не веря, что это происходит на самом деле. А потом ответил. Его рука скользнула ей на затылок, пальцы зарылись в спутанные зелёные волосы. Второй рукой он притянул её за талию — ближе, ещё ближе, будто хотел, чтобы между ними не осталось расстояния. Будто боялся, что она исчезнет, растворится, окажется сном. Она чувствовала его дыхание, его тепло, его губы — настойчивые, но нежные. Пахло от него усталостью, потом и чем-то неуловимо родным — тем запахом, который она помнила все эти годы, сама того не сознавая. Это было не похоже на те поцелуи, о которых она читала в книгах. Там всё было красиво и правильно. А здесь — жарко, сбивчиво, отчаянно. Его губы двигались по её губам — то нежно, то требовательно, и она отвечала так же, не думая, не анализируя, просто чувствуя. Вкус слёз — её слёз — смешивался с вкусом его губ. Солёный, горьковатый, самый лучший вкус в её жизни. Она обвила руками его шею, прижимаясь крепче. Ей хотелось раствориться в нём, исчезнуть, стать частью его — лишь бы никогда больше не испытывать той пустоты, которая разверзлась в груди, когда она думала, что потеряла его. Он целовал её так, будто от этого поцелуя зависела его жизнь. Будто он ждал этого момента годы — и теперь не мог насытиться. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Он смотрел на неё так, будто видел впервые — и не мог насмотреться. Лоб коснулся её лба. Дыхание смешалось. — Маомао... — прошептал он. Голос его дрожал. — Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал. — Представляю, — ответила она тихо. — Я тоже ждала. Просто не знала, что жду. Он улыбнулся — той самой тёплой, счастливой улыбкой, от которой у неё всегда замирало сердце. — Я люблю тебя, Маомао, — шепнул он, утыкаясь носом в её волосы. — Я знаю, — ответила она, прижимаясь к нему ещё крепче. — Я тоже тебя люблю. За окном пели птицы. Солнце заливало комнату золотом. И впервые за долгое время в её груди не было ни страха, ни сомнений. Только покой. А за дверью тихо улыбался Гаошунь, и на душе у него было легко и светло. — Наконец-то,господин — прошептал он. — Наконец-то.