В западне

Вероятно, всему виной переутомление от долгого и безуспешного дневного перехода по бесконечным каменным коридорам. Возможно, дело в костровом дыме, который щекочет ему нос и притупляет обоняние. Быть может, из-за шума водопада, низвергающегося в ручей поблизости, он не слышит других звуков и пропускает все признаки опасности. Какой бы ни была причина, Чилчак не замечает мимика, пока тот не подбирается к нему практически вплотную. И, чёрт его возьми, есть чему удивляться. Мимики не двигаются до тех пор, пока ты их не спровоцируешь, просто не могут, насколько он знает, но этот… Кренясь на бок от инерции, оно выползает из боковой комнаты. С виду это идеальный сундук с сокровищами: округлая крышка, здоровенный серебряный замок скрепляет полоски железа, удерживающие вместе доски из тёмного дерева. Оно достаточно велико, чтобы заглотить целиком еще одного мимика, его огромная пасть широко распахнута, до натянувшихся влажных розовых перепонок, а щупальца толщиной с предплечье Чилчака стремительно протягиваются в его сторону из-за изогнутых зубов. Не думая ни секунды, он бросает ведро, с которым шел к ручью, и со всех ног пускается обратно в лагерь. Грёбанное дерьмо, ему стоило быть внимательнее. Не нужно было идти в одиночку. Усталость не оправдание, правилами пренебрегать нельзя. Разве жизнь его не научила, разве не следовало ему… Упругая, словно из одних мышц сотканная, жила хлестко хватает его за щиколотку и дергает, опрокидывая на пол.  Он ударяется руками о камень и чувствует, как внутри вспыхивает холодный яркий ужас. Он выхватывает нож из второго ботинка, но ему неудобно, не выходит дотянуться до щупальца, не дав тому подтащить себя ближе. - Эй! – орёт он, выворачиваясь в сторону лагеря. – Нужна помощь, вы, бесполезные… Ботинок на захваченной ноге врезается в край сундука. Перестав сопротивляться, Чилчак ударяет щупальце ножом. Опережая его движение еще одна жила обвивается вокруг его запястья и тяжело скользит поверх перчатки, проникая под сжавшуюся ладонь, и высвобождает рукоять ножа из хватки, словно каким-то образом видит происходящее из своих мясистых глубин. Жила отшвыривает нож и тот, вращаясь, скользит по каменным плитам, отражая скудный свет факела. А после толстое щупальце оплетает и второе запястье и тащит за конечности внутрь. Нет. Нет, нет, нет, быть такого не может – самые ненавистные ему монстры слились в один гротескный кошмар. Провалившись сперва по колено, Чилчак проезжается всем корпусом по изогнутым, но тупым зубам мимика, - и вот уже нижняя половина его тела поглощена нутром этой твари, жарким, эластичным и податливым, скользким от слюны, которая пахла почти… сладко? Как мёд. До странного приятно. Радоваться этому он, конечно, не собирается. Стукнувшись каблуками ботинок о заднюю стенку сундука, он собирается с силами и отталкивается, почти вываливаясь из пасти, царапая ребра о кривые зубы, остроты которых хватает, по счастью, только на то, чтобы оставить зацепки на его рубашке. Щупальца вокруг щиколоток стискиваются и тащат его обратно с утроенной силой. Он снова упирается пятками и старается вытолкнуть себя наружу, но удается высвободить только одну руку. Второй приходится бороться, удерживая крышку открытой, пока сердце бешено бухает в груди. Если он умрет, затянутый внутрь этой твари, то товарищи его никогда не найдут. Её странные, пахнущие медом, внутренности переварят его до костей, и никто никогда не даже не опознает его останки. – Чёрт! – не сдерживает он крик. – Дерьмо! В дверном проеме появляется неясная тень, и это, чтоб его, Лайос, здоровенный неуклюжий олух, без брони, но с мечом на поясе. Он стоит на пороге, занимая собой весь проем – какой же он, блядь, ради всего святого, широкий, - и зовет: – Чилчак! Стыд сковывает Чилчака крепче, чем эти трижды проклятые щупальца-придатки. Из всех товарищей, которые могли найти его в таком положении, Лайос – худший вариант. Он ненавидит чувствовать себя беспомощным, ненавидит, когда не может самостоятельно выбраться из беды. Лайос – один из немногих членов их отряда, который верит, что Чилчак может о себе позаботиться, и ждет, пока тот сам не попросит о помощи, вместо того, чтобы лезть и предлагать ее каждый раз, когда им встречается крутая лестница или другое серьёзное препятствие. Может Лайос и здоровенный неуклюжий олух, но он успел стать Чилчаку близким другом. А если быть до конца честным, то и предметом фантазий для дрочки украдкой, но кто бы его осудил? Прошла целая вечность с тех пор, как он был хоть сколько-нибудь близок с кем-то, а когда ловишь с другого края костра восторженные взгляды, особенно если в комплекте с ними идут эти широченные, богами клятые, плечи, то определенные мысли закрадываются сами собой. Так что ситуация становится более чем неловкой. Но у Лайоса хотя бы хватит сил на то, чтобы его вызволить. – Помоги мне выбраться из этой штуки, - сердито ворчит Чилчак, когда Лайос подбегает ближе. Кривые зубы царапают ему свободную руку снизу, а та, которой он держит крышку, уже начинает дрожать от напряжения. Внутри пасти жарко. В других обстоятельствах Чилчак даже порадовался бы теплу; по ночам в этих каменных переходах так холодно, что его пробирает до костей даже в спальном мешке. Полурослики вообще плохо сохраняют тепло, не то что люди и гномы. А эти щупальца, горячечно-жаркие и влажные, словно он угодил в настоящий рот, проникают под штанины и, оставляя мерзкие ощущения, ползут вверх по его ногам. Они обвиваются сперва вокруг лодыжек, затем – коленей, и уже начинают сжимать мышцы на бедрах, и чем выше они поднимаются, тем нежнее становятся. Но он не намерен позволять им продвинуться дальше. – Надо же было тут оказаться мимику, из всего, что могло тут поджидать… – А это и не совсем мимик, - говорит Лайос с практически лихорадочным восторгом, опускаясь на колени и принимает на себя обязанность удерживать крышку открытой. Даже в этой позе он все еще выше Чилчака; от этой разницы у него порой мутится рассудок. – Он похож на настоящего, но его… видишь какие зубы? И изнутри мягкий, – он поднимает подбородок, прикрывает глаза и тянет носом, словно над котелком Сенши. – И пахнет медом. Это мимик-суккуб. От слова «суккуб» Чилчака насквозь прошивает ужасом. Освободив обе руки, он хватается за массивные резцы мимика, пытаясь вывернуться из цепкой хватки на своих бедрах. – Плевать мне, как оно называется, просто вытащи меня отсюда. – Я не могу, – вина в голосе Лайоса вытесняет его любопытство, и он отводит взгляд, - тут только резать. – Тогда режь давай! – Я не могу, – повторяет Лайос. – Если вскрыть его до того, как оно насытится, то оно выпустит споры, из-за которых… – его кадык поднимается и опускается. – В общем, станет только хуже. – Насытится, – огрызается Чилчак, пытаясь отстраниться от тянущихся все выше щупалец. – Что это вообще, черт возьми, значит – насытится? – он очень-очень старается не думать о слове «суккуб». – Чего оно хочет? Крови? – Нет, – медленно, но уверенно Лайос заливается краской до ушей. – Оно не сделает тебе больно. Вообще, оно тебя выпустит как только закончит. Оно просто… изголодалось. Чилчаку хочется его придушить. – По чему это оно изголодалось, а? – Эм. Ну, ты знаешь, – Лайос жестом показывает на них обоих, неопределенно указывая куда-то в область паха, – по тому, чего хотят суккубы. Вот дьявол. Ну нет. Ни в коем случае. Чилчак тянется через зубы к рукояти Кенске. – Тогда я сам его вскрою. Лучше уж пусть будут споры. Но Лайос отводит бедро в сторону, не ослабляя хватку на крышке. – Оно тебе не надо, правда. – Почему это? – почти кричит Чилчак, а щупальца всё тянутся выше, по счастью не касаясь паха, поднимаются к бокам. – У нас обоих помутится рассудок, – жгучий румянец уже достигает воротника Лайоса, а Чилчак убеждает себя, что это совсем не мило, ни капельки. – И вытащить тебя все равно не получится. Оно сцапает нас обоих. И не выпустит, быть может, несколько часов кряду. – А сколько это времени займет сейчас? – Ну, пока оно не удов… пока не наестся, – свободной рукой Лайос потирает затылок. – Обычно это занимает столько времени, сколько тебе обычно нужно. Ну, ты понял. Чтобы кончить. – Кон… – тепло разливается по бедрам Чилчака, и щупальца, опутавшие его ноги, с мягкой настойчивостью разводят их в стороны. Как же давно к нему так не прикасались. Слишком давно. К вящему ужасу он осознает, что у него почти встал. – О, боги. Кажется, оно… – Как бы то ни было, – бормочет Лайос, – в путеводителе сказано, что это приятно. – Засунь этот путеводитель себе… Щупальце, по ощущениям толщиной с его собственный палец, обвивается вокруг его мошонки и тянет так нежно, что у него кружится голова. Стоит только выдохнуть, как еще одно обматывается вокруг его члена от основания до головки и сильно сжимает; Чилчак вскрикивает, чувствуя, как дрожат его ноги. Ему хочется потерять сознание, но какая-то неведомая и жуткая его часть хочет, чтобы все случилось. Только вот Лайос… Лайос же… – Оно отпустит тебя, как только закончит, – снова повторят тот, словно эти слова как-то помогут. – Чем дольше будешь сопротивляться, тем дольше оно будет тебя удерживать. Еще одно щупальце короткими и размеренными движениями оглаживает промежность, заставляя Чилчака задыхаться от ужаса напополам с предвкушением от того, что же будет дальше. – Но я не смогу… – Сможешь. Это не смертельно. – Не в смертельности дело! – Тогда, что не так? – Лайос звучит почти обиженно. – Да то, что если это одна из твоих больных фантазий, это не значит, что все остальные… – щупальце вокруг члена пульсирует в ритме сердцебиения, сжимаясь и разжимаясь, чем доводит его до полного возбуждения, а тонкий подвижный кончик, дразня, проникает внутрь. И, боги, он уже на грани. Да ни за что на свете он не кончит на глазах Лайоса, мать его, Тоудена, человека, ставшего свидетелем его провала как… Он шипит проклятья, едва замечая, что ругается на родном языке. – Все настолько плохо? – хмурится Лайос. – Это… – это приятно. Ощущения невероятные. Он сам не верит, что так долго обходился без секса, а теперь ему напомнили, насколько это бывает здорово, однако такого он еще не испытывал. Никогда он не оказывался так близко к оргазму столь быстро. Не говоря уже о том, что новшеством стали широко распахнутые глаза Лайоса, его горящие щеки и любопытство, да и сам он так близко, что Чилчак без труда улавливает аромат травяного мыла, которое нравится Лайосу, запах костра, острую ноту железа его доспехов, хоть он сейчас и не в них, и кожу скрепляющих их ремней. Чилчак и прежде наслаждался этим запахом, но сейчас, когда из последних сил держится, чтобы не толкаться навстречу неослабевающей хватке на члене, он пьянит его не хуже медовухи. Даже сильнее. – Это не плохо, – цедит он. Оно и правда так, особенно учитывая сколько всего странного за последние годы он видел, делал, а теперь еще и употреблял в пищу. – Разок можно и попробовать, полагаю, – выдыхает он, и щупальца словно воспринимают это за согласие и продолжают свой путь, скользя под одеждой. Он вздрагивает от контраста омерзения и возбуждения, и хватается за одно из щупалец, но тут же другой скользкий отросток отталкивает его ладонь и обвивается вокруг запястья, заводя руку назад и заставляя выгнуть спину. – Лучше не мешай, – Лайос хватает его за вторую руку, не давая повторить ошибку. – Не двигайся. – Работаю над этим, – скрипит зубами Чилчак, пытаясь прижать к боку хотя бы один локоть, чтобы избежать большего контакта, но щупальца легко обходят эту преграду и скользят по груди без промедления обвиваясь упругими кольцами вокруг сосков. Они тянут их с неожиданной силой из стороны в сторону, и его с беспощадностью лесного пожара захлестывает новая волна возбуждения. И еще больше ругательств прорывается сквозь стиснутые зубы Чилчака. – А ты точно уверен, что оно меня отпустит как только закончит? – Так написано в книге, – Лайос неприкрыто пялится на шевеление под рубашкой Чилчака. – Сам я никогда таких мимиков не видел. И даже не надеялся увидеть, настолько они редкие. Клятое щупальце, кружившее вокруг головки члена, проникает достаточно глубоко, чтобы это можно было счесть насилием. Но, что значительно хуже, позади него поднимаются другие щупальца, горячие и нетерпеливые, и скользят между ягодиц. Чилчак роняет голову и упирается лбом Лайосу в грудь, не находя сил, чтобы волноваться о том, насколько это все чертовски смущает. – Ох, бездна, – выдыхает он в мягкую ткань рубашки. – Что такое? Более толстое щупальце медленно оглаживает вход, размазывая смазку каждым движением, словно давая ему привыкнуть к этой мысли. Щупальце потоньше прижимается вплотную, напирает, но не проникает внутрь, просто… остается там, пока он беспомощно сжимается в попытке закрыться, не зная, чего, черт возьми, ему ждать дальше. А щупальце, сжавшееся на члене, тем временем продолжает пульсировать и двигаться. Соски болезненно возбуждены настойчивыми потягиваниями. Он так близок к разрядке, что чувствует вкус подступающей эйфории. – Пожалуйста, – говорит он сдавленно, сам толком не понимая, о чем просит. Его ладонь сжимается в ладони Лайоса, такой, чтоб её, огромной. Сильной. Ему хочется ощутить мозоли на ней сквозь перчатку. – Пожалуйста. Щупальце внизу медленно входит, продвигаясь вперед, и упирается в место, до которого он сам прежде дотягивался пальцами, и… Чилчак кончает. Он сгребает рубашку Лайоса в кулак и вскрикивает, когда в ответ на его непроизвольные толчки щупальце на члене крепко стискивается, выжимая из него все до капли, а оргазм продолжает накатывать волна за волной. – Вот так, ­– Лайос гладит его по голове, запуская пальцы в волосы. Чилчак упустил момент, когда это произошло, но оно больше успокаивает, чем раздражает. – Молодец, – что-то в тоне его голоса, хриплом и самую малость неуверенном, рокочущем в груди, к которой он прижимается, снова разжигает в нем желание. Аж больно. – Осталось совсем немного. Паника теснит неуспокоившееся еще удовлетворение. – Немного… чего? – Они обычно живут впроголодь месяцами. Оно не отпустит, пока не наестся. Ни одно из щупалец не ослабло. То, что проникло в задницу, все еще пульсирует и трепещет, проникая чуть глубже. Дыхание Чилчака снова начинает частить. – Лайос, – говорит он, – вытащи меня отсюда, пока оно замедлилось. И, надо отдать ему должное, Лайос меняет позу, тянется к одному из щупалец на талии Чилчака, но в тот же миг другие буквально отшвывивают его сторону с неожиданной для них силой. Крышка сундука пытается захлопнуться, но Чилчак реагирует быстро и ловит её за край. Но стоит ему только замереть с поднятой рукой, как тонкое щупальце с новой силой тянет его за сосок, лаская кончиком сжавшуюся в бусину плоть. – Да что б тебя, – шипит он сквозь зубы и зовет. – Лайос! Но тот уже рядом и снова держит крышку вместо него. – Прости. Видимо, нам придется просто это переждать. – Да я ни за что не смогу… О, боги, – Чилчака передергивает, и он опускает голову. Щупальца вокруг члена снова начинают извиваться; от того, что он увяз в этой проклятой твари по пояс, сперма, запачкавшая ему штаны, не стынет, и всё еще чувствительный член легко скользит в сомкнувшейся хватке. – Это уже перебор. Я не смогу… Узкий кончик щупальца проскальзывает в уретру, и Чилчак буквально взвизгивает, так громко, что ему отчасти становится жаль, что тварь его всё-таки не прикончит, избавив от необходимости потом смотреть Лайосу или кому-то еще в глаза. Как-то это все слишком для «разок можно и попробовать». – Ты справишься, – говорит Лайос и снова берет его за руку. – Ты сможешь. Просто потерпи еще немного. В книге говорилось, эм, что иногда ему достаточно двух раз. – Двух? – Чилчак с трудом поднимает голову, но со словами управляться еще сложнее. Щупальца вокруг члена продолжают извиваться, а то, которое так и не покинуло его задницу, начинает медленно и размеренно двигаться. – Это про – нннх – про людей, как ты? Или про полуросликов? Лайос растерянно моргает. – Эм. Я не… на самом деле не помню. – Великолепно, – Чилчак снова вздрагивает от прошившего его возбуждения, острого, яркого и беспощадного. На коже проступает испарина. – Кажется, мы скоро… узнаем. – Тебе больно? Прорвавшийся смешок больше походит на истерику. – Оно всё слишком, но… Мне не больно. Мне… – он толкается в сплетение одних щупалец на члене, отстраняется, насаживаясь на другое, мерно скользящее внутри. Правое плечо уже затекло и заведенную за спину руку уже покалывает от онемения, но он едва замечает этот дискомфорт. Как же давно, давно, его так не трахали, как же давно он не был настолько возбужден. Видела бы его сейчас жена… Вот только она не здесь. Зато есть Лайос.  Лайос с его широкими, богами клятыми плечами, огромными, богами клятыми руками, румянцем, залившем его лицо и шею, и глазами, в которых попеременно мечутся тревога и желание. – Что, – спрашивает он так, словно с трудом оторвал язык от нёба, – ты ощущаешь? Чилчак выплёвывает ругательство на родном языке, которое, как он надеется, Лайос интуитивно распознает как «Отъебись», но, боги, отчасти ему хочется поделиться. Нет, ему это необходимо. – Сильное, – говорит он. – Оно сильное. Сжимает меня, словно это… – у него тянет под ложечкой при мысли о мышцах и жилах, настолько ярко ему представляется эта картина. – Но оно… осторожное, – щупальце, ввинтившееся в член, соскальзывает чуть глубже, вынуждая напрячься всем телом, а по нервам проносится заряд возбуждения, перемешанного со страхом. – Чем-то похоже на… сука… – На взлом замков? – Ага, – у него снова вырывается этот почти истерический смешок. – Наверное. – Тебе приятно? – шепчет Лайос. – Да, – хватка вокруг члена крепнет, движения становятся почти грубыми, но не менее плавными, благодаря сперме и выделяемой щупальцами смазке. Толстый отросток выскальзывает из его зада, не полностью, но достаточно, чтобы заставить Чилчака всхлипнуть, а затем снова толкается внутрь, мягко, но неотступно. – Да, – кажется, он повторяется. Он едва дышит, а неповоротливые слова не поддаются произношению. Тонкие кончики щупалец у груди медленно, но сильно тянут за соски, так, что все тело отзывается на каждое их движение. – Это… – заикается он и думает, что будь его рот занят еще одним щупальцем, проблем было бы меньше. Ему бы тогда не пришлось позориться, описывая Лайосу происходящее с ним, да и вообще ничего не пришлось бы делать, кроме как сосать. Он гулко сглатывает быстро скапливающуюся слюну и бессознательно пялится на ладонь Лайоса. Крупная. И чистая. Они всем отрядом помылись, сразу как разожгли костер – Чилчак и оказался здесь только потому что пошел принести еще воды. Он предвкушает тяжесть этих больших пальцев на языке и невнятно зовет его. – Лайос… – Могу я… – откашливается тот. – Можно… Чем тебе помочь? Чилчак о таком попросить не может. Это уже как-то слишком. – Я… – он с трудом сглатывает и встречается взглядом с широко распахнутыми и голодными глазами Лайоса. Снова переводит взгляд на их сцепленные руки. На его пальцы. На то, как его ладонь теряется в его крепкой хватке. – Пожалуйста. Что-то в Лайосе надламывается. Даже в нынешнем бредовом состоянии Чилчак это замечает, но все равно оказывается не готов, когда Лайос выпускает его ладонь и осторожно проводит кончиками пальцев по его влажной от слюны нижней губе, прежде чем проникнуть в рот. О, боги. Боги, дьявол и… Пальцы у него огромные, чистые на вкус, и он осторожно гладит ими язык, тремя сразу, растягивая Чилчаку губы. И, словно тоже чувствуя это, каждое щупальце, прикасающееся к нему, дрожит, напрягается и стискивает сильнее. Глаза у Лайоса все так же широко раскрыты, но его взгляд темнеет и становится увереннее. – Вот так, – говорит он. – Ты же этого хотел? Скользя языком между его пальцев, Чилчак слышит собственный стон и закрывает глаза, не желая становиться свидетелем грандиозного краха собственной гордости. Должно быть, Лайос принимает это за ответ, потому что он тихим, внезапно севшим голосом произносит: – Соси. И Чилчак кончает. Он сотрясается всем телом, но старается подчиниться, жадно сглатывая набегающую от настойчивого давления пальцев Лайоса слюну. Каждое щупальце непрестанно движется в тандеме остальными, словно и впрямь желают, чтобы его накрыло до слёз. Оргазм скручивает его, выжимая словно тряпку. Напряженные мышцы Чилчака расслабляются, но стоит Лайосу убрать пальцы, как тот распахивает глаза и бездумно тянется за этой потерей, пока вдруг не осознает, что делает и не приходит в ужас от стыда за свой порыв. Лайос же переводит взгляд с него на свои влажные пальцы. Задыхаясь и дрожа всем телом, Чилчак бессильно обмякает. – Скажи, – выдыхает он, стараясь осторожно высвободиться из неослабевающей хватки, – всё же закончилось? – Не уверен, – отвечает Лайос. Он все еще крепко удерживает крышку. – А ты… – Меня еще на один раз не хватит, – вяло возражает Чилчак. Его кости, судя по ощущениям, стали желейными. Щупальца вокруг члена пульсируют, но замерли, будто ждут чего-то. То, что осталось внутри него, тоже пульсирует в такт сердцебиению, но не двигается. Тонкие отростки, обвившие его растертые соски тоже не шевелятся, что радует отдельно. – Я не смогу, – кажется, он держится вертикально только благодаря щупальцам вокруг его бедер. – Я… Щупальца, хозяйничающие у него в паху, собираются у основания члена и медленно, очень медленно, закручиваясь горячей упругой спиралью, скользят вверх. – Нет, – стонет Чилчак, – ну нет, пожалуйста. Я не… только не снова, – страх клином врезается в его затуманенный рассудок, принося с собой ясность мышления. Щупальца под рубашкой снова дразнят соски, топорща ткань, а Лайос наблюдает за процессом с приоткрытым ртом. – Лайос, я не справлюсь. Оно меня прикончит. – Оно… – Что там было… нннгх… в книге? Постарайся вспомнить. Там говорилось о полуросликах? Или о длинно… ох, – самое большое щупальце полностью выходит из его задницы и трется о края отверстия, входя лишь самую малость, чтобы только подразнить. У Чилчака поджимаются пальцы на ногах. Сосредоточься! – Я серьезно говорю. Есть огромная разница между тем, что оно может получить от меня или от кого-то вроде тебя. Лайосу приходится посмотреть Чилчаку в глаза. – Я… Мне очень жаль. Я правда не помню. Чилчак едва может думать, но даже в этом состоянии он отдает себе отчет, что только что посетившая его идея никуда не годится. Но хорошая она или плохая – выбирать ему было не из чего. Пальцы Лайоса уже были у него во рту. Лайос уже видел, как он кончает, дважды. Он содрогается от движения щупалец на его теле и хрипит: – Доставай давай свой член. Лайос испуганно вздрагивает, но крышку сундука не роняет. – Я… – Если я и кончу еще раз, то всухую, и тогда уж точно откинусь. Но с тобой… – у него сбивается дыхание от манипуляций щупалец под рубашкой, ухитрившихся каким-то образом присосаться к соскам. – С тобой этой твари будет достаточно. Лайос краснеет гуще прежнего, и это даже мило. И абсолютно убийственно. – Чилчак, я… – Ты мне тут еще постесняйся, – запальчиво огрызается он, но голос его дрожит. – Ты меня в этом состоянии видел, и это даже не… – щупальце у задницы утолщается, проскальзывает внутрь и, кажется, отращивает по всей длине что-то вроде поперечных гребешков, потому что, когда оно его трахает и проходится ребристой стороной по тому самому месту внутри, он выгибается напряженной дугой, а перед распахнутыми и невидящими глазами вспыхивают звёзды. – Пожалуйста, – вдруг слышит он свой умоляющий голос, – Лайос, пожалуйста. И этого оказывается достаточно. Сквозь звон в ушах Чилчак слышит шорох завязок и ткани, и вздох облегчения такой глубокий, что он готов поклясться, что чувствует вибрацию от него в чужой руке, все еще не дающей сундуку захлопнуться. Лайос возбужён. Чилчак фокусирует взгляд и видит, как тот ласкает себя, обхватив своей огромной ладонью свой огромный член с блестящей от смазки головкой. Сердце у Чилчака и так заходится в груди, но от такого зрелища оно начинает биться в два раза быстрее, а возбуждение разгорается с пугающей быстротой и яркостью. Он едва слышно зовет Лайоса, и, словно чувствуя, что ему не хватает воздуха, щупальца ускоряют движение вокруг его члена, не оставляя без внимания и яйца. Лайос прерывается и облизывает пальцы, те же самые, которые буквально только что были у Чилчака во рту. – Дай… Давай их сюда, я это сделаю, – вдруг выпаливает Чилчак, и Лайос, несмотря на удивление, слушается, протягивает ему ладонь. Чилчак едва не закатывает глаза: пальцы у Лайоса такие чертовски толстые, сладкие и мускусно-терпкие. И он прямо тут, смотрит на него своими золотыми глазами из-под прикрытых век, пренебрегая своим вздрагивающим членом. – Вот так, – шепчет Лайос, – это приятно, Чил. Чилчак едва не давится. Возможно, он всё же сможет кончить ещё раз. Вероятнее всего, всухую и болезненно, но с этими пальцами, трахающими его рот, такой исход уже не кажется таким уж ненавистным. Еще бы мимик догадался пощекотать ему уши, он бы вообще не стал сопротивляться. По его подбородку течет слюна, когда Лайос убирает руку, медленно поглаживая язык Чилчака. Тот всхлипывает, но Лайос смыкает влажные пальцы вокруг своего нелепого члена и издает надломленный, отчаянный звук, и заглушает его, утыкаясь в собственное поднятое плечо. Оцепенев, Чилчак завороженно наблюдает за ним. Естественно, что у длинноногих большие члены; даже среднестатистический длинноногий для полурослика стал бы испытанием, но Лайос…что б его. Вот надо ему быть красивым еще и там? Какого дьявола Чилчак при его виде исходит слюной? Для него пальцы Лайоса казались достаточно большими, но как его губы растянет член таких размеров? Как будет чувствоваться его вес на языке? От таких мыслей его собственный член возбужденно дергается, а обвившие еще щупальца удовлетворенно дрожат. Самое тонкое из них, облюбовавшее уретру, снова приходит в движение, трётся и кружит вокруг отверстия, соскальзывает внутрь и, дразня, подается назад. Да. Боги, он совершенно точно справится еще раз. Но вот Лайос… – Чилчак, – хрипло зовет он его, а затем сжимает огромный кулак у основания члена и кончает, тяжело дыша, забрызгивая изогнутые зубы мимика; раз, второй, горячие капли попадают на костяшки левой руки Чилчака. Еще больше щупалец вырывается из пасти мимика и словно языками подбирают всё подношение без остатка. Перемена происходит мгновенно. «Языки» тут же втягиваются обратно в пасть, а все прочие отростки замирают. А после один за другим начинают покидать тело Чилчака. – Нет, – стонет он, смутно понимая абсурдность накатывающего сокрушительного разочарования. Щупальца отпускают его соски и тяжело сползают по бокам; высвобождается и толстый упругий отросток, двигавшийся в заднице. – Нет, – повторяет он, – погодите, стойте, я же почти… – следом распутываются и ускользают щупальца вокруг члена. – Нет. Но Лайос уже хватает его за плечи, вытаскивая наружу, бросает крышку и тут же выхватывает меч. Прижимая к себе Чилчака одной рукой, он рассекает закрывающуюся пасть мимика, перерубая обе петли сундука. С приглушенным звяканьем крышка захлопывается, и тварь замирает на месте. Лайоса отбрасывает назад, и он опрокидывается на спину; Чилчаку, притиснутому к нему вплотную, не остается ничего другого, как упасть следом, издав при приземлении приглушенный вздох. Он опирается на грудь Лайоса – широкую, увитую жесткими, но в то же время упругими мышцами, которые он чувствовал под своими ладонями. Правую руку мучительно покалывает после освобождения. Немного приподнявшись, он оборачивается, чтобы убедиться самому. Мимик по-прежнему не движется. И правда мёртв. Это не может не радовать, ведь на него отвлекаться совсем не хочется, потому что, будь оно всё проклято, Чилчак всё еще на взводе и трется об Лайоса там, где задралась его рубаха. Это даже противно, потому что запачканные спермой и слизью щупалец штаны всё ещё на нём. Ужасно ещё и то, что Лайос под ним ощущается до неприличия приятно; Чилчак дышит через раз и стискивает кулаки, пока стыд и желание рвут его на части. – Прости, – выдыхает он и, не в силах ничего с собой поделать, вжимается перевозбужденным членом в грубую ткань штанов, разделяющих его и живот Лайоса. – Прости, прости, я не могу… я не смог… я… я… Лайос тянется к шнуровке на штанах Чилчака, касаясь влажными костяшками пальцев его обнаженного живота; Чилчак вскрикивает от прикосновения. Лайос тут же отдёргивает руку, но тот его останавливает. – Погоди, стой... пожалуйста… Пожалуйста, всё в порядке… Лайос возвращается к прерванному делу, развязывает шнуровку с каким-то неловким пиететом. У него характерный взгляд – полуостекленевший, полувменяемый – словно он только что хорошенько потрахался, что забавно, ведь он кончил за четыре движения, а это не то что бы… Боги, у него такие горячие руки; правой он обхватывает член Чилчака, а левой стягивает с его задницы штаны вместе с бельем, чтобы тому ничего не мешало бесхитростно толкаться его кулак, чувствовать рельеф мышц на его животе и щекотку от тонких волосков, тянущихся от груди Лайоса к паху, влажных от них обоих – Чилчак настолько теряется в восхитительных ощущениях, что едва не теряет сознание. – Вот так, – Лайос подставляет большой палец так, что член Чилчака теперь касается его в конце каждого толчка. – Лучше? Чилчак весьма красноречиво стонет. Он даже скучает по щупальцу, заполнявшему его задницу, и тем, что ласкали соски, но раз Лайос такой отзывчивый и исполнительный, возможно, он не откажет ему в помощи. Чилчак оборачивается, чтобы взять его за руку, всё ещё цеплявшуюся за приспущенные штаны, и тянет ее вверх. Лайос понимает его без слов. Стоит Чилчаку снова опереться на него, как тот с нажимом проводит пальцами по ягодицам и проскальзывает между ними, будто ищет что-то, пока Чилчак вдруг резко не выдыхает, выгибаясь дугой.  – Оно устроило тут беспорядок, – тихим и удивленным голосом замечает Лайос, пока кончики его пальцев нежно скользят вокруг отверстия, дразня едва заметным проникновением. – Хочешь их внутри? Да что б его боги прибрали, если он признает, что хочет. А Лайос-то и не понимает, наверное, что дразнит его. Ну, или слишком хорошо понимает, потому что Чилчак успел сжаться под его прикосновениями достаточное количество раз. – Пожалуйста, – буквально выдавливает он из себя; по телу медленно и вязко, словно сироп, расползается жар, – Лайос. Внутрь проникает кончик пальца, и он кажется ему огромным, идеально подходящим, и дразнит его Лайос точно так же, как делало щупальце мимика – оглаживает по кругу и проникает чуть глубже. Принять его оказывается чертовски просто, второй палец входит также легко, как и первый. Лайос смотрит на него со странным восторженным азартом. – Ты такой, – выдыхает он, – открытый. – Д-да, там побывало огромное щупальце… ох, боги, – Лайос нащупывает то же место, что и клятое щупальце, и, скорее всего, осознает это обстоятельство по запнувшемуся и взлетевшему голосу Чилчака, потому что пальцы тут же замирают и поглаживают его. – Так? – едва слышным шепотом спрашивает Лайос. – Да, – Чилчак подается назад, к сладкому давлению пальцев, толкается вперед, в тесный жар, – только… – Я понял тебя, – перебивает Лайос, – я не буду останавливаться. Блядь, ну как же это в его духе – так стремиться угодить, так стремиться быть полезным. Чилчак его обожает, и это обстоятельство само по себе ужасно. Ему не следует, он не может, не может думать обо всех этих улыбках, брошенных с другой стороны костра, о том, что бывают дни, когда Лайос и все его причуды – единственное, ради чего стоит улыбнуться… – Правду говорят? – спрашивает Лайос, всё ещё полыхая румянцем. – Об ушах? – Я… – Чилчак моргает, не успевая за мыслью. – О моих ушах? – Полуросликов. Правда ли, что они у вас, ну, знаешь, – Лайос тушуется. – Чувствительные? – Мы все разные, – начинает Чилчак автоматическую отповедь, но не находит в себе привычного раздражения. Как бы там ни было, Лайос спрашивает о нём. Чилчак гулко сглатывает. – Но ты… можешь выяснить это сам. В ясных глазах Лайоса вспыхивает решимость. Не меняя положения рук, он приподнимается и утыкается носом ему в шею, скользя по коже вверх, к левому уху. Он даже ещё не достигает цели, а Чилчак уже плывет. Локти едва не подгибаются, ноги дрожат. Лицо полыхает с самого начала этой дурацкой истории, но теперь он чувствует, как занимаются жаром и уши, наливаясь такой же краской. Лайос охает, не скрывая удивления, и поднимается самую малость выше, чтобы осторожно прикусить мочку уха. Чилчак вскрикивает. С тех пор как кто-нибудь позволял себе такое прошла прорва времени, но сейчас то, что он чувствует не идет ни в какое сравнение с прошлым опытом: где-то в глубине нутра полыхает сладкий пожар, а удовольствие рикошетом мечется между всеми местами, которых касается Лайос. И ощущения только усиливаются, когда зубы разжимаются, и мочку уха обхватывают губы, а затем трогает и язык, а когда он проводит им по краю уха, Чилчак стонет вголос, в унисон с Лайосом. Вибрация звука ввинчивается ему под кожу, отдаваясь возбуждением во всём теле. – Прекрасно, – шепчет Лайос. У Чилчака больше нет сил держаться. Он кончает. Кулак Лайоса мгновенно наполняется влагой, а Чилчак едва не всхлипывает от облегчения. И пусть оно острое и болезненное, словно ожог, боль утихает от каждого движения языка Лайоса, от его неразборчивого шёпота: – Всё в порядке, Чил, всё хорошо. Я знал, что ты сможешь, я не сомневался. Это уже выше сил Чилчака: и накативший оргазм, и эти слова, словно не было всей этой сомнительной ситуации, словно он не раскрыл все карты человеку, который этого даже не просил, - и повинуясь не то порыву, не то стыду, он притягивает Лайоса ближе и целует, чтобы чертов болван наконец заткнулся. Лайос медово-сладкий; должно быть вся эта омерзительная слизь, оставшаяся на нем, на вкус такая же. Язык Лайоса с жадностью сталкивается с языком Чилчака, и в его груди гудит протяжный удовлетворенный стон. – Остановись, – выдыхает Чилчак, замирая и заводя руку за спину, чтобы придержать чужую ладонь. – Слишком… ннх, – он вздрагивает всем телом, когда Лайос убирает пальцы, – слишком много. – Прости, – Лайос освобождает и вторую ладонь, разжав мокрый кулак на члене; рука на несколько мгновений застывает в воздухе, словно он не знает куда ее деть. Он с такой надеждой смотрит Чилчаку в глаза, с такой невысказанной просьбой, что тот не удерживает нервный смешок и машет дрожащей рукой в знак согласия. Вздохнув с облегчением, Лайос тут же засовывает еще влажные пальцы себе в рот. При виде того, как он дочиста вылизывает их, Чилчак чувствует, как вздрагивает его член, что само по себе невероятно и почти болезненно. Он даже смотрит вниз недоверчиво, чем провоцирует улыбку Лайоса, который так и не вынул пальцы изо рта. – Чтоб ты знал, ты ужасен, – бубнит Чилчак, чувствуя как горят щеки, но Лайос, должно быть, слышит нежность в его тоне и лишь улыбается шире, сияя, как начищенная монета. Не обратив внимания на его довольную физиономию, Чилчак позволяет себе упасть на грудь Лайоса, устроив голову на складках его задравшейся рубахи, и перевести дыхание. Секунду погодя, Лайос широко раскидывает руки. Он тоже переводит дух, и голова Чилчака поднимается и опускается в ритм его дыхания. Чилчак начинает мерзнуть и шарит по полу, пока не находит чужой рукав, и тянет за него, привлекая расслабленную руку назад, чтобы она обняла его, едва не придавив своим весом. Да, вот так. Так приятно. На самом деле, даже чудесно. Он не ожидал, что Лайос окажется таким чутким. Или что он так мило краснеет. Он даже не подозревал, что Лайос вообще знает, что такое секс, не говоря уже о том, что ухо его он дразнил так же, как любой опытный полурослик. Не ожидал он и того, с какой готовностью Лайос проникнет в него пальцами. Или что станет нашептывать ему всю эту ободряющую чушь, в которой, как сам Чилчак считал про себя, он никогда не нуждался. Быть может, Лайос не такой уж и чудак, как думал Чилчак. То есть, звучит, конечно, смешно. Лайос совершенно точно чудак. Но у него есть и другая сторона. И они вполне себе в нем уживаются – чудная его часть и охрененно сексуальная часть, знающая в точности как довести Чилчака до исступления. И ведь не было бы ничего плохого, реши они повторить это снова? Его веки беспокойно вздрагивают. Он так измотан, что готов беспробудно проспать неделю. И заснуть готов прямо здесь, с наполовину спущенными штанами и начавшей подсыхать спермой между… Ох, боги. Ох, боги. Он же только что по полной облажался, выставив себя на посмешище перед Лайосом, лидером их отряда. Он же сам из раза в раз твердил остальным об опасностях, к которым приводят межличностных отношение, а теперь лежит тут, мечтая о… Запаниковав, он вскидывается, отталкиваясь от Лайоса и падает на холодные камни. Все конечности дрожат, но он собирается и подтягивает изгвазданные штаны. – Спасибо, – говорит он, сгорая от стыда, – за спасение. Лайос приподнимается на локтях, на лице открыто читается уязвленность и обида. – Верно, – отвечает он, тоже приводя себя в порядок. – Как скажешь. Пожалуйста. Чилчак не мог не заметить, что тот все еще возбужден. Дьявол, да любой, у кого есть глаза, заметил бы размер этой штуки. – Нам бы, – голос у Чилчака запинается. Он поднимает брошенное в нескольких шагах ведро, – ополоснуться. Прежде, чем вернемся к остальным. – Ручей прямо за той аркой, – Лайос кивает в сторону противоположного конца коридора, мимо неподвижных останков мимика. – Можем сказать, что свалились в него. – Да, сойдет за правду. Скажи, а почему Марсиль и Сенши не пошли с тобой? – ему и думать не хочется, что было бы, если пришлось пройти через всё это при трех свидетелях, но этот вопрос его волнует. – Марсиль уже спит. А Сенши готовит стейки из келпи, – Лайос встает с пола, щеки у него еще розовые. – Я не уверен, что слышал тебя за шумом водопада, но мне захотелось проверить, что это за шум, просто чтобы убедиться, и… – Что ж, – Чилчак подбирает свой, отлетевший в сторону во время борьбы с мимиком, нож и прячет его. – Рад, что ты пришел. – Да, – Лайос неуверенно улыбается, – я тоже. Чилчак бросает взгляд на мимика-суккуба, когда проходит мимо, а потом смотрит на Лайоса. – Это мы жрать не станем. Лайос разглядывает сундук и поджимает губы. – Уверен? – Да оно же всё в сперме! – Против твоей я бы не стал возражать. Чилчак едва не роняет ведро. – Мы. Не будем. Это есть. Замешкавшись на секунду, Лайос все же следует за ним. – В любом случае, не уверен, что его споры были бы полезны, – поравнявшись с Чилчаком, он сглатывает ком в горле. – Ты… Нам же, эм, стоит поговорить об этом? – Что тут обсуждать? – лицо у Чилчака полыхает как кузнечный горн. Но краем глаза он замечает, как мрачнее Лайос. Да что б его. Ладно. Так может… Прекрасно. Правду говорят? Об ушах? Это приятно? Лайос был готов помочь. С самого начала, как только пришел, в том как он заливался краской, как прижимал к себе Чилчака, как гладил его по волосам, как охотно предложил свои пальцы, как шептал ему «Молодец» - во всем этом читалось, что ему и правда не все равно, будто Чилчак действительно ценен и достоин похвалы… Что ж. Видимо, Чилчак не единственный, кто время от времени фантазирует о члене отряда. Наверное, не так уж это и ужасно. На берегу ручья – неглубокого, Лайосу по пояс, – больше походящего на канал из-за медленного течения, буквально в паре шагов от разбивающегося о камни водопада, Чилчак присаживается на корточки, стараясь не обращать внимания на то, как холодная ткань штанов перетягивает его измученный пах. – Слушай, – говорит он, и сердце снова пускается в галоп, – я в этом не то что бы хорош. Лайос замирает в воде, наполовину стащив с себя рубаху, обнажив спину и живот. – Что ты имеешь в виду? – спрашивает он. – Да все эти, – Чилчак с трудом сглатывает, – межличностные… штуки. В отряде приключенцев всё строится иначе. Я ужасный партнер. Я не открываюсь. Я слишком сварливый. Знаю. Всё это уже про себя слышал. Лайос открывает было рот, но Чилчак жестом останавливает его. – Но, – говорит он и отводит взгляд, чувствуя, как опять загораются щеки, – если это ты… Я бы мог попробовать. Если ты хочешь. Шумно загребая воду, Лайос подходит ближе, бросив рубашку на каменный выступ, и теперь Чилчак видит только его грудь, мускулы и гладкую кожу. – А чего же ты сам хочешь? Боги, оказывается, застрять в сундуке, забитом тентаклями, было и в половину не так стыдно. – Я думал, это очевидно. Но Лайос так умоляюще смотрит на него, что складывается ощущение, что не так уж это и очевидно. Чилчак старается не закатывать глаза. – Я хочу тебя, – говорит он. – И мы могли бы попробовать. Посмотреть, что получится. Но как только нам надоест… – Не надоест, – Лайос снова улыбается той лучезарной открытой улыбкой, которую так хорошо изучил Чилчак. Даже на этом странном этапе их путешествия, без Фалин, Лайос находит множество причин для улыбки. Все потому, что он их и правда ищет. Осторожно, буквально наощупь, как сам Чилчак отыскивает нажимные плиты ловушек или вслушивается в щелчки внутри вскрываемого замка. Боги. Чилчак сражен в самое сердце. – Откуда тебе знать, что этого не случится? – спрашивает он, надеясь, что в голосе не звучит мольба. Лайос упирается костяшками в камень перед Чилаком. – Иди сюда. И Чилчак настороженно подается вперед. Лайос обхватывает лицо Чилчака своими нелепо огромными руками и целует, медленно и обстоятельно. Можно сказать, даже нежно, учитывая все что было. «Что ж, хорошо, – думает он, устраивая руки на широких и теплых плечах Лайоса, отвечая на поцелуй. – Разок можно и попробовать».