ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Это случилось в среду. Среда самый обычный день, середина недели. Просто так вышло. Жизнь редко выбирает правильные дни для важных вещей. Утром был плановый обход, потом двое новых из приемного, оба несложные, лешина работа, потом семинар по документации, который я ненавижу одинаково каждый раз вне зависимости от года и месяца. После семинара Зинаида Петровна поставила мне на стол снова чай в подстаканнике, уже третий раз за июнь. Я посмотрела на нее. — Хороший день? — спросила я. — Обычный, — сказала Зинаида Петровна. — Тогда почему подстаканник? — Среда, — сказала она. — Хороший день. И ушла. Я смотрела на чай. Рентген бы сказал, что это неспроста. Рентген много чего бы сказал. *** Аня пришла в шесть. В пиджаке, но верхняя пуговица расстегнута, что я заметила немедленно и что само по себе было событием. За все месяцы я ни разу не видела у нее расстегнутой пуговицы. Это была моя привилегия. — Ты занята? — спросила она. — Карты, — сказала я. — Подождут. Она вошла. Закрыла тихо дверь,. Леша уже ушел, в ординаторской были только мы. Села на стул у стены, ближе. Это тоже было другим. — Что-то случилось? — спросила я. — Нет, — сказала она. — Ничего не случилось. — Пауза. — Я весь день думала. — О чем? Она смотрела на меня. — О том, что ты сказала в пятницу, — сказала она. — Про диагноз. Необратимый. Судя по динамике. — И? — сказала я. — И я думала о том, что у меня тоже, — сказала она тихо. — Такой же диагноз. Судя по динамике. Я машинально держала ручку. Положила на стол. — Аня, — сказала я. — Да. — Ты поговорила с Димой? — Нет, — сказала она. — Еще нет. Я... — она остановилась. — Я не готова. Еще не готова. — Хорошо, — сказала я. — Ты не злишься? — За что? — За то, что не готова. Я смотрела на нее. — Аня, — сказала я, — это твоя жизнь. Твой темп. Я никуда не тороплюсь, я же сказала. Она долго смотрела на меня с выражением, которое я теперь умела читать лучше всего и которое каждый раз было как что-то теплое и немного болезненное одновременно. — Наташа, — сказала она. — Да. — Мне трудно, — сказала она. — С собой. Я всю жизнь знала, кто я и что я делаю и зачем. А сейчас — не знаю. — Это нормально, — сказала я. — Это неудобно. — Тоже нормально. Она тихо, чуть устало выдохнула. — Ты всегда так? — Как? — Спокойно, — сказала она. — Ты всегда такая спокойная. Я подумала. — Нет, — сказала я честно. — Внутри не спокойная. Просто научилась не показывать все что внутри сразу. — А что внутри? Я смотрела на нее. — Аня, — сказала я. — Да. — Ты уверена, что хочешь знать прямо сейчас? Пауза. Она смотрела мне прямо в глаза, в глубину. — Да, — сказала она. Я встала, сидеть стало неправильным. Подошла к окну: то же июньское окно, те же тополя. Остановилась. — Я думаю о тебе, — сказала я в окно. — Каждый день. Утром когда приезжаю думаю, придешь сегодня или нет. Вечером когда уезжаю думаю о том, что говорили. Ночью тоже думаю, что само по себе неудобно при суточных дежурствах. Тишина за спиной. — Это все, — сказала я. — Если коротко. — А если не коротко? Я обернулась. Она встала, я не слышала, как она встала, но она уже стояла в двух шагах. Пиджак с расстегнутой пуговицей, волосы чуть выбились, смотрит на меня тем самым взглядом. — Наташа, — сказала она тихо. — Аня. — Скажи если не коротко. Шаг между нами. Один. — Мне нравится, как ты держишь кружку двумя руками, — сказала я. — Когда не контролируешь каждую деталь. Мне нравится, что ты слушаешь джаз потому что импровизация. Мне нравится, что ты пришла с термосом когда автомат работал. — Пауза. — Мне нравишься ты. Это если не коротко. Она смотрела на меня. Что-то у нее в лице стало живым, полностью. — Наташенька, — сказала она. Это вышло тихо и немного удивленно, как будто она сама не ожидала этого слова. Как будто оно вышло само, раньше чем она решила. Я сделала шаг. Она не отступила. Я медленно подняла руку, давая время и убрала прядь, которая выбилась у нее у виска. Теплая кожа под пальцами. Она закрыла глаза на одну секунду, потом открыла. — Наташа, — сказала она. Теперь по-другому. — Можно? — спросила я. — Да, — сказала она. *** Она целовалась не так, как я ожидала. Я ожидала осторожности, сдержанности, которую она носила как второй костюм. Первую секунду так и было: тихо, почти вопросительно, ее руки не двигались. Потом что-то отпустило. Ее руки нашли меня, одна на плече, другая у лица, и она целовала меня уже по-другому. Глубоко, по-настоящему. Сначала я держала ее за пиджак, потом иначе и думала краем сознания, что вот, значит, вот как это. Долго. Дольше, чем первые поцелуи обычно. Потом она отстранилась на сантиметр, лоб к моему лбу. Дышала чуть быстрее обычного. Глаза закрыты. — Аня, — сказала я тихо. — Да, — сказала она, не открывая глаз. — Ты в порядке? Она открыла глаза. Смотрела на меня с расстояния сантиметра и в этом взгляде было все что я за месяцы училась читать и что сейчас было открытым. — Да, — сказала она. — Неожиданно да. — Неожиданно? — Я думала, что буду паниковать, — сказала она тихо. — А не паникую. — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — сказала она. — Это хорошо, Наташа. Я медленно убрала еще одну прядь за ухо. Она смотрела на меня. — Но мне нужно, — начала она. — Поговорить с Димой, — закончила я. — Да. — Я знаю. — Это не...— она искала слова. — Это не потому что я не уверена. Я уверена. Это потому что так правильно. Сначала это. — Аня, — сказала я. — Да. — Я поняла. Она выдохнула — с облегчением, как выдыхают когда не нужно больше объяснять. — Наташенька, — сказала она снова. — Что? — Ничего, — сказала она. — Просто. Это хорошее имя. Я смотрела на нее. — У тебя тоже, — сказала я. — Анечка. Она засмеялась. Тихо, коротко, но по-настоящему. Просто засмеялась. Я смотрела на нее и думала что вот это, вот этот смех я хочу слышать. Часто. Всегда, если получится. — Иди, — сказала я. — Да, — сказала она. Но не уходила, стояла еще минуту, смотрела на меня. Потом поправила пиджак, верхнюю пуговицу не застегнула, что я отметила и пошла к двери. — Наташа. — Да. — Я позвоню, — сказала она. — После того как поговорю. — Хорошо. — Это может быть не сразу. — Аня, — сказала я. — Да. — Иди. Она ушла. Я одна стояла посреди ординаторской, в июньский вечер, с тополями за окном и капающим краном в коридоре. Машинально потрогала губы, не замечая. Потом тихо засмеялась, потому что вот, значит, вот как это бывает. В ординаторской, в среду, когда Зинаида Петровна с утра принесла чай в подстаканнике. Она знала. Конечно знала. *** Леша пришел на следующее утро с видом человека, который что-то подозревает но не уверен. — Наталья Викторовна, — сказал он. — Леша. — Вы сегодня... — он подбирал слово. — Что? — Другая, — сказал он. — Это плохо? — Нет, — сказал он быстро. — Нет, хорошо. Просто другая. — Ешьте тарталетки, Леша, — сказала я. — Тут нет тарталеток. — Тогда работайте. Он работал. Я работала. Думала о верхней пуговице которую она не застегнула. О смехе. О наташенька - тихом, удивленном, как будто вышло само. Зинаида Петровна прошла мимо ординаторской, заглянула, увидела меня, кивнула с видом человека у которого все идет по плану. — Зинаида Петровна, — сказала я. — Наталья Викторовна. — Вы знали. — О чем? — спросила она с образцовым недоумением. — О среде. — Среда хороший день, — сказала Зинаида Петровна и пошла по своим делам.