ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ

Заявление я написала в июле, потому что все стало хорошо, и на фоне хорошего стало видно то, что раньше не замечалось за слоем привычного раздражения: я устала от этой больницы. Не от работы, от места. Двенадцать лет один коридор, один лифт, один автомат с кофе который ломается каждый второй вторник. Предложение пришло само, бывший однокурсник открыл частный реабилитационный центр с травматологическим направлением, позвонил в июне, сказал: Наташ, нам нужен кто-то живой, а не кто-то кто дорабатывает до пенсии. Я сказала что подумаю. Думала три недели. Потом написала заявление. Аня узнала в тот же вечер, я сказала сама, за ужином, у нее дома, куда я приходила уже достаточно часто чтобы знать где лежат ложки. — Когда? — спросила она. — Последний день двадцать пятого августа. Она смотрела на меня через стол. — Это через шесть недель. — Да. — Хорошее место? — Хорошее, — сказала я. — Меньше хаоса. Нормальное оборудование. Бонусом автомат с кофе который, по имеющимся данным, не ломается. — Наташа. — Да. — Ты уверена. — Ань, — сказала я. — Я не ухожу от тебя. Я ухожу из больницы. Это разные вещи. Она смотрела на меня. — Я знаю, — сказала она. — Я спрашиваю про работу. — Уверена. — Хорошо, — сказала она. И добавила тише: — Я рада за тебя. Рентген сидел под столом и ждал котлету. Я дала ему кусочек. — Наташа, — сказала Аня. — Да. — Мне нужно кое-что сказать. Я посмотрела на нее. У нее было важное выражение: — Я тоже написала заявление, — сказала она. Я опустила вилку. — Когда? — Три дня назад. — Аня. — Не из-за тебя, — сказала она быстро. — Точнее не только. Я думала об этом давно. Еще с того разговора в ординаторской, когда ты сказала про два человека в одном месте. — Помню. — Ты была права, — сказала она. — Нельзя быть двумя людьми в одном месте бесконечно. Что-то одно побеждает. — Пауза. — Я не хочу чтобы победил не тот. Я смотрела на нее. — Куда? — В хирургию, — сказала она. — В Склифосовского, есть ставка в абдоминальном хирургическом. Я разговаривала с заведующим. — Аня, — сказала я. — Да. — Ты возвращаешься в операционную. — Да, — сказала она. Тихо. С выражением которое было одновременно страхом и чем-то сильнее страха. Я встала из-за стола, обошла его, встала рядом с ней, взяла ее лицо в ладони. Она смотрела на меня снизу вверх. — Аня, — сказала я. — Я боюсь, — сказала она. — Про Мельникову я все понимаю, ты права, правильное решение и плохой исход это разные вещи. Понимаю головой. Но там, — она показала куда-то вниз, — там все равно страшно. — Знаю, — сказала я. — Это пройдет? — Не знаю, — сказала я честно. — Может да. Может научишься с этим работать. Это разные вещи, но с обеими жить можно. Она выдохнула. — Наташенька, — сказала она. — Да. — Ты единственный человек, которому я верю когда он говорит не знаю. — Почему? — Потому что все остальные в такие моменты говорят все будет хорошо, — сказала она. — А ты не обещаешь то, чего не знаешь. Я смотрела на нее. — Аня, — сказала я. — Да. — Все будет хорошо. Она коротко, удивленно засмеялась. — Ты только что... — Я теперь знаю, — сказала я. — Поэтому можно говорить. Она смотрела на меня, с выражением, живым, открытым. — Невыносимая, — сказала она. — Ты повторяешься. — Ты заслуживаешь. Я коротко поцеловала ее в висок. Рентген под столом издал звук который можно было интерпретировать как одобрение. *** Двадцать пятое августа выдалось солнечным. Москва в конце августа это отдельное состояние: еще лето, но уже что-то другое в воздухе, что-то осеннее под поверхностью, как бывает у людей которые внешне спокойны но внутри уже решились. Я приехала в лосем, последний раз по этому маршруту, хотя маршрут ничего об этом не знал и был таким же как всегда. Леша ждал у ординаторской с коробкой. — Что это? — спросила я. — Это от отделения, — сказал он. — Мы скинулись. Я взяла коробку. Открыла. Внутри был хороший, не казенный термос. С гравировкой: Н.В.А. Хорошая статистика. Я смотрела на гравировку. — Леша, — сказала я. — Это Зинаида Петровна придумала формулировку, — сказал он быстро. — Конечно, — сказала я. — Вам нравится? Я закрыла коробку. — Да, — сказала я. Он выдохнул с облегчением. — Леша, — сказала я. — Да? — Вы хороший врач. Будете хорошим врачом. — Пауза. — Это не минимальный стандарт. Это факт. Он смотрел на меня. Быстро покраснел от уха до уха. — Спасибо, — сказал он тихо. — Не за что. *** День прошел в прощаниях. Тихих, больничных, с рукопожатиями и парой слов на прощание. Хирург Вострецов сказал что-то про профессионала, анестезиолог Громов пожал руку и ничего не сказал, что было правильным, мы оба это знали. Кто-то из терапии принес шоколадный торт, немного кривой, явно домашний. Зинаида Петровна ждала последней. В половине шостого, когда все уже разошлись, когда я собрала со стола последнее, когда ординаторская стала просто комнатой а не моей, она зашла и поставила передо мной банку варенья. — Зинаида Петровна, — сказала я. — Яблочное, — сказала она. — Сама варила. Я смотрела на банку. — Спасибо, — сказала я. — Наталья Викторовна. — Да. — Вы хороший врач, — сказала она. — Двенадцать лет я это знаю. Я смотрела на нее. Зинаиде Петровне пятьдесят пять лет, двадцать два года в этой больнице, бордовое платье на корпоративе, подстаканник по особым случаям. Человек который знал все и говорил только то, что нужно. — Спасибо, Зинаида Петровна, — сказала я. — Идите, — сказала она. — Вас ждут. *** В шесть я стояла у выхода: с коробкой, с термосом, с банкой варенья которую надо было нести аккуратно и думала что вот, значит, двенадцать лет и вот так. Конец одного и начало другого, что одно и то же если смотреть с правильной стороны. — Наташа. Я обернулась. Аня стояла у входа, в своем, летнем, в котором я видела ее редко: темно-синее платье, волосы распущены, без каблуков. — Ты же сказала, что у тебя встреча до семи, — сказала я. — Перенесла, — сказала она. — Зачем? Она подошла. Молча взяла у меня коробку, просто взяла. — Потому что ты уходишь, — сказала она. — Я хотела быть здесь. Я смотрела на нее. — Аня, — сказала я. — Да. — Ты знаешь что я приду к тебе сегодня вечером. — Знаю, — сказала она. — И все равно хотела быть здесь. Мы стояли у входа в больницу на том самом крыльце, через которое я прошла несколько тысяч раз в обе стороны. Август. Солнце уже низкое, теплое, боковое. — Как ты? — спросила Аня. — Нормально, — сказала я. — Хорошее нормально. — Зинаида? — Варенье, — сказала я и показала банку. — Яблочное? — Откуда ты знаешь? — Она всегда дарит яблочное, — сказала Аня. — Мне тоже дала однажды. На день рождения. Я смотрела на нее. — Когда? — В прошлом году. — Пауза. — Она сказала — Анна Ивановна, вы хорошо работаете, но вы несчастливы. Это жаль. И дала варенье. Я молчала секунду. — Зинаида Петровна сказала тебе что ты несчастлива. — Год назад, — сказала Аня. — Она права была. — А сейчас? Аня смотрела на меня. — Сейчас нет, — сказала она просто. Я перехватила банку варенья в другую руку. Взяла ее за свободную руку. — Пойдем, — сказала я. Мы пошли по больничному двору: мимо березы которая теперь начинала желтеть по краям, мимо скамейки, мимо скорой которая стояла у приемного. Обычный больничный двор в конце августа. — Наташа, — сказала Аня. — Да. — Ты будешь скучать? Я подумала. — По Леше, — сказала я. — По Зинаиде. По девочке Кате которая прислала фотографию с велосипедом. — Пауза. — По Соколову который теперь ходит без трости. — А по больнице? — Нет, — сказала я. — По людям. Не по месту. Аня сжала мою руку. — По мне будешь скучать? — спросила она. — Ты же больше не будешь видеть меня каждый день. Я посмотрела на нее. — Аня, — сказала я. — Да. — Ты собираешься переехать ко мне в октябре. — Это еще не решено окончательно. — Это решено, — сказала я. — Рентген уже принял котенка. Это юридически обязывающее событие. Она засмеялась в голос, на весь двор. Несколько человек у входа посмотрели. Ей было все равно. Мне тоже. *** Вечером у нее дома, который скоро станет нашим, это было как-то само собой решено за несколько недель и однажды оформилось в разговор, спокойный, практический, с ежедневником и цветными закладками, было тихо. Рентген спал на диване. Рыжий котенок, которого Аня нашла у больницы три недели назад и принесла временно спал рядом с Рентгеном. Рентген делал вид, что не замечает котенка. Котенок делал вид, что Рентген это просто большая теплая поверхность. — Котенку нужно имя, — сказала Аня. — Ты три недели говоришь что это временно. — Это временно, — сказала она. — Просто временно с именем. — Аня. — Что. — Это называется у нас два кота. Она смотрела на котенка. — МРТ, — сказала она наконец. — Что? — Имя. МРТ. — Она пожала плечами. — Тематически. — Рентген и МРТ, — сказала я. — Логично. — Ты невыносима. — Ты повторяешься, — сказала она. Я посмотрела на ее лицо в вечернем свете, с распущенными волосами, без костюма и закладок и официального выражения. Просто Аня. Анечка. Аннушка в те моменты когда хотелось сказать что-то совсем тихое. — Иди сюда, — сказала я. Она пришла, села рядом, потом ближе, потом я убрала волосы с ее лица и она закрыла глаза на секунду знакомым движением, которое означало: здесь, никуда. — Наташенька, — сказала она. — Да, Анечка. — Сегодня хороший день. — Да, — согласилась я. — Даже несмотря на то что ты уволилась. — Особенно, — сказала я. Она открыла глаза. Смотрела на меня с выражением которое я хотела видеть часто. Всегда, если получится. — Наташа. — Да. — Я люблю тебя. Первый раз. Тихо, без предисловия, без підготовки, просто сказала, как говорят то, что давно известно и что наконец можно произнести вслух. Я смотрела на нее. — Аня, — сказала я. — Да. — Я тоже, — сказала я. — Давно. — С когда? — Не скажу. — Наташа. — Это медицинская тайна. Она засмеялась в мое плечо. — Невыносимая, — сказала она в ткань. — Слышу это уже несколько месяцев, — сказала я. — Буду повторять, — сказала она. — Я привыкла. Она подняла голову. Поцеловала меня коротко, нежно. — Пойдем спать, — сказала она. — Рано еще, — сказала я. — Я не говорила спать, — сказала она. Я посмотрела на нее. Аня смотрела на меня, с иронией которую я узнала постепенно, которая жила под официальным костюмом и ежедневником с закладками и каблуками на линолеуме. — Иванова, — сказала я. — Анисимова, — ответила она. — Ты только что... — Да, — сказала она. — Пойдем. *** Это было другим. Не как в первый раз, когда было новым и острым и немного не верилось. Не как второй и третий, когда привыкали друг к другу, когда узнавали. Это было как бывает когда уже знаешь и именно поэтому лучше. Аня обнимала меня иначе чем в первый раз, увереннее, без осторожности которая бывает когда не знаешь еще можно ли. Знала. Можно. — Наташа, — сказала она. — Я здесь, — сказала я. — Знаю, — сказала она. — Хорошо что знаю. Я смотрела на нее в полутьме, в августовскую ночь, в тот момент когда человек не держит ничего и просто есть. — Анечка, — сказала я тихо. Она открыла глаза. — Да. — Ты красивая. Она смотрела на меня. — Наташенька, — сказала она. — Что. — Помолчи. — Это грубо. — Я знаю, — сказала она. И притянула меня ближе. — Пожалуйста. Я замолчала. Потом уже было не до слов, была только: теплая кожа под руками, ее дыхание рядом, август за окном, Москва которая никуда не торопится в ночь с субботы на воскресенье. Аня тихо рассмеялась один раз в мое плечо, потому что что-то пошло не совсем как планировалось и оба это поняли одновременно. Потом не смеялась. Потом снова уже по-другому, не от смешного. — Хорошо? — спросила я. — Ты опять спрашиваешь, — сказала она. — Мне нужно знать. — Наташа, — сказала она голосом. — Очень хорошо. Теперь не останавливайся. Я не останавливалась. *** Потом было тихо. Аня лежала рядом, дышала ровно, глаза закрыты, но не спала. Я знала уже как она спит, иначе. Сейчас просто лежала. Рентген пришел и лег в ногах. МРТ пришел следом и лег на Рентгена. Рентген не возражал, официально. — Наташа, — сказала Аня. — Да. — Ты завтра во сколько? — В новом месте первый рабочий день в понедельник, — сказала я. — Завтра выходной. — Хорошо, — сказала она. — Значит можно не торопиться. — Куда? — Никуда, — сказала она. — Просто можно не торопиться. Я смотрела в потолок. Потолок был незнакомый, не мой, ее. Скоро будет общий. — Аня, — сказала я. — Да. — С октября у нас будет один потолок. — Это поэзия? — Это факт. — Хороший факт, — сказала она. Она повернулась — легла на бок, лицом ко мне. Я повернулась тоже. Смотрели друг на друга в темноте, близко, в несколько сантиметров. — Наташенька, — сказала она. — Анечка. — Я рада что ты написала заявление в марте. — Я не писала заявление в марте, — сказала я. — В марте была докладная про пуговицу. — Я рада что написала докладную, — сказала Аня. Я смотрела на нее. — Ты рада что написала докладную. — Потому что иначе мы бы еще долго ходили вокруг, — сказала она. — Конфликт был нужен. Это была терапия. — Аня, — сказала я. — Да. — Ты написала на меня докладную и теперь называешь это терапией. — Эффективной терапией, — уточнила она. — Это патология. — Это результат, — сказала она. — Я начмед. Я смотрю на результат. Я смотрела на ее серьезное лицо в темноте, с иронией в углах глаз, свое, знакомое, любимое. — Невыносимая, — сказала я. — Ты повторяешься. — Взаимно. Она засмеялась смехом который я хотела слышать часто. — Спи, — сказала я. — Сплю, — сказала она. — Это неправда. — Наташа. — Что. — Я люблю тебя, — сказала она. — Снова. Для закрепления. Я смотрела на нее. — Аня, — сказала я. — Да. — Я тоже, — сказала я. — С марта. Когда ты сделала замечание за пуговицу. Тишина. — Это неправда, — сказала она. — Не с первого дня, — согласилась я. — Но раньше чем думала. — С когда точно? — Когда ты предложила мне половину бутерброда и отказалась его взять. Она молчала секунду. — Это был апрель, — сказала она. — Март, — поправила я. — Лифт. Второй этаж. — Март, — повторила она тихо. — Значит с марта. — С марта, — сказала я. Она смотрела на меня в темноте, близко. — Наташенька, — сказала она. — Анечка. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Аня. МРТ переполз с Рентгена на одеяло. Рентген открыл один глаз, оценил, закрыл. За окном теплый август, последний, с запахом который бывает только в конце лета когда все еще есть но уже скоро будет иначе. Иначе это нормально. Иногда иначе лучше.