Клетка для двоих

Пробуждение не было пробуждением. Была просто смена одного вида темноты на другой: внутренней на внешнюю. Чонгук открыл глаза и несколько минут просто лежал, пытаясь понять, где кончается сон и начинается реальность. Границы стерлись окончательно, как старая фотография, оставленная под дождем, как акварель, в которую плеснули водой. Он моргнул. Веки двигались медленно, тяжело, будто к ним привязали грузики. Ресницы слиплись от засохших слез — он плакал во сне? Или это просто глаза гноились от недосыпа и постоянного напряжения? Потолок нависал сверху серой бетонной плитой. Чонгук смотрел на него и считал трещины. Семнадцать больших, бесчисленное множество мелких, расходящихся паутиной от центра к краям. Он знал эту карту наизусть, каждую веточку, каждый изгиб. Трещина в левом углу напоминала молнию. Та, что ближе к лампочке — ветку дерева. Самая длинная, пересекающая почти весь потолок, была похожа на реку на карте. Иногда ему казалось, что трещины шевелятся, ползут, как змеи, расширяются, углубляются, готовятся обрушить потолок ему на голову. Но это было просто игрой света. Или не просто. Он уже не различал, где реальность, а где игра его измученного мозга. Лампочка под потолком горела ровно, без мигания. Желтоватый свет заливал камеру, создавая длинные тени в углах. Чонгук изучил и эти тени. В левом углу тень от сломанного ящика напоминала сидящего человека, скорчившегося в позе эмбриона. В правом — груда арматуры отбрасывала тень, похожую на клетку. Свет означал безопасность. Свет означал, что Чимин сдержал слово. Свет означал, что твари не придут. Пока свет горит они молчат. Пока свет горит они только шепчутся, но не подходят. Пока свет горит он еще жив. Чонгук перевел взгляд на стену с пятном. Оно никуда не делось. Висело, смотрело на него пустыми глазами. За сегодняшнюю ночь (или день?) оно стало темнее, насыщеннее, будто впитало в себя всю его боль, все его слезы, все его сны, всю его кровь. — Доброе утро, — прошептал он пятну, сам не зная зачем. Пятно не ответило. Оно никогда не отвечало. Оно просто было. Всегда. Как напоминание. Шея. Ошейник. Чонгук поднял руку, чтобы коснуться его, и замер. Рука была чужой. Он смотрел на нее и не узнавал. Пальцы в бинтах, из-под которых сочилась желтоватая сукровица, пропитывая ткань липкими пятнами. Кожа серая, в синяках и ссадинах, похожая на старый пергамент. Вены вздулись, проступая синими нитками под тонкой кожей. Ногти... он не мог вспомнить, сколько ногтей у него осталось. Эта мысль пришла и ушла, не вызвав никакой реакции. Как будто это было неважно. Как будто это было о ком-то другом. Он все-таки дотронулся до ошейника. Кожа была гладкой, теплой. Пальцы скользнули по поверхности, нащупывая пряжку, заклепки, край. Металлическая пряжка холодила пальцы. Цепь тянулась от ошейника к стене, тяжелая, ржавая, неумолимая, как приговор. Чонгук дернул ее просто чтобы услышать звон. Звон был громким, металлическим, окончательным. Звенья лязгнули друг о друга, звук отразился от стен, заметался по камере и затих. Я на цепи, — подумал он. — Я как собака. Как зверь. Как вещь. Как мебель. Как предмет интерьера. Мысль не вызвала ни гнева, ни отчаяния. Только констатацию факта. Как будто он читал в газете о ком-то другом, как будто это случилось не с ним, а с каким-то незнакомцем, о котором ему рассказали. Чонгук попытался сесть и зашипел сквозь стиснутые зубы. Тело было одним сплошным синяком, одной сплошной раной. Каждая мышца ныла отдельной, особенной болью. Каждый сустав скрипел, отказываясь работать, протестуя против любого движения. Он сел. Мир качнулся, поплыл, накренился, как палуба корабля во время шторма. Чонгук закрыл глаза, переждал приступ тошноты. К горлу подкатывала кислота, желудок сжимался в спазмах, но выходить было нечему — он не ел со вчерашнего вечера. Или с позавчерашнего. Он уже не помнил. Когда мир перестал вращаться, он открыл глаза снова. Руки. Он посмотрел на свои руки долго, внимательно, изучая каждую деталь. Бинты были грязные, пропитанные сукровицей, присохшие к ранам. Кое-где сквозь ткань проступали темные пятна запекшейся крови — бурые, почти черные. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, которую он не мог контролировать. Дрожь шла откуда-то изнутри, из самой глубины, и не прекращалась никогда. Это мои руки, — подумал он. — Это мясо, кровь и кости. Это то, что он резал. То, что он жег. То, из чего он вырывал ногти. Это то, что осталось от меня. И снова — ничего. Пустота. Только констатация факта. Сухие слова без эмоций. Чонгук осторожно коснулся предплечья, там, где под бинтами угадывались рубцы. Нажал чуть сильнее. Боль отозвалась мгновенно — острая, жгучая, как удар током, заставившая его отдернуть руку и зашипеть. Хорошо. Боль — это хорошо. Боль значит, что нервы еще живы. Боль значит, что он еще чувствует хоть что-то. Боль — это доказательство того, что он не превратился окончательно в кусок мяса. В углах зашевелились тени. Чонгук не смотрел на них, но знал — они там. Они всегда там. Ждут, шепчут и тянут руки. Иногда он видел их краем глаза — сгорбленные фигуры, бледные лица, пустые глазницы. Когда он поворачивал голову, они исчезали. Но стоило отвернуться — возвращались. Он научился не слушать. Почти. — Чонгук, — шептали они. — Чонгук, иди к нам. Здесь тепло. Здесь тихо. Здесь нет боли. — Заткнитесь, — шептал он в ответ. — Вас нет. — Мы есть. Мы были такими же, как ты. Мы тоже ждали. Тоже надеялись. Тоже верили, а теперь мы здесь. — Заткнитесь. Они не затыкались. Шаги в коридоре. Сердце дернулось, забилось чаще, сильнее, громче. Чонгук не знал, страх это или предвкушение. Границы между ними стерлись так же, как между сном и явью, между болью и облегчением, между ненавистью и благодарностью. Дверь открылась. Чимин вошел. Он был в голубой футболке, чистой, выглаженной, с идеально ровными складками. Джинсы сидели идеально — ни морщинки, ни пятнышка. Волосы уложены, пахло парфюмом свежим, цитрусовым, невозможным здесь запахом нормальной жизни, запахом другого мира. Он улыбался своей широкой, неестественной улыбкой, которая не касалась пустых глаз. Улыбка висела на лице отдельно, как маска, как наклейка, как что-то чужое, приклеенное поверх настоящего лица. — Доброе утро, Чонгук, — пропел он, и голос его обволакивал, как теплый мед, как одеяло, как материнские объятия. — Как спалось? Я принес завтрак. Поднос. На подносе тарелка с кашей, стакан воды, кусок хлеба. И яблоко. Красное, блестящее, с капельками воды на кожуре, будто его только что помыли и вытерли. Оно лежало на краю подноса, отдельно от всего, как драгоценность, как награда. Чонгук смотрел на яблоко и чувствовал, как во рту собирается слюна. Желудок свело судорогой, громко заурчав. Стыд? Голод был сильнее. Чимин присел на корточки рядом с матрасом. Протянул руку, коснулся щеки. Пальцы были теплыми, мягкими, пахли мылом. Чонгук не дернулся. Не смог. Или не захотел. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал Чимин, разглядывая его. — Глаза чище. Дыхание ровнее. Кожа... кожа заживает. Боль уходит, да? Чонгук кивнул. Движение вышло автоматическим, как у заведенной куклы, как у механизма, нажавшего на кнопку. Чимин улыбнулся шире. Уголки губ поползли к ушам, обнажая ровные белые зубы. — Умница. Я же говорил, что все пройдет. Я же забочусь о тебе. Кто еще о тебе позаботится? Он взял ложку, зачерпнул кашу. — Открой ротик. Чонгук открыл. Каша была теплой, пресной, безвкусной. Он жевал и глотал механически, не чувствуя ничего. Глаза были прикованы к яблоку. Красное пятно на подносе. Единственное яркое пятно в этом сером мире. Чимин кормил его медленно, методично, ложка за ложкой. Иногда вытирал ему подбородок салфеткой, когда каша вытекала изо рта. Иногда гладил по голове свободной рукой, проводил пальцами по спутанным волосам. — Ты такой хороший сейчас, — говорил он. — Такой спокойный. Такой послушный. Мне это очень нравится. Ты мне нравишься таким. Когда тарелка опустела, Чимин взял яблоко. Поднес к губам Чонгука. — Кусай медленно. Наслаждайся. Чонгук куснул. Кожура лопнула с тихим хрустом, сок брызнул на язык, сладкий, кисловатый, живой. Настолько живой, что на глазах выступили слезы. Он жевал и плакал, и не мог остановиться. Слезы текли по щекам, смешиваясь с яблочным соком, капали на подбородок, на бинты, на матрас. — Ну что ты, маленький? — Чимин вытер слезы пальцем, нежно, почти любовно. — Радуешься? Я же говорил — если будешь хорошим, все будет хорошо. Я же не враг тебе. Он дал Чонгуку доесть яблоко до огрызка. Чонгук грыз его зубами, пытаясь выжать последние капли сока, последние кусочки мякоти. Огрызок был маленьким, твердым, но он жевал его, пока не осталась только коричневая семечка. Когда яблоко кончилось, Чимин убрал поднос и сел напротив, скрестив ноги, положив руки на колени — идеальная поза для разговора. — А теперь, — сказал он, — давай поговорим о правилах. Новых правилах. Потому что старые ты забыл, или не захотел помнить. Но теперь я помогу тебе запомнить. Навсегда. Он взял в руки цепь, позвенел звеньями. Звук был тяжелым, металлическим, как удар молота по наковальне. — Ты теперь всегда будешь с этим. Ошейник — чтобы помнил, чей ты. Чтобы чувствовал меня на своей шее, даже когда меня нет рядом. Цепь — чтобы никуда не ушел. Чтобы даже мысль о побеге умирала, как только ты увидишь ее. Длина три метра. Можешь дойти до ведра, до матраса, до стены. Но не до двери. Дверь теперь всегда будет закрыта. Ты понял? Чонгук кивнул. Голова мотнулась сама собой. — Хорошо. Второе правило — никаких попыток сбежать. Никаких. Даже мыслей. Даже снов о побеге. Если я замечу, что ты думаешь об этом — а я замечу, я всегда замечаю, у меня глаз наметанный, — я накажу. Сильнее, чем в прошлый раз. Гораздо сильнее. Ты же не хочешь? — Нет. — Умница. Третье правило — ты будешь делать все, что я скажу. Есть, когда я скажу. Пить, когда я скажу. Спать, когда я скажу. Отвечать, когда спрошу. Молчать, когда молчу. Смотреть на меня, когда я говорю. Отводить глаза, когда я разрешу. Понял? — Да. — И четвертое — самое главное. Ты будешь благодарным. За еду, за воду, за свет, за то, что я с тобой разговариваю, за то, что я вообще тебя не убил после того, что ты сделал. Ты будешь говорить спасибо и пожалуйста. Ты будешь улыбаться, когда я прихожу. Ты будешь рад меня видеть. Потому что я — единственное, что у тебя есть. Единственный человек во всем мире, которому ты нужен. Единственный, кто о тебе заботится. Понимаешь? Чонгук смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Внутри пустота пульсировала, росла, заполняла все, вытесняя остатки того, что когда-то было им. — Понимаешь? — повторил Чимин, и голос его стал чуть жестче, чуть холоднее, как сталь под пальцами зимой. — Да, — прошептал Чонгук. — Понимаю. — Умница. Тогда повтори. Скажи мне вслух, что ты понял. — Я... я буду благодарным. За еду. За воду. За свет. За... за тебя. — И? — Спасибо... и пожалуйста... и радоваться, когда ты приходишь. Чимин довольно улыбнулся. Погладил его по голове, по щеке, по губам. — Самый лучший мальчик. Я знал, что ты поймешь. Я в тебя верил. Он поднялся, поправил футболку, стряхнул несуществующие пылинки. — Отдыхай. Я приду позже. Принесу еще воды. Может быть, даже что-то вкусное, если будешь хорошо себя вести. И помни — теперь ты мой. Навсегда. Дверь закрылась. Лязгнул засов. Шаги затихли в коридоре. Чонгук остался один. Он сидел, смотрел на стену, на кровавое пятно, и чувствовал, как пустота внутри растет, заполняет все, не оставляя места ни для страха, ни для боли, ни для надежды, ни для ненависти. Ни для чего.

***

Чимин поднялся по лестнице, закрыл за собой тяжелую дверь, запер на три замка. Привычные движения, отточенные годами. Щелчок, еще щелчок, еще. Все. Он стоял в прихожей своей квартиры. Светлой, чистой, пахнущей лимоном и свежестью. Зеркало в полный рост отражало его самого — молодого, красивого, улыбающегося. Он поправил волосы, провел рукой по футболке, разглаживая несуществующие складки. Хорошо. Квартира была двухкомнатной, с высокими потолками и большими окнами. Чимин купил ее три года назад, после того как... впрочем, это неважно. Важно было то, что она была его. Полностью его. Каждая вещь здесь лежала на своем месте, каждый сантиметр был вычищен до блеска. Он прошел на кухню. Белый гарнитур, столешница из искусственного камня, идеально чистая плита. На полке ряд одинаковых чашек, расставленных по росту. В холодильнике — продукты, разложенные по контейнерам, подписанные маркером: «завтрак», «обед», «ужин». Чимин любил порядок. Порядок успокаивал. Он налил себе кофе из кофемашины, сел за стол, уставился в окно. За окном было серое утро, моросил дождь. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Чимин любил дождь. Дождь смывал все лишнее, делал мир чище, свежее, новее. Он пил кофе маленькими глотками, наслаждаясь горечью. Мысли текли медленно, спокойно, как река. Чонгук. Образ всплыл перед глазами сам собой. Сидит там, внизу, на цепи. Глаза пустые, но уже не такие дикие, как раньше. Уже почти сломленные. Почти его. Чимин улыбнулся своим мыслям. Мин допил кофе, помыл чашку, поставил на сушку. Посмотрел на часы. Прошло два часа с последнего визита, рано. Пусть посидит один. Пусть привыкает к ошейнику. Пусть думает о новых правилах. Он прошел в спальню. Большая кровать, застеленная идеально ровным бельем без единой складки. Шкаф-купе с зеркальными дверцами. На тумбочке — книга. Чимин взял ее, лег на кровать, открыл на закладке. Он читал около часа, потом отложил книгу, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова встало лицо Чонгука. Сейчас, с яблоком. Слезы благодарности. Это было лучшее. Чимин заснул и проспал два часа. Проснулся бодрым, отдохнувшим. Посмотрел на часы. Пора. Он встал, прошел на кухню, приготовил поднос. Каша, вода, хлеб. И кусочек сыра — маленькая награда за хорошее поведение. Вниз по лестнице. Тяжелая дверь. Три замка. Подвал.

***

Он не двигался уже час, или два, или три. Время потеряло значение. Было только сейчас, только этот момент. Только потолок с трещинами, лампочка, стена с пятном, тени в углах. Тело болело. Это была привычная боль, фоновая, как шум воды в трубах, как гул лампочки, как собственное дыхание. Руки пульсировали в такт сердцу. Предплечья горели. Пальцы ныли, но он научился дышать сквозь это, думать сквозь это, существовать сквозь это. Он попытался пошевелить пальцами ног. Они слушались, но плохо, будто чужие. Он сжал и разжал кулаки — медленно, осторожно, чтобы не разбередить раны. Получилось. Чонгук сел. Мир качнулся, но он удержал равновесие. Посмотрел на свои руки. Бинты пропитались сукровицей, стали грязно-желтыми. Кое-где проступала свежая кровь — видимо, раны открылись, когда он двигался. Надо будет перевязать, — подумал он. — Когда придет, перевяжет. Он ждал этого момента. Ждал, когда Чимин придет, снимет старые бинты, наложит новые. Ждал прикосновений даже если они причиняли боль. Потому что прикосновения означали, что он не один, что кто-то есть рядом. Чонгук поймал себя на этой мысли и замер. Я жду его. Я хочу, чтобы он пришел. Это было неправильно. Где-то глубоко, на самом дне пустоты, билась мысль, что все это — безумие, что он должен ненавидеть, должен бороться, должен пытаться сбежать снова. Но эта мысль была слабой, тихой, почти неслышной. Она тонула в пустоте, как камень в болоте. Почему я не ненавижу его? Чонгук попытался вызвать в себе ненависть. Вспомнил, как Чимин вырывал ногти. Как резал кожу. Как жег паяльником. Как он кричал, как молил о пощаде, как обещал все что угодно. Ничего. Пустота. Вспомнил, как Чимин кормил его с ложки. Как гладил по голове. Как дал яблоко. Как вытер слезы. Тепло. Слабое, почти незаметное, но тепло разлилось в груди. Что со мной не так? Ответа не было. В углах зашевелились тени. Чонгук почувствовал их взгляды — холодные, пустые, осуждающие. — Ты становишься одним из нас, — прошептали они. — Скоро ты перестанешь бороться. Скоро ты станешь ничем. — Я уже ничто, — ответил он им. — Я уже пустота. Тени замолчали, удивленные его ответом. Или показалось. Чонгук закрыл глаза и провалился в дремоту. Без снов, без мыслей, без времени. Шаги в коридоре разбудили его. Чонгук открыл глаза и сел. Сердце забилось чаще. Он провел рукой по волосам, пытаясь пригладить их — зачем? Неважно. Просто действие. Дверь открылась. Чимин вошел с подносом. Вечерний свет из коридора падал сзади, создавая нимб вокруг его головы. Он улыбался. — Привет, маленький, — сказал он, ставя поднос. — Я принес ужин. И кое-что для твоих рук. Он присел рядом. На подносе была каша, вода, хлеб и маленький кусочек сыра. — Как прошел день? — спросил Чимин, беря ложку. — Нормально, — ответил Чонгук. Голос звучал ровно, почти спокойно. — Только нормально? А я вот скучал. Чонгук посмотрел на него. Взгляд задержался дольше обычного. — Я тоже... думал, — сказал он. Чимин удивился. Приподнял бровь. — О чем? — О... о тебе. О том, что ты сказал утром. — И что ты понял? Чонгук помолчал, подбирая слова. — Что ты прав. Что я... твой. Что это хорошо. Чимин улыбнулся широко, искренне, почти счастливо. — Умница. Самый лучший. Он зачерпнул кашу, поднес к губам Чонгука. — Открой ротик. Чонгук открыл. Ел молча, послушно, не отводя взгляда. Смотрел на Чимина и чувствовал то самое тепло в груди. Слабое, но настоящее. Когда каша кончилась, Чимин дал ему сыр, потом воду. Чонгук пил медленно, наслаждаясь — Спасибо, — сказал он, возвращая стакан. — Пожалуйста, маленький. Ты заслужил. Чимин убрал поднос, достал тюбик с мазью и свежие бинты. — Давай посмотрим твои ручки. Чонгук протянул руки. Чимин осторожно снял старые бинты, они присохли к ранам, и каждый сантиметр отдавался болью. Чонгук шипел, но терпел. Смотрел, как обнажаются раны. Под бинтами было страшно. Предплечья в черных полосах прижогов, в красных линиях порезов, в бугорках заживающей плоти. Кожа вокруг ран была воспаленной, красной, горячей на ощупь. Пальцы без ногтей, с черными корками на месте ногтевых лож. Чимин рассматривал их долго, внимательно, почти с любовью. — Заживает, — сказал он. — Хорошо заживает. Ты молодец. У тебя сильный организм. Он начал втирать мазь. Мазь была холодной, потом жгучей, потом почти приятной. Чонгук сидел не двигаясь, позволял делать с собой что угодно. — Ты такой послушный сейчас, — говорил Чимин, работая пальцами. — Такой спокойный. Помнишь, каким ты был в первый день? Дикий, злой, кусался, кричал. А теперь? Сидишь, терпишь, даже спасибо говоришь. Он покачал головой. — Люди меняются. К лучшему. Когда мазь была нанесена, Чимин взял свежие бинты. Начал бинтовать аккуратно, ровно, красиво. Каждый палец отдельно, потом кисть, потом предплечье. — Готово, — сказал он, закончив. — Теперь будешь быстро поправляться. Он убрал аптечку, сел напротив. — Ты знаешь, Чонгук, — сказал он. — Я хочу тебе кое-что показать. — Что? — Других. Тех, кто был до тебя. Чонгук замер. — Зачем? — Чтобы ты знал, что тебе повезло. Что ты особенный. Что я выбрал тебя не просто так. Чимин достал телефон, открыл галерею. Протянул Чонгуку. На экране были лица. Много лиц. Мужчины, женщины, даже один подросток. Все с пустыми глазами, все в каких-то ранах, все... сломанные. Одни сидели на таком же матрасе, как у Чонгука. Другие лежали. Третьи были сняты в пыточной, на том самом стуле. Чонгук листал фотографии, и внутри ничего не отзывалось. Ни жалости, ни страха, ни ужаса. Только пустота. — Где они сейчас? — спросил он. Чимин пожал плечами. — Некоторые здесь, в других комнатах. Некоторые... ушли. Чонгук понял, что значит «ушли». Он вернул телефон. — Я не хочу уходить, — сказал он тихо. Чимин улыбнулся. — Я знаю, маленький. Ты не уйдешь. Ты останешься со мной. Навсегда. Он поднялся, собрал вещи. — Отдыхай. Завтра приду снова. У двери он обернулся. — Ты знаешь, Чонгук? Я тебя люблю. Правда. Дверь закрылась, лязгнув засов. Шаги затихли. Чонгук остался один. Он сидел, смотрел на свои перевязанные руки, и вдруг понял, что по щекам снова текут слезы. Но это были не слезы боли и не слезы отчаяния. Это были слезы облегчения. Он меня любит, — подумал Чонгук. — Он меня выбрал. Я особенный. Я не уйду. Я останусь. Навсегда. Он лег на матрас, свернулся калачиком, прижал колени к груди. Ошейник холодил шею. Цепь звенела при каждом движении. Я его вещь, — подумал он. — Я его вещь, и это хорошо. Вещам не надо думать. Вещам не надо выбирать. Вещам не надо бояться. Вещам не надо надеяться. Он закрыл глаза. Свет горел ровно. Твари молчали. Пустота внутри улыбнулась. Все было хорошо. Ночью Чонгук проснулся от того, что кто-то звал его по имени. Он сел, огляделся. Никого. Только тени в углах, только пятно на стене, только лампочка под потолком. — Чонгук, — позвали снова. Голос был знакомым. Мамин? — Мама? — прошептал он в пустоту. Тишина. — Чонгук, — позвали опять. Теперь голос был мужским. Кто-то из друзей? Тэхён? — Тэхён? Тишина. Чонгук понял, что это твари. Они играют с ним. Зовут голосами тех, кого он любил. — Заткнитесь, — прошептал он. — Заткнитесь. Голоса замолчали. Но сон ушел. Чонгук сидел, смотрел на стену и думал. Думал о маме. О том, как она сейчас, там, далеко. Ищет его? Или уже похоронила? Или просто ждет звонка, который никогда не раздастся? Он попытался представить ее лицо. Оно расплывалось, как в тумане. Глаза, нос, губы — все смешалось, потеряло четкость. Он помнил только ощущение — тепло, безопасность, любовь. Но ощущение было далеким, чужим, будто из другой жизни. Я никогда не вернусь к ней. Никогда не увижу ее. Никогда не обниму. Мысль пришла и ушла, не вызвав ничего. Только легкую рябь на поверхности пустоты. Чонгук взял цепь в руки, поднес к глазам. Звенья были ржавыми, тяжелыми. Одно звено было толще других — место сварки. Он провел по нему пальцем, чувствуя шершавый металл. Я на цепи. Как собака, как зверь. И снова — ничего. Он лег обратно, закрыл глаза. Попытался уснуть, но перед глазами стояли лица с фотографий. Те, кто был до него. Те, кто «ушел». Я не хочу уходить, — подумал он. — Я хочу остаться. Я хочу быть с ним. С ним. С Чимином. Мысль была странной, неправильной, но она была. И от нее никуда не деться. Чонгук заснул под утро. Спал без снов.

***

Чимин пришел снова. С завтраком, с улыбкой, с водой. — Доброе утро, Чонгук. — Доброе утро, — ответил Чонгук. Чимин удивился. Замер на секунду. — Ты поздоровался, — сказал он. — Сам. Чонгук кивнул. — Я... я подумал, что так правильно. Чимин улыбнулся шире, чем обычно. По-настоящему. — Ты учишься, маленький. Ты молодец. Он присел рядом, начал кормить. Чонгук ел послушно, смотрел на него и не отводил взгляд. — Ты знаешь, — сказал Чимин между ложками, — я думаю, мы подружимся. По-настоящему. — Мы уже, — ответил Чонгук. Чимин рассмеялся. Смех был светлым, звонким, почти детским. — Ты самый лучший, Чонгук. Самый лучший из всех. Когда завтрак кончился, Чимин перевязал раны, погладил по голове и поцеловал в лоб. — Я приду вечером. Жди меня. — Буду ждать, — ответил Чонгук. Дверь закрылась. Чонгук остался один. Он сидел, смотрел на дверь и ждал. Пустота внутри стала меньше. Тепла стало больше. Твари в углах молчали. Они больше не звали его.