Клетка для двоих

Чонгук проснулся от запаха. Это было странно — здесь никогда ничем не пахло, кроме сырости, плесени и собственных испражнений. Но сейчас в воздухе витало что-то другое. Что-то чистое, свежее, почти забытое. Он сел на матрасе, принюхался. Запах шел от двери — тонкий, едва уловимый, но такой знакомый, что сердце на мгновение сжалось. Ткань. Новая ткань. Так пахнет одежда, которую только что купили в магазине. Так пахнет белье, выстиранное с кондиционером. Так пахла его прошлая жизнь. Чонгук замер, боясь дышать, боясь спугнуть этот запах. Он закрыл глаза и позволил себе на несколько секунд перенестись туда, где пахло свежестью, где было солнце, где была мама. — Доброе утро, маленький. Голос Чимина разорвал видение. Чонгук открыл глаза. Чимин стоял в дверях, но сегодня он был не один. Рядом с ним на полу лежало что-то большое, свернутое в рулон — новый матрас. Чистый, толстый, в яркой полосатой наволочке. Рядом стоял большой пакет, белый, из какого-то магазина. — Ты как будто призрака увидел, — усмехнулся Чимин, затаскивая матрас внутрь. — Не бойся, это тебе. Подарок. Чонгук смотрел, как Чимин стаскивает старый, вонючий, пропитанный потом и кровью матрас на пол, и раскатывает новый. Тот был мягким, пушистым, пахнущим фабрикой и чистотой. — Нравится? — спросил Чимин, разглаживая складки. — Я подумал, ты заслужил. Старый уже совсем... того. Он поморщился, брезгливо отодвинув ногой старый матрас в угол. — Будешь спать как человек. Чонгук не мог отвести взгляд от нового матраса. Он был таким... нормальным. Таким обычным. Таким невозможным здесь. — Зачем? — прошептал он. Чимин обернулся, удивленно поднял бровь. — В смысле зачем? — Зачем ты... зачем это мне? Чимин подошел ближе, присел на корточки рядом с Чонгуком. Протянул руку, погладил по щеке. Движение было мягким, почти нежным. — Потому что ты мой, — сказал он просто. — Потому что я забочусь о своих вещах. Потому что ты хорошо себя ведешь. Потому что я хочу, чтобы тебе было удобно. Чонгук смотрел в его пустые глаза и видел в них что-то новое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. — Спасибо, — прошептал он. — Пожалуйста, маленький. Чимин помог ему пересесть на новый матрас. Тот был мягким, упругим, пахнущим свежестью. Чонгук провел по нему рукой, чувствуя под пальцами чистую ткань, и на глазах выступили слезы. — Ну ты чего? — Чимин наклонился, заглядывая в лицо. — Опять плачешь? Что на этот раз? — Я забыл, — всхлипнул Чонгук. — Я забыл, как пахнет чистота. Я забыл, что такое мягко. Я забыл... Он не договорил. Чимин обнял его, прижал к себе, погладил по спине. — Тише, тише. Я понимаю. Это много. Слишком много. Но ты привыкнешь. Ты ко всему привыкаешь. Чонгук уткнулся лицом ему в плечо и плакал. Плакал от благодарности, от боли, от нежности, от того, что этот человек, который сломал его, сейчас дает ему кусочек нормальности. Когда Чонгук успокоился, Чимин усадил его на новый матрас, сам сел рядом и развязал пакет. — Смотри, что еще я принес. В пакете была одежда. Новая, чистая, все еще в магазинных этикетках. Футболки, штаны, носки, даже нижнее белье. Все темных цветов — черный, серый, темно-синий. Все мягкое, приятное на ощупь. — Твоя старая уже в лохмотья превратилась, — сказал Чимин, выкладывая вещи на матрас. — Да и воняет от нее... сам знаешь. Пора обновить гардероб. Чонгук смотрел на одежду и не верил. Футболки были такие же, как он носил раньше. Простые, удобные, без надписей. Штаны мягкие, домашние. Носки плотные, теплые. — Можно? — спросил он, протягивая руку к футболке. — Конечно, маленький. Это твое. Чонгук взял футболку, поднес к лицу, вдохнул запах. Новый текстиль, краска, магазин. Запах нормальной жизни. — Спасибо, — прошептал он снова. Чимин улыбнулся. — На здоровье. А теперь давай переоденем тебя. А то на тебе уже плесень завелась. Он снял с него цепь и помог Чонгуку снять старую, грязную, пропитанную всем на свете футболку. Чонгук вздрогнул, оставшись голым по пояс — даже в подвале было прохладно, а кожа отвыкла от воздуха. Чимин замер, разглядывая его. Шрамы. Их было много. На груди, на животе, на боках. Старые, розовые, заживающие. Новые, красные, еще с корками. Узоры, которые Чимин вырезал скальпелем, уже затянулись, но оставили после себя белые линии. — Красиво, — сказал Чимин тихо. — Очень красиво, ты как картина. Он провел пальцем по самому большому шраму от ключицы до ребер. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. — Больно? — спросил Чимин. — Уже нет, — ответил Чонгук. — Только когда трогаешь. — А когда я трогаю? Чонгук помолчал. — По-другому. Чимин улыбнулся довольно и продолжил. Надел на него новую футболку — мягкую, черную, пахнущую свежестью. Помог надеть штаны, носки. Чонгук чувствовал себя ребенком, которого одевает мама. Когда переодевание закончилось, Чимин снова одел на него цепь и отодвинулся, чтобы оглядеть его. — Красавец, — сказал он. — Совсем другой человек. Почти как раньше. Чонгук посмотрел на свои руки в новых рукавах, на ноги в новых штанах. Он чувствовал себя почти нормальным. — Спасибо, — сказал он в третий раз. — Ты уже говорил, — усмехнулся Чимин. — Лучше послушай, что я тебе расскажу. Он пододвинулся ближе, взял Чонгука за руку, переплел их пальцы. Жест был таким интимным, таким близким, что Чонгук замер. — Ты знаешь, что там наверху происходит? — спросил Чимин. Чонгук покачал головой. Он ничего не знал. Для него мир сузился до девяти шагов. — Тебя ищут, — сказал Чимин просто. Сердце Чонгука пропустило удар. — Что? — Тебя ищут. Полиция, волонтеры, твои друзья. Тэхён этот, кажется. Мама твоя приехала из Пусана. По телевизору показывают твое фото. «Пропал без вести», «помогите найти», все дела. Чонгук смотрел на него расширенными глазами. Мама приехала. Тэхён ищет. Полиция. — Они... они найдут? — прошептал он. Чимин улыбнулся. Широко, спокойно, уверенно. — Нет, маленький. Не найдут. Он взял лицо Чонгука в ладони, заставил смотреть в глаза. — Слушай меня внимательно. Я все продумал. Этот дом не на картах. Он куплен через подставных лиц. Никто не знает, что я здесь живу. А подвал... подвала вообще не существует. Никаких документов, никаких планов. Даже если они обыщут весь дом они не найдут дверь. Она замаскирована. Чонгук чувствовал, как внутри что-то обрывается. Последняя ниточка надежды. — Твои друзья будут искать месяц, два, полгода. Потом устанут. Полиция закроет дело. Мама будет плакать, но потом смирится. Так всегда бывает. Люди исчезают и их забывают. Чонгук молчал. Слезы текли по щекам, но он даже не замечал их. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Чимин, стирая слезы большими пальцами. — Это значит, что ты никуда не денешься. Это значит, что ты мой навсегда. Это значит, что никто не придет. Никогда. Чонгук кивнул. Движение вышло автоматическим. — Я рад, что ты понимаешь, — Чимин поцеловал его в лоб. — Правда рад. Это делает все проще. Он обнял Чонгука, прижал к себе. Чонгук уткнулся лицом ему в плечо и плакал беззвучно, сотрясаясь всем телом. — Тише, тише, — шептал Чимин, гладя по спине. — Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду. Чимин не уходил долго. Он сидел рядом, обнимая Чонгука, гладя его по голове, по спине, по плечам. Говорил что-то тихое, успокаивающее, почти нежное. — Ты знаешь, я ведь тоже одинок, — сказал он вдруг. — У меня никого нет. Ни семьи, ни друзей. Только ты. Чонгук поднял голову, посмотрел на него красными, опухшими глазами. — Почему? Чимин пожал плечами. — Не сложилось. Люди... они не понимают. Они не видят красоту. Не видят глубину. Им нужно что-то простое, обычное. А я... я другой. — Какой? — Я вижу то, что скрыто. Я вижу суть. И когда я увидел тебя в тот вечер, на улице, я сразу понял — ты такой же. Ты тоже другой. Ты просто еще не знал об этом. Чонгук слушал и не понимал. Или понимал, но боялся признаться. — Теперь ты знаешь, — продолжал Чимин. — Теперь ты здесь, со мной. Ты мой. И я твой. Он взял руку Чонгука, поднес к своим губам, поцеловал пальцы, даже те, что были в бинтах. — Можно? — спросил он. Чонгук не понял вопроса. — Можно, я лягу рядом? Просто полежать. Просто почувствовать тебя. Чонгук кивнул. Он не мог отказать. Никогда не мог. Чимин лег на новый матрас, рядом с Чонгуком. Протянул руку, притянул его к себе, устроил головой у себя на груди. — Так хорошо, — прошептал он. — Так спокойно. Чонгук слышал биение его сердца. Ровное, спокойное, сильное. Чувствовал тепло его тела через тонкую ткань футболки. Запах парфюма, мыла, чистой кожи. — Можно, я поглажу тебя по голове? — спросил Чимин. — Да. Чимин гладил его долго, медленно, методично. Проводил пальцами по волосам, массировал кожу головы, перебирал пряди. Чонгук чувствовал, как напряжение уходит, как тело расслабляется, как глаза закрываются сами. — Ты такой мягкий, — говорил Чимин. — Такой послушный. Такой хороший. Чонгук мурлыкал почти, прижимаясь к нему. — Я никогда никому не позволял так делать, — прошептал он. — Никогда. — А мне позволяешь? — Тебе — да. Чимин улыбнулся довольно. — Это потому, что ты мой. И я твой. Мы теперь одно целое. Чонгук кивнул, уткнувшись носом ему в грудь. — Можно вопрос? — спросил он. — Конечно, все что хочешь. — Ты... ты будешь меня наказывать еще? Чимин задумался. Рука на мгновение замерла, потом продолжила гладить. — Только если придется, — ответил он. — Если ты будешь плохо себя вести. Если попытаешься сбежать. Если сделаешь что-то глупое. Я не хочу тебя наказывать, Чонгук. Мне это не доставляет удовольствия. Но иногда это необходимо. Чтобы ты помнил. Чтобы не забывал. — Я не забуду, — пообещал Чон. — Я больше никогда не убегу. — Знаю, маленький, знаю. Они лежали так долго. Час, два, три. Чимин гладил Чонгука по голове, перебирал волосы, массировал шею. Иногда целовал в макушку. Иногда что-то шептал. — Расскажи мне о маме, — попросил он вдруг. Чонгук вздрогнул. — Зачем? — Я хочу знать о тебе все. Все, что было до. Твоя мама — это важно. Это часть тебя. Чонгук помолчал, собираясь с мыслями. — Она... она добрая. Очень добрая. Всегда меня ждала. Когда я приезжал к ней в Пусан, она всегда готовила мои любимые блюда. Кимчи ччиге, пульгоги, паровые пирожки с капустой. — Она любила тебя? — Да. Очень. После того как папа умер, мы стали еще ближе. Она звонила каждое воскресенье. Спрашивала, поел ли я, не простудился ли, не женился ли еще. Чимин усмехнулся. — Мамы все такие. — Ага. Я говорил ей, что еще не время, что хочу сделать карьеру сначала. А она вздыхала и говорила, что внуков хочет. — Будут у нее внуки, — сказал Чимин. — Когда-нибудь. Чонгук замер. — Что? — Я сказал будут. Не с тобой, конечно, но будут. Чонгук не понял, но спрашивать не стал. — А что ты еще помнишь? — спросил Чимин. — О доме? О друзьях? — Тэхёна помню. Мы с детства дружили. Вместе в школу ходили, вместе в институт поступали. Он художник. Странный, но хороший. — Он тебя ищет сейчас. Чонгук сглотнул. — Знаю. — Ты хочешь, чтобы он нашел тебя? Чонгук молчал долго. Очень долго. Чимин ждал, не торопил. — Нет, — сказал наконец Чонгук. — Не хочу. — Почему? — Потому что... потому что тогда мне придется выбирать. А я не хочу выбирать. Я хочу просто... быть. Здесь. С тобой. Чимин прижал его крепче. — Умница. Самый лучший. Когда Чимин наконец встал, Чонгук почувствовал пустоту. Холод. Одиночество. — Я приду завтра, — сказал Чимин, поправляя одежду. — Принесу ужин, и может быть, еще что-нибудь вкусное. Он наклонился, поцеловал Чонгука в лоб. Потом в губы — легко, почти невесомо. — Ты мой, — прошептал он. — Помни это. — Помню, — ответил Чонгук. Чимин ушел. Шаги затихли. Чонгук остался один на новом матрасе, в новой одежде, с новым запахом на коже. Он лежал и смотрел в потолок. Трещины были на месте. Зигзаг, Дерево, Река. — Он меня поцеловал, — сказал он им. — В губы. Трещины молчали. Тени в углах зашевелились. — Ты понимаешь, что это значит? — прошептали они. — Что? — Что ты больше никогда не будешь свободен. Что ты принадлежишь ему. Что ты — его. — Я знаю, — ответил Чонгук. — И это хорошо. Тени замолчали, обиженные. Чонгук закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Чимина. Улыбающееся, с пустыми глазами, но такое близкое теперь. Он поцеловал меня, — думал Чонгук. — Он дал мне новую одежду. Он дал мне новый матрас. Он сказал, что я его. И он мой. Тепло разливалось в груди, заполняя пустоту. — Я твой, — прошептал он в темноту. — Навсегда.