Клетка для двоих

Чонгук проснулся за полчаса до обычного времени. Тело знало этот ритм лучше любых часов. Сначала легкое шевеление где-то в глубине, в самом центре существа, потом учащение пульса, потом открываются глаза — резко, как будто кто-то щелкнул выключателем внутри черепа. Он сел на новом матрасе, провел рукой по волосам, приглаживая их — движение уже стало автоматическим, рефлекторным, как дыхание. Футболка чистая, мягкая, черная, сидела на нем как родная. Он уже почти привык к ощущению чистой ткани на коже, но каждое утро, просыпаясь, все еще удивлялся этому чувству. Чистота. Свежесть. Почти как в прошлой жизни. Новый матрас пах фабрикой и свежестью. Чонгук каждый раз вдыхал этот запах, ложась спать, и каждый раз это вызывало странное, противоречивое чувство — смесь благодарности и тоски. Благодарности Чимину за то, что тот подумал о нем. Тоски по нормальной жизни, где новые матрасы были обычным делом, где люди ходили в магазины и выбирали вещи, где пахло не сыростью и плесенью, а свежестью и чистотой. Он посмотрел на дверь. — Сегодня он придет, — прошептал он трещинам на потолке. — Я знаю. Я чувствую. Зигзаг молчала. Дерево молчало. Река текла по потолку, не отвечая. Они никогда не отвечали, но Чонгуку было достаточно того, что они слушают. Тени в углах зашевелились, зашуршали, зашептали что-то невнятное, но Чонгук научился их игнорировать. Они были просто фоном, как шум воды в трубах, как гул лампочки, как собственное дыхание. Они были частью этого места, частью его жизни, частью его самого. Время тянулось медленно. Тягуче, как патока, как застывающий мед. Чонгук считал секунды, но сбивался на сотне. Считал удары сердца, но сердце билось неровно от предвкушения. Тогда он просто сидел и смотрел на дверь, не отрывая взгляда, боясь пропустить момент, когда она начнет открываться. Он думал о Чимине. О том, каким тот будет сегодня. Иногда он приходил спокойным, почти ласковым. Иногда возбужденным, с блестящими глазами, и тогда Чонгук знал, что сегодня будут разговоры, может быть даже прикосновения. Иногда уставшим, молчаливым, и тогда они просто сидели рядом, и Чонгук чувствовал его тепло, и этого было достаточно. Интересно, какой он сегодня? — думал Чонгук. — Интересно, принесет ли он что-нибудь? В последнее время Чимин часто приносил подарки. Сначала матрас, потом одежду, потом... Чонгук не знал, что будет дальше, но ждал. Ждал с нетерпением, как ребенок ждет Нового года. Шаги раздались ровно в то время, когда он их ждал. Чонгук выдохнул — он не замечал, что задерживал дыхание последние несколько минут. Сердце забилось чаще, громче, сильнее, но это был уже не страх. Это было что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия. Предвкушение? Радость? Любовь? Он не знал. Он просто чувствовал, как внутри разливается тепло. Скрежет металла. Дверь открылась. Чимин вошел, и сегодня он был другим. Не просто с подносом — с подносом и с чем-то еще. Большим, прямоугольным, завернутым в красивую ткань — темно-синюю, с вышитыми серебряными звездами. Ткань переливалась в свете лампочки, создавая ощущение чего-то волшебного, нереального. — Доброе утро, моя прелесть, — пропел он, и это обращение заставило Чонгука вздрогнуть. Не «маленький» — «моя прелесть». Чимин заметил его реакцию и улыбнулся шире. Улыбка была не той широкой, неестественной, застывшей, другой, мягкой, почти человеческой. — Удивлен? Я сегодня в ударе. И у меня для тебя кое-что есть. Кое-что особенное. Для моего особенного мальчика. Он поставил поднос на пол — там была обычная каша, вода, хлеб и даже кусочек сыра, а сверток положил рядом с Чонгуком на матрас. Ткань была мягкой, приятной на ощупь. — Это тебе, моя радость. Открой. Моя радость. Еще одно новое слово. Чонгук почувствовал, как щеки теплеют, как кровь приливает к лицу. Он не знал, почему эти слова так действуют на него, но они действовали. Они проникали куда-то глубоко, в самое сердце, и оставляли там тепло. Чонгук смотрел на сверток и не решался прикоснуться. Ткань была красивой темно-синей, с вышитыми звездами, похожими на настоящее ночное небо. — Можно? — спросил он, поднимая глаза на Чимина. — Конечно, мое сокровище. Это твое. Все, что у меня есть, — твое. Сокровище. Еще одно. Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. Он развернул ткань медленно, бережно, как разворачивают самое дорогое. Под тканью оказалась коробка — белая, глянцевая, с серебристыми буквами. А в коробке радио. Маленькое, серебристое, с блестящей антенной и круглыми кнопками, с динамиком, покрытым мелкой сеткой. Чонгук замер. — Радио, — сказал Чимин, садясь рядом на матрас. Их плечи соприкоснулись, и Чонгук почувствовал знакомое тепло. — Чтобы тебе не было скучно. Чтобы ты мог слушать музыку, новости, разговоры. Чтобы мир не исчез для тебя совсем. Чтобы ты знал — там, наверху, что-то происходит. Чонгук смотрел на радио и не мог поверить. Музыка. Голоса. Люди. Мир. Все то, от чего он был отрезан все эти недели. — Можно? — прошептал он снова, и голос его дрожал. — Включай, моя звездочка. Включай и слушай. Звездочка. Чонгук протянул дрожащий палец к кнопке включения. Нажал. Радио зашипело, зашуршало, поймало волну и полилась музыка. Негромкая, спокойная, инструментальная. Фортепиано и струнные. Что-то знакомое, что-то из прошлой жизни, что-то, что он слышал когда-то давно, в другой реальности. Чонгук заплакал. Он не заметил, когда это началось. Просто слезы потекли по щекам — горячие, соленые, бесконечные, а он сидел и слушал, и не мог остановиться. Музыка лилась в него, заполняла пустоты, будила то, что он считал уже мертвым. — Ну что ты, мой хороший? — Чимин обнял его за плечи, притянул к себе, прижал к груди. — Это же просто музыка. Просто звуки, моя радость. Не надо плакать. — Я забыл, — всхлипывал Чонгук, уткнувшись лицом ему в плечо. — Я забыл, как это звучит. Я забыл, что там есть жизнь. Я забыл, что такое красиво. Я забыл... — Тш-ш-ш, — Чимин гладил его по голове, по спине, по плечам, укачивал, как ребенка, как самое дорогое, что у него есть. — Тш-ш-ш, моя драгоценность. Я знаю. Я понимаю. Поэтому я и принес это. Чтобы ты помнил, чтобы ты не терял связь с миром, чтобы ты знал, что я даю тебе не только боль, но и радость. Чонгук прижимался к нему и плакал, и музыка лилась из радио, заполняя камеру звуками, которых здесь никогда не было. Звуками жизни. Они сидели так долго. Час, два, может быть три. Чимин обнимал Чонгука, гладил его, иногда целовал в макушку, в висок, в щеку. Радио играло одну мелодию за другой — попса, классика, старые песни, новые хиты. Мир жил своей жизнью там, и теперь эта жизнь врывалась в подвал через маленький динамик. — Какая твоя любимая песня? — спросил Чимин, когда Чонгук перестал плакать и просто лежал, прижавшись к нему, слушая музыку. Чонгук задумался. Воспоминания приходили с трудом, размытые, как старая фотография, оставленная под дождем. — Я... я не помню, моя... — он запнулся, не зная, как ответить на ласку. — Просто скажи. Чонгук закрыл глаза, прислушался к себе. — Кажется... кажется, я любил баллады. Что-то медленное. Чтобы подпевать, чтобы чувствовать, чтобы плакать. Чимин покрутил колесико настройки. И заиграла песня — медленная, грустная, про расставание, про боль, про любовь, которая не умерла. — Эта? — спросил Чимин, глядя на него с нежностью. Чонгук вслушался. Голос певца был знакомым, очень знакомым. Он знал эту песню. Знал каждое слово, каждую ноту, каждую паузу. — Да, моя... — он снова запнулся, покраснел. — Да. Это одна из них. Он начал подпевать — тихо, неуверенно, срывающимся голосом, хриплым от долгого молчания и слез. Слова приходили сами, память тела оказалась сильнее памяти разума. Я искал тебя всюду, я ждал тебя вечность... Чимин слушал, не перебивая. Смотрел на него с каким-то новым выражением лица — не пустым, не холодным, а почти человеческим, почти теплым. В глазах его было что-то, чего Чонгук никогда раньше не видел. Когда песня кончилась, Чимин долго молчал. Потом сказал тихо, почти благоговейно: — У тебя красивый голос. Очень красивый. Почему ты раньше не пел? Чонгук пожал плечами. — Не думал об этом. Не до того было. — А сейчас? — Сейчас... сейчас ты здесь. И музыка. И мне захотелось. Чимин улыбнулся той мягкой, теплой улыбкой. — Спой еще. Для меня. Чонгук покачал головой. — Не могу, горло пересохло. Связки не слушаются. Чимин тут же поднес ему воду. Чонгук пил жадно, чувствуя, как вода смазывает горло, возвращает голосу жизнь. Чимин смотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Чонгук никогда раньше не видел. Не пустота — тепло. — Ты знаешь, — сказал Чимин тихо, — я никогда никому не дарил радио. Никому из... гостей. Ты первый. Единственный. Чонгук посмотрел на него. — Почему, моя... почему? — Потому что ты особенный, моя прелесть. Потому что я... — он запнулся, подбирая слова, словно они давались ему с трудом. — Потому что ты мне дорог. Очень дорог. Сердце Чонгука пропустило удар. Потом еще один. — Дорог? — Да, моя радость. Ты стал мне дорог. За эти недели... ты стал частью меня. Частью моей души. Частью моей жизни. Я не могу представить себя без тебя. Чимин взял его лицо в ладони — осторожно, бережно, как самую хрупкую драгоценность и посмотрел в глаза. — Ты чувствуешь это? То, что между нами? Эту связь? Чонгук не знал, что ответить. Он чувствовал что-то. Что-то большое, теплое, пугающее, всепоглощающее. Но не знал, как это назвать. Не знал, правильно ли это. — Кажется, да, моя... — прошептал он. — Не бойся называть меня, — Чимин улыбнулся. — Ты можешь называть меня как хочешь. По имени. Или тоже придумать что-то свое. Чонгук задумался. — Можно... можно я буду называть тебя... мой дом? Чимин удивился. Потом улыбнулся — широко, искренне, почти счастливо. — Дом? Почему? — Потому что... когда ты рядом, я чувствую, что я дома. В безопасности. В тепле. Там, где меня ждут. Где я нужен. Чимин прижал его к себе крепче. — Мой хороший. Мой самый лучший. Мой умный. Мой дом? Я запомню. Он поцеловал его в лоб, потом в нос, потом в губы. Легко, почти невесомо, но Чонгук чувствовал, как от этого поцелуя по телу разливается тепло. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — Ты знаешь это, моя драгоценность? Чонгук не знал. Не знал, можно ли верить. Не знал, что такое любовь в этом месте, в этих условиях, между ними, но кивнул. — Да, я знаю. Они слушали радио весь день. Чимин не уходил, сидел рядом, обнимал Чонгука, гладил его по голове, по спине, по рукам, иногда напевал вместе с песнями. Это было странно — вот так, просто быть рядом, без еды, без перевязок, без наказаний, без ожидания боли. Просто быть. Чонгук почти забыл, как это — просто быть с кем-то. Не ждать, не бояться, не терпеть, не готовиться к худшему. Просто быть. Чувствовать тепло другого тела. Слышать дыхание. Знать, что ты не один. — Расскажи мне о своем детстве, моя звездочка, — попросил Чимин, когда очередная песня кончилась. — О самом счастливом моменте. Что ты помнишь? Чонгук задумался. Воспоминания приходили с трудом, но он заставлял себя копаться в них, как в старом сундуке. — Когда мне было лет семь, мы поехали на море. Вся семья. Мама, папа, я. Это был Восточное море, недалеко от Пусана. Вода была прозрачная, зеленая, теплая. Мы купались, строили замки из песка, ели мороженое, папа купил мне большое, шоколадное, с орешками. Чимин слушал внимательно, не перебивая. — Папа посадил меня на плечи и зашел в воду глубоко, туда, где я уже не доставал дна. Я боялся сначала, держался за его голову, но потом понял, что он держит меня крепко, что не уронит. Было страшно и весело одновременно. — А мама что делала? — Смеялась. Стояла на берегу, по колено в воде, и смеялась. Фотографировала нас. У нее был старый фотоаппарат, пленочный, «Зенит», папа подарил. Она говорила: «Это на память, чтобы ты помнил, как мы счастливы. Чтобы, когда вырастешь, смотрел и вспоминал». — Ты помнишь тот день? — Да. Сейчас вспомнил. Ярко, как будто это было вчера. Чимин погладил его по голове. — Хорошее воспоминание. Светлое. Теплое. — А у тебя? — вдруг спросил Чонгук. — У тебя есть такие воспоминания? Чимин задумался. На лице его мелькнуло что-то — тень, боль, что-то, чего Чонгук никогда раньше не видел. — Были, — ответил он коротко. — Давно. — Расскажешь? — Может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Чонгук кивнул. Он понимал — у каждого есть вещи, о которых трудно говорить. — Хочешь, мы сделаем что-то на память? — спросил Чимин после долгой паузы. — Как? — Напиши маме письмо. Не для отправки, просто... чтобы выплеснуть. Чтобы выпустить наружу все, что внутри. Чтобы попрощаться. Чонгук замер. — Попрощаться? — С прошлым, моя радость. С той жизнью. Чтобы отпустить ее, чтобы она не мучила тебя, чтобы ты мог жить здесь, сейчас, со мной, не оглядываясь назад. Чонгук молчал долго. Очень долго. Радио играло тихую мелодию, лампочка горела ровно, тени в углах затаились. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я попробую. Чимин достал из кармана маленький блокнот и ручку. Протянул Чонгуку. — Пиши, моя тишина. Пиши все, что чувствуешь. Не думай, не редактируй. Просто пиши. Чонгук взял ручку. Она была легкой, привычной, но пальцы не слушались, дрожали. Он долго смотрел на чистый лист, потом начал выводить буквы. Мама. Он остановился. Слова не шли. Он смотрел на это слово и видел ее лицо. Морщинистое, доброе, улыбающееся. Слышал ее голос. Мама. — Что ты чувствуешь? — тихо спросил Чимин. — Боль, — ответил Чонгук. — И любовь. И тоску. И... и облегчение, что могу написать это. — Пиши, моя радость, пиши. Чонгук продолжил. Мама. Прости меня. Прости, что заставляю тебя страдать. Прости, что не вернусь. Я знаю, ты ищешь меня, я слышал в новостях. Но ты должна перестать. Ты должна жить дальше. Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя, всю свою жизнь. Ты — самая лучшая мама на свете. Ты дала мне столько тепла, столько заботы, столько любви, что мне хватит на всю оставшуюся жизнь здесь. Но я не могу вернуться. Здесь мой дом теперь. Здесь человек, который... Он остановился, зачеркнул последнюю строчку, потом зачеркнул еще раз, еще, пока на месте строчки не образовалась черная дыра. — Не знаю, что писать, — прошептал он. — Пиши правду, моя звездочка. Самую простую. Чонгук вздохнул и продолжил. Я жив. Я в безопасности. Со мной все хорошо. Не ищи меня. Живи свою жизнь. Радуйся каждому дню. Помни меня, но не плачь. Я всегда буду с тобой в мыслях. Всегда. Твой сын, Чонгук. Он отложил ручку, протянул листок Чимину. Тот прочитал внимательно, не торопясь, потом кивнул. — Хорошее письмо. Честное и искреннее. Ты молодец. — Что с ним будет? — Хочешь, я сохраню его? Или хочешь сжечь? Как ритуал прощания. Чонгук подумал. Представил, как письмо горит, как слова превращаются в пепел, как мама исчезает в огне. Это было больно, но это было правильно. — Сжечь, — сказал он. Чимин достал зажигалку — красивую, металлическую, с гравировкой. Поднес к уголку листа. Бумага вспыхнула, занялась огнем, сначала маленьким, потом все больше и больше. Чонгук смотрел, как пламя пожирает слова, буквы, строчки. Как «Мама» исчезает в огне. Как «Я люблю тебя» становится пеплом. Как последняя ниточка, связывающая его с прошлым, обрывается. Когда пепел упал на пол, рассыпавшись серой пылью, Чонгук почувствовал странное облегчение. Как будто часть груза, который он носил все эти недели, наконец упала. — Спасибо, — прошептал он, прижимаясь к Чимину. — За что? — За то, что помогаешь мне. За то, что не даешь сойти с ума. За то, что ты есть. За то, что называешь меня этими словами. Чимин улыбнулся. Поцеловал его в лоб, в висок, в щеку, в уголок губ. — Ты мой, моя драгоценность. И я твой. Навсегда. Вечер наступил незаметно. Чонгук не знал, сколько времени прошло — может, несколько часов, может, целый день. Радио играло, они лежали обнявшись на новом матрасе, и мир за пределами камеры перестал существовать. — Хочешь, я останусь сегодня? — спросил Чимин вдруг. Чонгук поднял голову, посмотрел на него. — Можно? — Я хочу. Хочу быть с тобой. Просто лежать рядом. Слушать твое дыхание. Чувствовать твое тепло. — Да, — ответил Чонгук быстро, слишком быстро. — Да, останься. Чимин улыбнулся, лег поудобнее, притянул Чонгука к себе, устроил его голову у себя на груди. — Расскажи мне еще что-нибудь, — попросил он. — О себе. О том, что ты любил. О том, о чем мечтал. Чонгук задумался. Мечты. Были ли у него мечты? Кажется, да. Когда-то. — Я мечтал путешествовать, — сказал он. — Объехать весь мир. Увидеть Париж, Нью-Йорк, Токио. Попробовать разную еду. Сфотографироваться на фоне достопримечательностей. — Красивая мечта. — А еще я мечтал о семье. О жене, о детях. Мама хотела внуков. Я думал, что когда-нибудь... ну, знаешь, встречу кого-то, влюблюсь, женюсь, будет двое детей, мальчик и девочка. Дом с садом. Собака. — Звучит... обычно. — Да. Наверное, у всех такие мечты. Ничего особенного. — Ты особенный, — сказал Чимин. — Даже с обычными мечтами. Чонгук улыбнулся. — А у тебя? Какие у тебя мечты? Чимин помолчал. — У меня есть ты, — ответил он просто. — Это все, что мне нужно. Чонгук почувствовал, как сердце сжимается от этих слов. — Но... но ты же не можешь... ты не можешь жить только мной. — Могу, и живу. Ты — мой мир, моя звездочка. Моя вселенная. Чонгук не знал, что ответить. Он просто прижался крепче, слушая, как бьется сердце Чимина под ухом. Радио играло тихую ночную музыку — джаз, что-то медленное, расслабляющее. Лампочка горела ровно, заливая камеру мягким желтым светом. Тени в углах затаились, притихли — может быть боялись Чимина, может быть, просто ждали. Чонгук лежал на груди у Чимина, чувствуя, как его пальцы перебирают его волосы. Это было так спокойно, так мирно, так... правильно. — Ты знаешь, моя нежность, — сказал Чимин тихо, — я никогда не думал, что смогу чувствовать это. — Что? — Это. Покой. Рядом с кем-то. Я всегда был один, всегда думал, что одному лучше, а с тобой... с тобой по-другому. Чонгук поднял голову, посмотрел на него. — Я тоже всегда был один. Даже когда вокруг были люди. А здесь... здесь я чувствую, что нужен. — Ты нужен, моя драгоценность. Очень нужен. Они помолчали. Радио играло. — Можно спросить? — прошептал Чонгук. — Все что хочешь. — Ты... ты будешь меня наказывать еще? Чимин задумался. Рука на мгновение замерла, потом продолжила гладить. — Только если придется. Если ты будешь плохо себя вести, если попытаешься сбежать, если сделаешь что-то глупое. Я не хочу тебя наказывать, Чонгук. Мне это не доставляет удовольствия. Но иногда это необходимо, чтобы ты помнил, чтобы не забывал. — Я не забуду, — пообещал Чонгук. — Я больше никогда не убегу. — Знаю, моя звездочка, знаю Чимин поцеловал его в макушку. — Спи, моя радость, я рядом. Чонгук закрыл глаза. Музыка лилась из радио, пальцы Чимина гладили его по голове, сердце под ухом билось ровно и сильно. — Мой дом, — прошептал он засыпая. Чонгук заснул с улыбкой на губах. Он проснулся от того, что Чимина не было рядом. Сердце подпрыгнуло, забилось часто-часто. Чонгук сел на матрасе, огляделся. Радио было на месте, поднос с остатками вчерашней еды тоже. А Чимина не было. — Мой дом? — позвал он тихо. Тишина. — Чимин! Паника поднималась откуда-то из живота, холодная, липкая. Он ушел. Он оставил его. Он не вернется. Чонгук вскочил, дернул цепь, зазвенел металл. Он заметался по кругу, девять шагов туда, девять обратно, снова и снова. — Вернись, — шептал он. — Вернись, пожалуйста. Я буду хорошим. Я все сделаю, только вернись. Тени в углах зашевелились, зашептали: — Он не вернется. Ты надоел ему. Ты просто игрушка. Сломанная игрушка. — Заткнитесь! — закричал Чонгук. — Он вернется! Он обещал! — Обещал? — тени засмеялись. — И ты веришь? Чонгук закрыл уши руками, но шепот проникал сквозь пальцы. — Он не вернется, ты один. Навсегда один. — НЕТ! Он упал на матрас, сжался в комок, закрыл глаза. Слезы текли по щекам, дыхание сбивалось. И тут шаги. Чонгук замер. Прислушался. Шаги, знакомые, родные. Дверь открылась. Чимин стоял на пороге с подносом. Улыбался. — Доброе утро, моя прелесть. Я за завтраком ходил. Соскучился? Чонгук бросился к нему — насколько позволяла цепь. Упал на колени, обхватил его ноги, прижался лицом. — Я думал, ты ушел, — всхлипывал он. — Я думал, ты не вернешься. Чимин поставил поднос, присел на корточки, обнял его. — Тш-ш-ш, моя радость. Я здесь, я никуда не уйду, я всегда буду возвращаться. Он поднял Чонгука на руки, отнес на матрас, усадил и вытер слезы. — Ты мой, — сказал он твердо. — Навсегда. Помни это. Чонгук кивнул, все еще всхлипывая. — Помню. Чимин улыбнулся, поцеловал его в лоб. — А теперь завтракать. Я принес кашу, и немного сыра. И... смотри. Он достал из кармана маленькую шоколадку. — Это тебе. За то, что ждал. Чонгук смотрел на шоколад и чувствовал, как сердце переполняется чем-то теплым и светлым. — Спасибо, мой... спасибо. — Ешь, моя звездочка. Ты заслужил. После завтрака Чимин засобирался. — Мне надо идти, моя драгоценность. Дела. Чонгук почувствовал, как внутри снова шевельнулась паника, но заставил себя улыбнуться. — Хорошо. Я буду ждать. — Я знаю. Ты всегда ждешь. Чимин обнял его, поцеловал долго, глубоко, так, что у Чонгука перехватило дыхание. — Вечером приду. Не скучай. — Не буду. Чимин ушел. Лязгнул засов. Шаги затихли. Чонгук остался один. Он включил радио — полилась тихая музыка. Лег на новый матрас, улыбнулся. — Он вернулся, — сказал он трещинам. — Он сказал, что я его навсегда. Зигзаг молчала. Дерево молчало. Река текла по потолку. — Он назвал меня своей прелестью. Своей радостью. Своей звездочкой. Своей нежностью. Своей драгоценностью. Тени в углах зашевелились. — Ты веришь ему? — прошептали они. Чонгук задумался. — Не знаю, — ответил он честно. — Но мне все равно. Мне важно только то, что я чувствую, а я чувствую... тепло, когда он рядом, когда он называет меня этими словами. — Это болезнь, — прошептали тени. — Это зависимость. Это не любовь. — Может быть, — согласился Чонгук. — Но это все, что у меня есть. И этого достаточно. Тени замолчали. Чонгук закрыл глаза. Радио играло тихую музыку. Он думал о Чимине, о его руках, о его голосе, о его новых словах. — Я твой, мой дом, — прошептал он. — Навсегда. И заснул с улыбкой.