Танцующий в тени

Дверь квартиры закрылась за ним с тихим щелчком. Рюдзи прислонился к ней спиной, закрыл глаза. В груди было пусто. Он только что бросил всё — клуб, сцену, единственное место, где он был кем-то. И ради чего? Чтобы остаться здесь, в этой маленькой комнате, с книгами и тишиной? Он открыл глаза и позвал: — Кис-кис... Тишина. Он прошёл в комнату, заглянул под кровать. Пусто. На подоконник — кошки не было. На кухню, в ванную, даже в шкаф — нигде. Сердце забилось быстрее. — Кис-кис! — позвал он громче. — Ты где? Иди сюда... Никто не отозвался. Рюдзи выбежал во двор. Обошёл все углы, заглянул под кусты, позвал ещё раз. Соседка, вывешивавшая бельё, посмотрела на него с сочувствием. — Твоя кошка? Утром видела, она с какими-то другими увязалась. Ушли в ту сторону. Она махнула рукой куда-то вдаль. Парень пошёл в ту сторону. Искал час. Два. Обходил дворы, заглядывал в подворотни, звал, пока не сел голос. Нигде. Она ушла. Его единственный друг, единственное живое существо, которому было всё равно, кто он и что делает, — ушла. Он вернулся в квартиру. Закрыл дверь. Сделал шаг в комнату — и ноги подкосились. Рюдзи опустился на пол прямо у порога. Сел, обхватив колени руками, уткнулся в них лицом. И заплакал. Впервые за много лет. Слёзы текли сами, беззвучно, но от этого не легче. В груди разрывалось что-то важное, что он так долго прятал. Он думал о том, как каждое утро возвращался с работы, а она ждала его на подоконнике. Как тёрлась о ноги, как мурлыкала, когда он её гладил. Как он разговаривал с ней — единственный, с кем можно было говорить, не боясь, что осудят, не боясь, что захотят что-то получить. Она ничего не хотела. Только еду и тепло. И он давал ей это. А теперь даже этого нет. Он думал о клубе. О сцене, которая была его жизнью. О танце, который был единственным языком, на котором он умел говорить. О том, как каждое движение заставляло зал замирать, как взгляды гостей скользили по его телу, полные желания. Они хотели его. Они хотели красивое тело, послушную игрушку, которую можно посадить рядом, потрогать, показать другим. Им не нужна была его душа. Им не нужны были его мысли. Им нужно было только то, что они видели на сцене. Якудзе был таким же. Таким же, как все. Парень зажмурился, пытаясь прогнать эту мысль, но перед глазами встала другая картина. Тот вечер. Столик у сцены. Якудзе с хостом на коленях. Рука, гладящая чужое бедро. Взгляд, устремлённый на него, Рюдзи, но руки на другом теле. Почему это защемило? Почему внутри стало больно? Ведь ему всё равно. Ему всегда было всё равно. Он никого не хотел, никого не ждал, никому не позволял приближаться. Но когда он увидел их вместе, что-то дрогнуло. Где-то глубоко, там, где он сам не знал, что есть. Ревность? Не может быть. Не к этому человеку. Не к этому якудзе, который такой же, как все. Но почему тогда больно? Он сидел на полу, обхватив колени, и плакал. Плакал о кошке, которая ушла. О танце, который отняли. О своей пустой квартире, где даже книги перестали спасать. О том, что он один. Совсем один. Время шло. За окном стемнело. Парень не двигался. Наконец он поднялся. Ноги затекли, спина болела. Он медленно побрёл к своей маленькой кровати, пустой, холодной, не заправленной с утра. Лёг поверх одеяла, свернулся калачиком, как та кошка, которая больше не придёт. Глаза закрылись. В голове крутилось одно и то же: она ушла. Клуб потерян. Танца больше нет. И этот взгляд, эти руки на чужом теле, эта странная боль, которую он не мог объяснить. Рюдзи провалился в сон без сновидений. А в пустой квартире было тихо.