Танцующий в тени

Первые два дня после ранения были самыми тяжёлыми. Рен метался в жару, бормотал что-то невнятное, сжимал простыни так, что костяшки белели. Врач сказал — организм борется, температура будет спадать постепенно, но нужно время. И покой. Рюдзи не отходил от него ни на шаг. Он сидел на краю кровати, менял холодные компрессы на лбу, смачивал пересохшие губы водой, поправлял подушки. Когда мужчина начинал бредить, звать кого-то, кого танцор не знал, или просто стонать от боли, Рюдзи брал его за руку и говорил тихо, спокойно, как ребёнку: — Я здесь. Всё будет хорошо. Я рядом. И Рен Ямада затихал. Словно сквозь жар и боль он слышал этот голос, узнавал его, доверял ему. Охранники заходили несколько раз, предлагали сменить, отдохнуть — Рюдзи отказывался. Прислуга приносила еду, но он почти не притрагивался. Кошка, потерявшая своё место на коленях, обиженно сидела в углу, но потом смирилась и устроилась в ногах у мужчины, словно тоже охраняя его сон. На третий день жар спал. Рен открыл глаза — впервые осмысленно, ясно, без мути — и увидел Рюдзи, спящего в кресле рядом с кроватью. Голова свесилась набок, волосы разметались по плечам, под глазами залегли такие тёмные круги, будто он сам только что перенёс тяжёлую болезнь. Рука его всё ещё сжимала пальцы якудза во сне. Рен Ямада смотрел на него долго. Очень долго. В груди разливалось что-то тёплое, такое сильное, что на миг перекрыло даже боль в боку. Он осторожно, стараясь не разбудить, сжал его пальцы в ответ. Рюдзи проснулся мгновенно. Вскочил, едва не опрокинув кресло. — Ты? — голос его сорвался. — Ты очнулся? Как ты? Воды? Болит? Позвать врача? Мужчина улыбнулся — слабо, но так тепло, как умел только с ним. — Тише. Я жив. Иди сюда. Танцор присел на край кровати, взял его лицо в ладони, всматриваясь. — Ты такой бледный... Я испугался. Если бы ты... — Но я здесь. Благодаря тебе. Рюдзи шмыгнул носом, пытаясь скрыть подступившие слёзы. — Я просто сидел рядом. Это ерунда. — Это не ерунда. Это всё. Дальше пошли дни выздоровления. Рюдзи ухаживал за ним с трогательной, почти болезненной заботой. Он превратился в тень, в сиделку, в ангела-хранителя. Каждое утро он приносил завтрак в постель — лёгкие бульоны, каши, фрукты, которые глава клана ел через силу, лишь бы не расстраивать его. Кормил с ложки, когда у мужчины не было сил держать её самому. Менял повязки — сначала морщась от вида раны, бледнея, но потом привыкнув, делая это быстро и умело. Он сидел рядом часами. Читал вслух книги из библиотеки — стихи, которые любил, рассказы, которые находил интересными. Рассказывал всякую ерунду: как кошка сегодня пыталась поймать птицу за окном и чуть не свалилась с подоконника, как прислуга шепчется за его спиной, как в саду зацвели какие-то новые цветы. Рен Ямада слушал и чувствовал, как боль отступает. Не от лекарств. От его голоса. Кошка окончательно переселилась в спальню. Она устроилась в ногах якудза и урчала так громко, что, казалось, вибрация лечит не хуже лекарств. — Она тебя любит, — улыбался парень. — Она чувствует, что ты любишь меня, и подстраивается. Рюдзи смущённо замолкал, пряча улыбку, и делал вид, что поправляет одеяло. На пятый день мужчина впервые смог сидеть в кровати без посторонней помощи. Рана ещё болела, но уже не простреливала при каждом движении. Рюдзи сидел рядом, и они пили чай — впервые почти нормально, почти как раньше. — Покажи, — вдруг сказал танцор. — Что? — Татуировки. Ты всегда их прячешь. В клубе я видел только краешек на шее. Когда мы в постели, в комнате всегда полумрак. А дома, ты всё время в рубашках с длинными рукавами. Я хочу увидеть. Якудза замер. Потом медленно, морщась от боли в боку, стянул рубашку. Рюдзи ахнул. Вся спина главы клана была покрыта рисунком. Дракон — огромный, величественный, с раскрытой пастью, с когтями, готовыми вцепиться в добычу. Он обвивал позвоночник, уходил на плечи, на грудь, на руки. Чешуя переливалась в свете лампы, делая рисунок почти живым, дышащим. — Это... — выдохнул парень. — Это невероятно. Я никогда не видел ничего подобного. — Это больно, — усмехнулся мужчина. — Делали годами. Каждая линия — как напоминание. — О чём? Рен Ямада помолчал, собираясь с мыслями. — О том, что я выбрал. Когда мне было шестнадцать, я решил, что стану тем, кем стал. Татуировка — это знак. Ты больше не принадлежишь себе. Ты принадлежишь клану. Каждая новая линия — новое испытание, новая кровь, новое предательство или новая победа. Вот здесь, — он указал на изгиб драконьего хвоста на пояснице, — первая моя серьёзная разборка. Здесь, — палец скользнул выше, к лопатке, — смерть моего наставника. Здесь, — на плече, — первая пуля. Рюдзи слушал, затаив дыхание. Осторожно провёл пальцем по драконьей чешуе на плече. Глава Ямада вздрогнул, но не от боли — от неожиданной нежности. — А что ты чувствуешь, когда смотришь на них сейчас? Рен повернулся, поймал его руку, поцеловал пальцы. — Что я хочу, чтобы на этой коже остались другие следы. Твои. Танцор покраснел до корней волос, но руку не отнял. — Я тоже хочу, — сказал он тихо. — Тату. Не такую огромную, но... что-то своё. Может, маленькую звезду. Как те, что были у меня в волосах в ту ночь. Рен замер. Его лицо стало серьёзным. — Нет. — Почему? — Потому что я сказал нет. Рюдзи удивлённо посмотрел на него. — Но почему? Это моё тело. Я хочу... — Ты хочешь, — Рен притянул его ближе, заглянул в глаза. — Но, если ты сделаешь тату, я тебя накажу. — Накажешь? — Рюдзи не понял, шутит он или нет. — Как? — Очень строго. — Голос главы Ямада стал ниже, в нём появились те нотки, от которых у Рюдзи мурашки бежали по коже. — Я запру тебя в этой комнате и буду целовать каждый сантиметр твоего тела, пока ты не пожалеешь, что вообще заикнулся об этом. Рюдзи моргнул. — Это... это наказание? — Самое суровое. Танцор рассмеялся — звонко, легко, впервые за последние дни. — Ты невозможен. — Я серьёзно. Татуировки — это боль. Я не хочу, чтобы ты проходил через эту боль. Твоя кожа должна быть чистой, мягкой, только моей. — Но у тебя же есть. — Я — другое дело. Я уже прошёл через этот ад. Тебе не нужно. Рюдзи посмотрел на него долгим взглядом. Потом наклонился и поцеловал — туда, где драконья голова касалась ключицы. — Твоя кожа теперь и моя тоже, — прошептал он. — Я буду беречь её. И свою тоже, если ты так хочешь. — Хочу, — мужчина обнял его здоровой рукой, прижимая к себе. — Ты моё сокровище. Я не позволю никому тебя трогать. Даже тату-мастеру. Кошка, обиженная, что её оттеснили, спрыгнула с кровати и ушла на диван, демонстративно отвернувшись. — Она ревнует, — усмехнулся Рюдзи. — Пусть привыкает. Теперь я твой главный ревнивец. Они сидели вдвоём, обнявшись, и за окнами догорал закат. Рен выздоравливал. Рана заживала. А в груди у обоих разрасталось что-то большое, тёплое, нерушимое. — Знаешь, — тихо сказал Рюдзи, — я никогда не думал, что буду кого-то бояться потерять. А теперь боюсь. — Я никуда не уйду. Обещаю. — Ты обещал быть осторожнее. — Буду. Ради тебя. Парень уткнулся носом ему в шею, пряча улыбку. В доме было тепло. На коже Рена, под драконьей чешуёй, медленно проступали новые узоры — из нежности, из доверия, из любви. А Рюдзи знал, что его собственная кожа останется чистой. Но это не имело значения. Потому что его сердце уже было покрыто татуировками с именем Рена.