За гранью сцены и льда.

Ты пришла домой позже мамы. А это было плохо. Очень плохо. Сейчас ты будешь слушать очередную лекцию о том как важно сохранять расписание. Тишина в квартире была обманчивой. Только тикали часы на кухне да где-то в соседнем доме лаяла собака. Ты тихо прикрыла за собой дверь, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной, но... — Мари. Голос матери разрезал утреннюю тишину как конек лед — холодно, точно, безжалостно. Она стояла в проеме кухни, скрестив руки на груди. На ней был все тот же спортивный костюм, в котором она была на арене, но сейчас в ее облике не осталось ничего от тренера, только от матери — строгой, разочарованной, контролирующей. — Ты хочешь объяснить, почему я пришла на двадцать минут раньше собственной дочери? — Голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение стальной струны перед разрывом. — Я зашла в кофейню ровно на пять минут. Пять минут, Мари. Тебя там не было. Тебя не было на улице. Тебя не было по дороге. Она сделала шаг вперед, и стук ее тапочек по паркету прозвучал как приговор. — Я тебе звонила. Четыре раза. Твой телефон был недоступен. — Мать кивнула на твою сумку, где действительно безмолвствовал мобильный, разрядившийся еще на катке. — Ты хоть представляешь, что я передумала за эти минуты? Ты упала? Тебя украли? Ты решила, что правила существуют для кого-то другого? Она подошла ближе, и теперь ты могла видеть не только гнев, но и страх в ее глазах — страх, который почти сразу сменился привычной жесткостью. — У тебя соревнования через три недели. Три. Недели. — Мать говорила отрывисто, чеканя каждое слово. — Твой организм должен работать как часы. Режим — это не прихоть, это основа твоего успеха. Ты не имеешь права просто так исчезать, не предупредив. Никакого права. Она развернулась и направилась на кухню, но на пороге остановилась, бросив через плечо: — Завтра подъем в четыре. Добавим еще час растяжки. Ты будешь на льду, когда город еще спит, и будешь работать, пока твое тело не запомнит каждый прыжок на мышечном уровне. А сейчас — иди в душ и спать. Без завтрака. Ты его не заслужила сегодня. Ее голос чуть дрогнул на последних словах, но она не обернулась. Только скрылась на кухне, откуда через секунду донесся звук чайника — она всегда пила травяной чай после утренней тренировки, даже когда злилась. Особенно когда злилась. Квартира снова погрузилась в тишину, но теперь эта тишина давила на плечи тяжелее любых слов. Ты закрыла дверь своей комнаты беззвучно — навык, выработанный годами жизни под строгим контролем. Тело гудело от усталости, веки слипались, и эйфория от странной утренней встречи уже начала таять под натиском физического истощения. Кровать приняла тебя в свои объятия, даже не дав толком раздеться. Ты только скинула куртку и сумку с коньками прямо на пол, рухнула на одеяло и провалилась в сон, даже не успев додумать мысль о том, что же в этом парне было такого... интригующего. Солнце поднялось высоко, заливая комнату золотым светом, за окном шумел Сеул, где-то играла музыка, сигналили машины, но ты спала глубоким сном без сновидений. Тело требовало отдыха после многочасовой тренировки, и ты отключилась полностью, отдавшись спасительной темноте. --- Три часа спустя Телефон завибрировал. Потом еще раз. И еще. На экране высветился незнакомый номер, но ты, конечно, этого не видела — телефон лежал в сумке, куда ты его закинула, даже не взглянув. Абонент был настойчив: четыре пропущенных за десять минут, а потом сообщение. "Привет, Мари! Это Бан Чан. Тот парень, который сбил тебя с ног утром. Слушай, у нас сегодня репетиция до вечера, но я тут подумал... Если тебе интересно, завтра утром после твоей тренировки могли бы встретиться? Я бы показал студию, познакомил с ребятами. Только если захочешь, конечно. Напиши, когда проснешься. Не потеряй мой номер :)" А потом еще одно, через минуту: "И пожалуйста, поставь телефон на зарядку! А то вдруг мама ищет или еще что. Береги себя)" За окном уже вовсю светило солнце, город жил своей жизнью, а ты спала, даже не подозревая, что в твоем телефоне появился первый за долгое время человек, который написал тебе не по делу, не о тренировках, не о соревнованиях — а просто так. ты выдохнула. Завтра не получится, наказание. Ты написала ему: "Привет! Завтра не смогу утром никак, тренировка :( Может есть вариант на вечер??" после ответа ты скинула телефон на кровать. Вот дубина, даже сейчас все делаешь не так. Но тебе моментально пришел ответ. Твой телефон звякнул почти мгновенно, и ты даже вздрогнула от неожиданности — неужели он сидел и ждал ответа? Эта мысль мелькнула где-то на периферии сознания, пока ты смотрела на высветившееся уведомление. Бан Чан 🐺: "Ого, ты быстро ответила! А я уж думал, может, разбудил тебя своим первым сообщением 😅 Вечером? Да, конечно, можно! Мы как раз заканчиваем репетицию около восьми. Если хочешь, приходи к девяти? Я покажу студию, познакомлю с ребятами. Они немного уставшие после тренировки будут, но в хорошем смысле 💪" Пауза в пару секунд, и еще одно сообщение: Бан Чан 🐺: "Только не перенапрягайся! У тебя же тренировки тяжелые. Если будешь слишком уставшей — напиши, перенесем. Без проблем. Главное, чтобы ты была в порядке 🙏" А потом еще одно, уже короче: Бан Чан 🐺: "Адрес студии скинуть? Или тебе удобнее встретиться где-то и вместе дойти? Тут немного запутанно, если первый раз" Ты смотрела на экран, и где-то внутри разливалось странное тепло. Он писал так, будто действительно волновался — и о том, чтобы тебе было удобно, и о том, чтобы ты не переутомлялась, и даже о том, чтобы ты не заблудилась. Странно. Обычно люди в твоей жизни только требовали, контролировали, оценивали. А этот просто... заботился. Без повода. Без условий. За окном уже начали сгущаться сумерки, и комната погружалась в мягкий полумрак. Где-то в квартире мать готовила ужин — по звукам можно было определить, что она все еще не в духе: посуда гремела чуть громче обычного. Но сейчас, глядя на сообщения от незнакомца, которого ты знала всего несколько часов, это давление казалось чуть менее давящим. Телефон снова завибрировал. Бан Чан 🐺: "Кстати! Ты поела? Надеюсь, мама не сильно ругала. Если что — держись. Я понимаю, каково это — когда от тебя постоянно ждут идеала. Ты классная, Мари. Правда. Не забывай об этом ❤️" Чон Мари⛸🧊 "А ты откуда знаешь о моей маме? Высмотрел что ли в интернете обо мне?" Твой ответ улетел в пустоту, и ты уже мысленно ругала себя за эту дурацкую подозрительность. Ну действительно, с чего ты взяла? Просто человек проявил заботу, а ты сразу в защиту. Мамина школа — никому не доверять, все что-то хотят от тебя, ты же звезда... Телефон завибрировал почти сразу. Бан Чан 🐺: "Что? Нет! 😂 Я просто подумал... ну, ты сказала, что тебя будут ругать за позднее возвращение. А кто может ругать семнадцатилетнюю девушку, если не родители? 🤔 Сам догадался, честно! В интернете я только твои соревнования смотрел. Ты там очень красиво прыгала, кстати. Особенно тот прокат под Шопена помню" Пауза. Потом еще одно: Бан Чан 🐺: "Извини, если написал что-то не то. Я просто правда переживаю. У меня младшая сестра есть, привык заботиться. И ты утром такая уставшая была, и мама эта с арены... Я подумал, может, у вас непростые отношения. У меня с моими тоже не всегда гладко было, когда я в Корею уезжал" А через минуту — самое короткое, но самое теплое: Бан Чан 🐺: "Ты не думай, я ничего плохого не имею в виду. Просто... если будет тяжело, можно мне написать. Я не кусаюсь, честно 🐺" Ты смотрела на экран, и внутри что-то странно щемило. Он не обиделся. Не отмахнулся. Не сказал "какая ты подозрительная". Просто объяснил и снова предложил поддержку. Просто так. Без условий. Как будто это было нормально — заботиться о незнакомом человеке. ты выдохнула. Ладно, будь что будет. Чон Мари⛸🧊 Не извиняйся. Все хорошо. в этот раз ответ был без смайликов и какой-то интонации (а может Чан прочитал не так??). Тишина в комнате нарушалась только далекими звуками вечернего Сеула за окном. Ты смотрела на экран телефона, на эти короткие слова без смайликов, без восклицательных знаков — просто "Все хорошо". И почему-то от этой простоты становилось спокойно. Без надрыва, без попытки понравиться, без лишних эмоций. Просто факт. Телефон завибрировал. Бан Чан 🐺: "Хорошо 🙂" И это было все. Без большого количества слов, без попыток вытянуть из тебя больше, чем ты готова дать. Просто принятие. Странное чувство — когда тебя не пытаются разгадать, не требуют улыбок и благодарности, а просто... принимают. Минута тишины. Потом еще одно сообщение, уже короче: Бан Чан 🐺: "Тогда договорились? Завтра в девять у студии. Я скину адрес. Если что-то изменится — просто напиши. Без обид" Он даже здесь оставлял тебе пространство для отказа, для передумывания, для любых обстоятельств. Как будто твой комфорт был для него важнее, чем возможность встретиться. За дверью послышались шаги матери — она шла в сторону твоей комнаты. Сердце на секунду замерло, но шаги стихли где-то в коридоре. Просто проходила мимо. Сегодня, кажется, тебе дали передышку. Телефон снова мягко завибрировал в руке. Бан Чан 🐺: "И Мари... Ты очень талантливая. Я посмотрел еще пару твоих выступлений. Там, где ты каталась под "River Flows in You". Это было невероятно. Спокойной ночи 🌙" И больше ни звука. Ты смотрела на экран, и где-то глубоко внутри оттаивал маленький кусочек льда, которым ты годами защищалась от мира. Он нашел именно то выступление. То, которое ты любила больше всего. То, которое катала не для оценок, а для себя. ——- Лед под коньками был безупречно гладким — идеальная поверхность, отполированная до зеркального блеска ранним утром. Ты скользила по нему уже третий час подряд, тело работало на автомате, но сознание было где-то далеко — может, вчера вечером, в тех сообщениях, где кто-то просто так, без причины, сказал тебе "ты классная". — Ровнее спину! — голос матери резанул по ушам острее конька. — Мари, соберись! Ты как сонная муха катаешься, а не чемпионка! Ты выдохнула, поправила осанку, сделала круг. Еще один. Прыжок. Приземление — нормально, но не идеально. Мать что-то записала в блокнот, и этот звук — скрип ручки по бумаге — почему-то отдался холодком вдоль позвоночника. — Еще раз. И быстрее. Ты должна чувствовать музыку каждой клеткой, а не просто отбывать номер! Ты разогналась, вошла в поворот, готовясь к прыжку. Музыка лилась из динамиков — что-то классическое, сложное, требующее полной отдачи. Но мысли снова ускользнули, зацепившись за вчерашнее: "Ты очень талантливая...". Щелчок. Она услышала его раньше, чем ты поняла, что произошло. Мгновение расслабленности — и нога чуть сместилась, колено дрогнуло, прыжок вышел смазанным. Ты даже не упала, просто приземлилась неидеально, но для твоей матери этого было достаточно. Ледяная тишина на арене стала абсолютной, даже музыка, казалось, замерла. Звук ее шагов по бортику. Скрип открывающейся калитки. Шорох одежды. И прежде чем ты успела обернуться — резкая, обжигающая боль на щеке. Пощечина. Звук удара эхом разнесся по пустой арене, отражаясь от трибун, которые никогда не видели зрителей в такую рань. Ты даже не пошатнулась — годы тренировок сделали тело устойчивым к любым неожиданностям. Но внутри что-то оборвалось. Хрустально, тонко, как та идеальная поверхность льда, по которой ты только что скользила. — Теряешь концентрацию — теряешь победу, — голос матери был ледяным, без тени сожаления. — Еще раз такое увижу — будешь кататься, пока не упадешь от истощения. Поняла меня? Она уже разворачивалась, чтобы уйти обратно к бортику, и в этом движении не было ни капли сомнения или раскаяния. Только жесткая, непоколебимая уверенность в своей правоте. Щека горела огнем. Холод арены контрастировал с этим жаром так сильно, что кружилась голова. Ты стояла посреди идеально гладкого льда, в идеальной позе, с идеально прямой спиной, и чувствовала, как где-то глубоко внутри что-то трескается. Музыка заиграла снова — мать включила запись заново, не дожидаясь твоей реакции. — Еще раз программу. С начала. И без смазываний. Ты вдохнула. Выдохнула. Щека горела, но ты заставила мышцы лица расслабиться, принять нужное выражение. Никто не должен видеть. Никто никогда не должен видеть. Но где-то в раздевалке, в твоей сумке, лежал телефон. И в нем был номер человека, который вчера написал: "Если будет тяжело, можно мне написать". Просто так. Без причины. Без условий. Ты начала движение под музыку, идеально, автоматически, а мысль эта жгла сильнее пощечины. Ушла ты с катка только днем. Целое утро убила на этот долбанный номер. Квартира встретила тебя тишиной — мать, видимо, осталась на арене разбирать записи или уже ушла по своим делам. Холодный свет сеульского дня просачивался сквозь шторы, рисуя бледные полосы на полу. Ты автоматически разулась, поставила сумку с коньками на привычное место в прихожей и побрела в свою комнату. Тело гудело от усталости, щека все еще хранила смутное воспоминание о боли — физической и не только. Но ты загнала это воспоминание глубоко внутрь, туда, где хранились все остальные "неважные" чувства. Спать. Сначала спать. Потом учеба. Потом... ничего. Просто выжить этот день. Ты рухнула на кровать, даже не раздеваясь, и провалилась в тяжелый, без сновидений сон. Телефон в сумке тихо вибрировал, принимая сообщения, но ты ничего не слышала. --- Три часа спустя Проснулась ты резко, от внутреннего будильника, который годами вырабатывался под строгим маминым контролем. 14:30. Время на учебу. Тело протестовало, мышцы ныли, но ты заставила себя сесть, достать ноутбук, открыть лекции. Матери все еще не было. Или была, но не выходила из своей комнаты — ты не проверяла. Главное — не пересекаться, не давать повода для новых замечаний. Часы занятий пролетели незаметно — ты погрузилась в конспекты, задания, тесты. Заочное обучение требовало самодисциплины, и это было единственное, за что мать тебя не контролировала — результаты говорили сами за себя. Ты щелкала задания одно за другим, механически, эффективно, как на льду. Только когда желудок сжался от голода, ты оторвалась от ноутбука. Время — 17:30. Почти вечер. На кухне ты достала привычный контейнер с куриной грудкой и овощами на пару. Без соли. Без масла. Без вкуса. Ты ела это каждый день годами, и каждый кусок приходилось продавливать через горло, которое, казалось, отказывалось принимать эту пищу. Но мышцам нужен белок. Организму — минимум калорий. Форма — это жертвы. Ты жевала, глядя в одну точку на стене, и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит вкуса нормальной еды. Пиццы. Мороженого. Просто хлеба с маслом. Рука сама потянулась к телефону, который ты наконец достала из сумки, поставив на зарядку еще утром. Экран загорелся, и ты моргнула от количества уведомлений. 12 пропущенных сообщений. 3 пропущенных звонка. Все от одного контакта. Бан Чан 🐺 09:15: "Доброе утро, Мари! Как тренировка? Надеюсь, лед сегодня был послушным 🧊" Бан Чан 🐺 10:42: "У нас тут небольшой перерыв, решил написать. Ты там как? Не замерзла на катке?" Бан Чан 🐺 11:03: "Мы сейчас разучиваем новую хореографию. Довольно сложно, но ничего. Чонин говорит, я как робот двигаюсь 😅 Думаю, тебе бы понравилось посмотреть" Бан Чан 🐺 11:30: "Мари? Ты спишь еще или тренируешься? Просто проверяю" Бан Чан 🐺 12:15: "Обед. Ты ела? Надеюсь, у тебя обед повкуснее, чем наш дошик в компании" Бан Чан 🐺 12:47: "Ладно, не буду спамить. Просто напиши, когда будет время. Беспокоюсь немного 🐺" Бан Чан 🐺 13:30: "Мы закончили первую часть репетиции. Ты как?" Бан Чан 🐺 14:05: "Мари... Все хорошо? Ты обычно отвечаешь быстрее" Бан Чан 🐺 14:30: "Я позвонил пару раз, но ты не берешь. Надеюсь, просто телефон сел или ты занята. Пожалуйста, дай знать, что ты в порядке" Бан Чан 🐺 15:20: "Мы снова репетируем. Если что, я на связи. В любое время" Бан Чан 🐺 16:45: "Только что закончили. Дико устали, но довольны. Феликс спросил, почему я смотрю на телефон каждые пять минут. Пришлось рассказать про тебя. Он говорит передать привет 😊" Бан Чан 🐺 17:15 (последнее, пять минут назад): "Мари. Я правда волнуюсь. Если ты злишься за вчерашнее или я что-то не то сказал — прости. Но просто напиши хоть слово. Пожалуйста. Я буду ждать 💙" Ты смотрела на экран, и странный комок рос в горле, мешая проглотить очередной безвкусный кусок курицы. Он писал весь день. Волновался. Думал о тебе. Просто так. Без причины. Без условий. Щека снова заныла — фантомная боль, или просто память тела. А может, от того, что ты впервые за долгое время позволила себе почувствовать что-то кроме усталости и пустоты. Пальцы зависли над экраном. ты долго думала как ответить. Но решила использовать старую тактику. Просто отвечать вежливо. Чон Мари⛸🧊 Привет, извини что не отвечала, день жесть был. Даже времени на телефон не было. У нас же вечером все в силе?🧐 ответила ты и замерла, смотря на его профиль, ты ждала его ответа. Сообщение ушло, и ты замерла, глядя на экран. Сердце почему-то билось быстрее обычного, хотя ты пыталась убедить себя, что это просто от недосыпа и недоедания. Просто ответ. Вежливый. Нейтральный. Никаких эмоций. Но пальцы немного дрожали, когда ты отложила телефон, делая вид, что тебя интересует безвкусная куриная грудка в контейнере. Телефон завибрировал почти мгновенно. Бан Чан 🐺: "МАРИ! Живая! Слава богу 🙏 Я уж думал, может, случилось что 😭" А следом, без паузы: Бан Чан 🐺: "Конечно в силе! Если ты не передумала и чувствуешь себя нормально. Как твой день? Что за жесть? Ты в порядке вообще?" И еще одно, будто он боялся, что ты исчезнешь снова: Бан Чан 🐺: "Адрес скинуть? Или встретимся где-то? Могу выйти пораньше, если хочешь. Мы заканчиваем в восемь, но я могу отпроситься, скажу, что дело важное" Ты смотрела на его сообщения, и где-то в груди разливалось странное тепло. Он не обиделся, что ты не отвечала. Не спросил, почему игнорировала. Просто обрадовался, что ты жива. И снова предлагал помощь, поддержку, заботу. Просто так. В коридоре послышались шаги — мать вернулась. Телефон пришлось быстро убрать в карман, доедая безвкусный ужин под прицелом строгого взгляда. Но даже сквозь этот взгляд, даже сквозь усталость и боль в мышцах, ты чувствовала вибрацию телефона в кармане — и знала, что там, в этом маленьком устройстве, кто-то ждет тебя. Просто ждет. И волнуется. И это было... странно. И приятно. И немного страшно. ты отчиталась перед матерью и она тебя отпустила. Завтра был среда а это значит что был день проверки телефона. Надо будет почистить чаты решила ты, но потом вспомнила о вашем с Чаном чате. Бляха, а с ним то что делать? Ладно, сейчас времени на эти раздумывания не было. Потом разберёшься. В 8 часов ты уже оделась и собралась выходить из квартиры когда тебя застала мать. Блять, ну только не сейчас! Ты уже взялась за ручку двери, когда этот голос разрезал тишину прихожей: — Мари. Мать стояла в проходе на кухню, вытирая руки полотенцем. На ней был домашний костюм, но взгляд оставался таким же пронзительным, как на льду — она сканировала тебя целиком: одежду, выражение лица, язык тела. — Куда это ты собралась в такое время? Черт. Черт. Черт. В голове пронеслась тысяча оправданий, но ты знала — любое вранье она прочитает сразу. Мать всегда видела тебя насквозь, это был ее дар и твое проклятие. — Прогуляться, — ответила ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Воздухом подышать. Я целый день дома просидела. Мать сузила глаза, делая шаг ближе. Часы на стене тикали оглушительно громко — 20:05. Через пятьдесят пять минут ты должна быть у студии. Или Чан сказал в девять? Ты уже путалась от напряжения. — Воздухом, значит. — Мать скрестила руки на груди. — Восемь вечера. В чужой стране. Одна. Ты понимаешь, как это выглядит? — Это Сеул, мама. Здесь безопасно. — Безопасно? — В ее голосе прорезались стальные нотки. — Для семнадцатилетней девушки ничего не безопасно. Особенно когда у нее завтра тренировка в пять утра. Особенно когда она должна беречь себя для соревнований. Она сделала еще шаг, и теперь разделяло вас меньше метра. Ты чувствовала запах ее крема для рук — лавандовый, успокаивающий, так не вяжущийся с ее ледяным тоном. — Я не запрусь, мам. Просто пройдусь по району. Час, не больше. — С кем? Прямой вопрос повис в воздухе, как удар хлыста. Ты встретилась с ней взглядом и поняла — сейчас решится всё. Одно неверное слово, одна тень сомнения, и она запрет тебя в квартире до конца недели. — Сама с собой, — ответила ты, заставляя губы сложиться в легкую усмешку. — Иногда хочется побыть одной. Без льда, без программ, без твоих... замечаний. Это было опасно. Почти самоубийственно. Но это было правдой — той правдой, которую мать не могла не уважать, даже если злилась. Тишина длилась вечность. Часы тикали. Где-то на улице сигналила машина. Сердце колотилось где-то в горле. — Час, — выдохнула мать наконец, и в этом выдохе слышалась усталость. — В девять чтобы была здесь. Телефон на связи. И не смей есть ничего вредного, я проверю. Она развернулась и ушла на кухню, оставив тебя в прихожей с бешено колотящимся сердцем. Дверь за тобой закрылась почти беззвучно, и ты выдохнула только на лестничной клетке, прислонившись лбом к прохладной стене. Сорок пять минут. У тебя сорок пять минут, чтобы добраться до студии, встретиться с Чаном, и успеть вернуться до девяти. Телефон завибрировал. Бан Чан 🐺: "Я уже заканчиваю! Ребята тоже хотят познакомиться, если ты не против. Ты как, добралась? Может, встретить?" Пальцы дрожали, когда ты набирала ответ, выбегая из подъезда в прохладный сеульский вечер. Вечерний Сеул встретил тебя морем огней и гулом города, который никогда не спал. Неоновые вывески отражались в лужицах после недавнего дождя, где-то играла музыка из открытых окон машин, молодежь смеялась, проходя мимо. Ты быстро нашла нужное здание — обычное с виду, но с табличкой, которая заставила сердце биться чаще. И он уже ждал. Бан Чан стоял у входа, прислонившись плечом к стене и уткнувшись в телефон. На нем была свободная толстовка и тренировочные штаны, волосы немного влажные после душа, а под глазами — все те же тени усталости. Но когда он поднял взгляд и увидел тебя, его лицо осветилось такой искренней, теплой улыбкой, что на миг стало трудно дышать. — Мари! — Он тут же убрал телефон в карман и шагнул навстречу. — Ты пришла! Я уж думал, может, передумаешь или мама не отпустит. Он остановился в шаге от тебя, и в этот момент свет уличного фонаря упал на твое лицо. Ты увидела, как его взгляд изменился — сначала мелькнула радость, потом легкое беспокойство, а затем что-то более острое. Он смотрел на твою щеку. Ту самую щеку. — Мари... — голос его стал тише, мягче, почти шепотом. — Что у тебя с лицом? Он не спросил "что случилось" или "кто тебя ударил". Он просто констатировал факт, но в этом "что у тебя с лицом" было столько боли, словно ударили его самого. Его рука дернулась, словно он хотел прикоснуться, но он сдержал себя, не позволяя лишнего. Вокруг кипела ночная жизнь Сеула — прохожие спешили по своим делам, где-то смеялись девушки, сигналили машины. Но здесь, в этом маленьком пространстве между вами, повисла тяжелая тишина, наполненная вопросами, на которые ты не знала, хочешь ли отвечать. ты прикрыла щеку -А да так, мелочь. Шлепнулась на льду. Было неприятно. Скоро сойдет. ответила ты с полуулыбкой. Мда, вот что-что, а оправдания ты придумывала быстро. Годы жизни с твоей мамой научили. Ты прикрыла щеку ладонью, и этот жест был таким автоматическим, таким привычным, что Чан, кажется, заметил это больше, чем сам след. Рука, которая слишком быстро прячет боль. Взгляд, который слишком ровно встречает чужое беспокойство. — На льду шлепнулась, — повторил он, и в его голосе не было недоверия, но было что-то другое — какая-то странная, щемящая нотка. — Бывает. Я сам на репетициях знаешь сколько раз падал? Особенно когда хореографию новую учим. Он улыбнулся, но улыбка вышла немного грустной, не такой яркой, как при встрече. Его взгляд все еще задерживался на твоей щеке, даже сквозь прикрывающую ее ладонь. — Слушай, — сказал он вдруг, меняя тему слишком быстро, словно чувствуя, что не стоит давить. — Ребята уже заждались. Особенно Феликс — он так обрадовался, когда узнал, что сегодня придет кто-то, кто тоже по-английски говорит. Ему иногда тяжело еще, стесняется корейский использовать, когда устает. Он сделал шаг к двери, пропуская тебя вперед, и в этом жесте было столько естественной заботы, что у тебя на мгновение защипало в глазах. Просто открыл дверь. Просто пропустил. Без условий, без скрытых смыслов. Просто потому что так надо. — Ты как? — спросил он тихо, когда вы вошли в прохладный холл. — Не передумала? Если хочешь, можем просто посидеть вдвоем где-нибудь, не обязательно со всеми. Я понимаю, новые люди — это стресс. Лифт открылся, приглашая войти. Свет внутри был мягким, желтоватым, таким уютным после холодных неоновых огней улицы. И в этом свете его лицо казалось почти родным, хотя вы знали друг друга всего день. -Да ты чего? Все нормально. Я вообще давно хотела познакомиться с кем-то, но как-то не получалось. Веди. Твои слова, сказанные с легкой полуулыбкой, словно разрядили напряжение, которое висело в воздухе. Бан Чан заметно расслабился, и его лицо снова озарилось той теплой улыбкой, от которой у тебя почему-то теплело внутри. — Правда? Ну тогда пошли! — Он нажал кнопку нужного этажа, и лифт плавно тронулся. — Только сразу предупреждаю: они могут быть немного... громкими. Мы весь день репетировали, все устали, а когда они устают, то начинают дурачиться. Особенно Хёнджин и Джисон. Эти двое — просто энерджайзеры какие-то. Он говорил это с такой теплотой в голосе, с такой гордостью, что становилось ясно — эти ребята для него не просто коллеги, не просто участники группы, которую он собирал. Они были его семьей. Настоящей, той, которую он выбрал сам. Лифт мягко остановился, двери открылись, и ты увидела длинный коридор с несколькими дверями. Из-за одной из них доносились приглушенные звуки музыки, смех и чьи-то крики. — Наша студия — последняя, — Чан уверенно двинулся вперед, но на полпути обернулся. — Только обещай, что если тебе станет некомфортно или захочешь уйти — сразу скажешь. Ладно? Никаких "стесняюсь побеспокоить". Договорились? Он смотрел на тебя серьезно, и в этом взгляде читалось то самое лидерское качество — умение заботиться о каждом, даже о новом, почти незнакомом человеке. Не успела ты ответить, как дверь в конце коридора распахнулась, и оттуда высунулась голова с идеальными чертами лица и длинными волосами, убранными в небольшой хвостик. — Чан-оппа! Ты привел её? — Голос был звонким, любопытным, и через секунду обладатель этого голоса — высокий, невероятно красивый парень — уже стоял в коридоре, рассматривая тебя с нескрываемым интересом. — Ого! Привет! Я Хёнджин! А ты Мари, да? Чан про тебя рассказывал! Заходите быстрее, а то Феликс уже нервничает и Джисон его дразнит! Он говорил быстро, эмоционально, жестикулируя, и в его энергичности было что-то такое заразительное, что ты невольно улыбнулась. Из студии донеслось возмущенное: "Я не нервничаю, это ты нервничаешь!" с явным австралийским акцентом, и Хёнджин засмеялся, отступая в сторону, чтобы пропустить вас внутрь. Студия оказалась именно такой, как ты себе представляла — и одновременно совсем другой. Просторное помещение с высокими потолками, одна стена полностью зеркальная, как в танцевальном зале. В углу — звукоизолированная кабинка с микрофоном и пультом, уставленным мониторами. На полу валялись рюкзаки, толстовки, пара бутылок с водой и чьи-то кроссовки. Пахло потом, кофе и немного — тем особенным запахом творческого пространства, где люди проводят часы напролет, создавая что-то важное. А посередине комнаты, на диване и на полу, расположились семеро парней, которые при твоем появлении дружно повернули головы. И знаешь, что было самым удивительным? Они действительно были просто подростками. Уставшими, немного взлохмаченными после репетиции, кто-то в растянутых футболках, кто-то в тренировочных штанах. Никакого глянца, никакой идеальной картинки, которую ты видела в их промо-фото. Просто обычные парни, которые, как и ты, встают затемно и пашут до изнеможения ради мечты. — О, привет! — подскочил с дивана самый младший на вид — Чонин, кажется? — и тут же смутился, не зная, куда деть руки. — Я... эм... Чонин. Приятно познакомиться. — Да сядь ты, не пугай человека, — фыркнул парень с лисьим прищуром глаз, лежащий на полу и, кажется, даже не собирающийся вставать. — Джисон, — представился он, лениво махнув рукой. — Не обращай внимания, мы все тут немного того после двенадцати часов репа. — Джисон! — укоризненно воскликнул Чан, но в голосе не было злости, только привычное "ну вот опять". — Мы же договаривались быть приветливыми! — А я приветливый, — Джисон приподнялся на локтях и широко улыбнулся, сверкая ямочками на щеках. — Я сказал "приятно познакомиться" своим телом. Мое тело очень приветливое, просто уставшее. Рядом с ним сидел парень, который при твоем появлении заметно напрягся. Светлые волосы, веснушки на носу и взгляд, полный надежды и легкой паники одновременно. — Привет, — сказал он по-английски, и его голос был глубоким, неожиданно низким для такого внешне мягкого парня. — Я Феликс. Чан говорил, ты из... ну, тоже не из Кореи? — Он запнулся, явно волнуясь. — Я просто... если хочешь, можем говорить по-английски. Если тебе так удобнее. — Феликс, дай человеку хотя бы раздеться, — вмешался еще один, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом, сидящий в углу с блокнотом. — Минхо, — коротко кивнул он. — Не обращай на нас внимания, мы просто любопытные. — А я Чанбин! — выскочил из-за пульта парень в очках, лучась энергией. — Слышал, ты фигуристка! Это же круто! А мы тут песню пишем, может, послушаешь потом? Чан сказал, у тебя слух хороший. Очень надо свежее ухо! И последний — Сынмин — просто улыбнулся с дивана, подтянув колени к груди, и тихо сказал: — Приятно познакомиться. Не стесняйся, мы не кусаемся. Ну, кроме Минхо, но он только понарошку. Минхо на это закатил глаза, но в уголках его гул мелькнула улыбка. Студия наполнилась этим теплым, немного хаотичным общением, и ты вдруг поймала себя на мысли, что уже очень давно не была в компании, где никто не ждет от тебя идеального проката, идеальных оценок, идеального поведения. Здесь можно было просто... быть. Чан стоял рядом, чуть позади, и ты чувствовала его присутствие как тихую поддержку. Настоящий лидер — он привел тебя в свое стаю и теперь просто наблюдал, готовый вмешаться, если понадобится. Твоя улыбка — она изменила всё в одно мгновение. Ты не просто поздоровалась. Ты включилась в этот момент полностью, той самой энергией, которая годами оттачивалась на льду перед тысячами зрителей. Уверенность, сила, лёгкая дерзость — всё это промелькнуло в твоём взгляде, когда ты обводила взглядом семерых парней, которые вдруг все как один замерли. — Я Чон Мари, приятно со всеми познакомиться. Голос звучал ровно, но в нём была та самая сталь, которая чувствуется в настоящих чемпионах. Не надменность, не желание показать себя — просто внутренний стержень, который не сломать никакими обстоятельствами. В студии повисла крошечная пауза. — Ого, — выдохнул Джисон, всё ещё лёжа на полу, но теперь глядя на тебя совершенно другими глазами. — Чан, а ты не говорил, что она... ну... — Что — ну? — насторожился Чан, но в его голосе слышалась лёгкая гордость. — Крутая, — закончил за Джисона Феликс, и его веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке. — Реально крутая. Ты на льду, наверное, вообще монстр? — Феликс! — хором воскликнули несколько голосов, но парень только пожал плечами. — Что? Я комплимент сделал! Монстр — это в хорошем смысле! Типа крутая, сильная, всех побеждает! Чанбин засмеялся, поправляя очки: — Феликс, у тебя талант говорить комплименты как оскорбления. Мари, не обижайся на него, он хороший, просто австралиец. — Сам ты австралиец! — фыркнул Феликс, но тут же снова посмотрел на тебя с искренним интересом. — А ты долго катаешься? А сложные прыжки уже делаешь? А на соревнованиях страшно? — Феликс, дай человеку присесть хотя бы! — вмешался Минхо, но в его голосе слышалось веселье. Он поднялся с места и жестом указал на освободившийся угол дивана. — Садись. И прости наших идиотов, они просто никогда не видели настоящих спортсменов вживую. — Сам ты идиот, — беззлобно отозвался Хёнджин, но тут же повернулся к тебе с обворожительной улыбкой. — А можно потом автограф? Если ты, конечно, станешь олимпийской чемпионкой, мы сможем его продать. — Хёнджин! — Чан уже закатывал глаза, но в его взгляде читалось: "ну вот такая у меня семья, привыкай". Чонин, самый младший, всё это время молча наблюдал за тобой из-под чёлки, и на его лице застыло выражение любопытства пополам с застенчивостью. Сынмин рядом с ним улыбался мягко, поддерживающе, словно говоря: "всё хорошо, мы нормальные, правда". Студия наполнилась этим живым, тёплым, слегка безумным общением. И ты вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время забыла про щёку, которая всё ещё ныла. Здесь, в этом пространстве, среди этих семи незнакомых парней, которые уже вели себя так, будто знали тебя сто лет, было легко. Так легко, как не бывало даже дома. -Пф..Прыгаю ли я сложные прыжки? Долго ли катаюсь? Может ты и не показала, но это больная тема. Ты засмеялась, но в смехе не было ни капли смеха. Твой смех прозвучал как треснувший колокольчик — вроде бы звонко, но с надтреснутой ноткой, которая не ускользнула от внимания присутствующих. — Пф.. Прыгаю ли я сложные прыжки? Долго ли катаюсь? Ты повторила его вопросы с улыбкой, но глаза... глаза остались холодными, как лед, на котором ты проводила большую часть жизни. И в этом контрасте между смеющимся ртом и застывшим взглядом было что-то такое, от чего у вечно болтливых ребят вдруг закончились слова. Наступила тишина. Неловкая, тягучая, как карамель. Феликс, который только что сыпал вопросами, замер с открытым ртом, явно чувствуя, что сказал что-то не то, но не понимая, что именно. Джисон приподнялся на локтях, потеряв всю свою ленивость. Даже невозмутимый Минхо нахмурился, переводя взгляд с тебя на Чана. — Эм... — начал Чанбин, но не закончил, потому что Чан шагнул вперед. Он не сказал ничего особенного. Просто встал чуть ближе к тебе, чуть сбоку, создавая незримую опору. Не касаясь, не вторгаясь в личное пространство — просто присутствуя. Как человек, который говорит: "Я здесь, если что". — Ребят, — голос Чана был мягким, но в нем чувствовалась та самая лидерская нотка, которая заставляла прислушиваться. — Мари — чемпионка. Многократная. Она на льду с пяти лет, кажется? — Он повернулся к тебе, ища подтверждения, но не требуя его. — Десять лет, — поправила ты коротко. Цифра прозвучала как приговор. — Десять лет, — повторил Чан, и в его голосе не было жалости — только уважение. — Каждый день. Иногда по две тренировки. Без выходных. Без каникул. Без "ой, сегодня не хочу". Так что да, она прыгает сложные прыжки. И катается долго. Очень долго. Он говорил это спокойно, будто объяснял прописные истины, но каждое слово ложилось в тишину студии как камень в воду — расходясь кругами понимания. Хёнджин, который минуту назад шутил про автографы, вдруг стал серьезным. Его красивое лицо приобрело задумчивое выражение. — Десять лет... — протянул он тихо. — Это же почти как мы тренируемся. Только мы хоть иногда выходные имеем. — Угу, — поддакнул Чонин, впервые подавая голос. — И мы не начинали с пяти лет. Я в пятнадцать только пришел. Сынмин ничего не сказал, но его взгляд стал теплее, понимающее. Он просто кивнул тебе — едва заметно, но в этом кивке читалось: "я вижу тебя. Я понимаю". Феликс же выглядел так, будто нашкодивший щенок, который нечаянно разбил любимую вазу хозяйки. Он прикусил губу и смотрел на тебя огромными виноватыми глазами. — Прости, — выдохнул он по-английски, и в его глубоком голосе слышалось искреннее сожаление. — Я не подумал. Просто спросил, потому что интересно. Я не хотел... ну... сделать больно или что. Тишина повисла в студии, наполненная недосказанностью и странным чувством общности — будто эти семеро незнакомцев вдруг оказались ближе, чем можно было ожидать. -Да все в порядке. А знаете что? Я сегодня забью на все. Плевать я хотела на все эти правила! сказала ты с азартом. Давно у тебя такого бунтарского духа не было. Но что-то заставило тебя сейчас попытаться отойти от всех норм. Твои слова повисли в воздухе, как вызов. Как тот самый идеальный аксель, который ты отточила тысячами повторений — резкий, четкий, безупречный. — Я сегодня забью на все. Плевать я хотела на все эти правила! В твоем голосе звучала такая смесь азарта и отчаяния, такая давно подавляемая жажда свободы, что семеро парней переглянулись. А потом, словно по команде, на их лицах расцвели улыбки. — Оооо! — Джисон наконец-таки поднялся с пола, и его лисья мордочка сияла предвкушением. — Это мне нравится! Это я понимаю! — Два часа ночи, дошик и полный игнор дедлайнов? — подхватил Чанбин, потирая руки. — Я за! — Подождите-подождите, — Минхо поднял руку, но в его глазах плясали чертики. — Давайте сначала уточним масштабы бедствия. Насколько "забить"? Просто не есть брокколи на ужин или сбежать на хан к реке? — Минхо! — одернул его Чан, но в его голосе не было строгости. Он смотрел на тебя с легким беспокойством, но и с пониманием. — Мари, ты уверена? У тебя же мама... и тренировки... — Чан, — перебил его Феликс неожиданно твердо. Он подошел ближе и встал рядом с тобой, почти касаясь плечом. — Она сказала "забить". Значит, забить. Мы прикроем. Что хочешь делать? — Пиццу! — выкрикнул Хёнджин, взмахнув рукой, словно на уроке. — Я знаю место, где пицца божественная! С сырным бортиком! — Мороженое, — мечтательно протянул Чонин, и все уставились на него. — Что? Я люблю мороженое. А когда я в последний раз ел мороженое без оглядки на диету? Никогда. Сынмин тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью: — Чонин, ты сейчас описал всю нашу жизнь. — А давайте всё сразу! — Джисон уже подпрыгивал на месте от возбуждения. — Пицца, мороженое, хан по берегу реки, и пусть весь мир подождет! Они смотрели на тебя. Все семеро. И Чан, который все еще стоял чуть поодаль, но в его взгляде уже не было беспокойства — только вопрос: "Ты правда этого хочешь? Тогда мы с тобой". За окнами студии шумел ночной Сеул, неоновый, яркий, свободный. А здесь, в этой комнате, пахнущей потом и творчеством, восемь молодых людей стояли на пороге маленького бунта против правил, которые душили их всех. — Ну? — Феликс повернулся к тебе, и его веснушчатое лицо светилось предвкушением. — Командуй, чемпионка. Мы за тобой. — Давайте. Одно слово. Короткое, как выдох. Но в нем было столько решимости, что семеро парней, кажется, прониклись ею, как заразной энергией. — ЕСТЬ! — Джисон подпрыгнул так высоко, что чуть не снес микрофонную стойку, и Чанбин едва успел ее подхватить. — Так, план действий! Хёнджин, ты знаешь ту пиццерию? Веди! Феликс, на тебе мороженое, ты австралиец, вы там спецы по десертам! — Что? Почему это я спец? — возмутился Феликс, но уже улыбался во весь рот. — Потому что у вас там жарко, вы должны разбираться в холодном! — парировал Джисон, натягивая толстовку. — Чонин, хватай свои кроссовки, Минхо, не спи, Сынмин, собери всех! — А сам ты что будешь делать? — приподнял бровь Минхо, неторопливо поднимаясь с места. — Я? — Джисон картинно прижал руку к груди. — Я буду душой компании! Это самая важная роль! Чан тем временем подошел к тебе ближе, чем раньше. Его лицо было серьезным, но в глазах плясали те же чертики, что у остальных. — Мари, — тихо сказал он, чтобы слышала только ты. — Ты уверена? Если что-то пойдет не так... с мамой, с тренировками... я не хочу, чтобы ты пострадала из-за нас. Он смотрел на тебя внимательно, изучающе, пытаясь понять, действительно ли ты хочешь этого или просто поддалась порыву. Лидерская привычка — заботиться о других, даже когда самому хочется отпустить тормоза. Но в твоих глазах горел тот самый огонь, который он видел утром, когда ты говорила о музыке. Только сейчас это пламя разгорелось ярче. Ребята уже одевались, перешучивались, кто-то искал второй носок, кто-то спорил, брать ли с собой портативную колонку. Студия наполнилась тем особенным хаосом, который бывает только перед настоящим приключением. — Чан, — окликнул его Феликс из коридора. — Ты идешь или как? Мы без тебя не начнем! Чан перевел взгляд с тебя на дверь, потом снова на тебя. И вдруг улыбнулся — той самой теплой, открытой улыбкой, от которой у тебя утром ёкнуло сердце. — Ладно, — выдохнул он. — Будь что будет. Но если твоя мама придет меня убивать — я спрячусь за Феликса. У него веснушки, она смягчится. И, протянув тебе руку, он добавил: — Идем, чемпионка. Сегодня ночь принадлежит нам. Вы всю ночь отрывались. Ели что могли, говорили всякую фигню и вели себя как бунтари. Только утром.. Утром были последствия такого безрассудного поведения. Рассвет только начинал золотить горизонт, когда ты на цыпочках подкралась к двери квартиры. Ноги гудели после бесконечной ночи, полной смеха, глупых танцев под уличную музыку, пиццы, которую ты ела руками, и мороженого, которое таяло быстрее, чем вы успевали его есть. Феликс рассказывал смешные истории про Австралию, Хёнджин пытался научить тебя какому-то танцевальному движению и вывихнул себе палец, Джисон всю ночь строил всех смешными рожицами, а Чан... Чан просто был рядом. Смотрел, как ты смеешься, и улыбался той своей тёплой улыбкой, от которой внутри разливалось что-то похожее на счастье. Впервые за долгое время ты чувствовала себя живой. Ключ тихо щёлкнул в замке. Ты замерла, прислушиваясь. Тишина. Может, пронесёт? Ты сделала шаг в прихожую, второй... — Ты где была? Голос матери разрезал утреннюю тишину как нож. Она стояла в проёме кухни, скрестив руки на груди. На ней был тот же халат, что и вечером — она даже не ложилась. Ждала. Всю ночь. Свет от уличных фонарей просачивался сквозь щели в шторах, рисуя бледные полосы на её лице. Лице, которое ты знала лучше своего. Сейчас оно было пугающе спокойным — а это значило, что буря будет страшной. — Я... — ты замялась, чувствуя, как удовольствие от ночи утекает сквозь пальцы, заменяясь привычным страхом. — Гуляла. Я же сказала. — Ты сказала "час". — Мать сделала шаг вперёд, и стук её тапочек прозвучал как приговор. — Сейчас половина шестого утра. Половина. Шестого. Утра. Каждое слово она чеканила отдельно, вбивая его в пространство между вами, как гвозди. — Я звонила. Тридцать семь раз. Твой телефон был выключен. Телефон. Точно. Он сел ещё вчера, а ты даже не подумала поставить на зарядку. Слишком было хорошо, чтобы думать о таких мелочах. — Мам, я просто... — Просто? — В её голосе наконец-то прорезалась сталь, которую ты ждала. — Ты просто ушла в восемь вечера и вернулась в шесть утра. Просто отключила телефон. Просто забыла, что у тебя завтра — уже сегодня — тренировка. Просто решила, что правила существуют для кого-то другого! Она подошла ближе, и теперь ты видела не только гнев, но и что-то другое. Что-то, похожее на страх. И разочарование. И это было хуже любого крика. — Ты хоть представляешь, что я передумала за эту ночь? Тебя могли украсть, избить, изнасиловать, убить — и я бы ничего не узнала! Потому что моя дочь решила, что она взрослая и может делать что хочет! Её голос дрогнул на последних словах, и это было страшнее всего. Твоя мать, железная леди, тренер, никогда не показывающая слабости, — сейчас стояла перед тобой с глазами, полными слёз, которые она отказывалась проливать. — Иди в свою комнату, — сказала она наконец тихо, глухо. — Поспи. В десять у нас тренировка. И мы поговорим. Серьёзно поговорим. Она развернулась и ушла на кухню, оставив тебя в прихожей с бешено колотящимся сердцем и привкусом свободы, который уже начал горчить. В кармане завибрировал телефон — ты сунула его на зарядку ещё на лестнице, и сейчас он ожил, принимая все пропущенные сообщения, что копились всю ночь. Среди тридцати семи пропущенных от мамы было одно от Чана: Бан Чан 🐺 (5:32): "Ты добралась? Надеюсь, мама не сильно ругает. Спасибо за эту ночь. Ты невероятная. Отсыпайся, чемпионка ❤️" Ты смотрела на экран, чувствуя, как щиплет в глазах. Свобода. У неё была цена. И ты только начала понимать, насколько высокую. Ты даже не поняла, в какой момент это началось. Сначала просто защипало в глазах — та самая предательская влажность, которую ты годами училась подавлять на льду перед судьями и зрителями. Потом комок в горле стал таким большим, что невозможно стало дышать. А когда дверь твоей комнаты закрылась за спиной, плотина рухнула. Ты разрыдалась. По-настоящему. Громко, некрасиво, по-детски всхлипывая и размазывая слёзы по лицу, которое всего несколько часов назад сияло счастьем в свете неоновых огней Сеула. Почему? Почему ты не можешь жить как все? Почему твоя жизнь принадлежит не тебе, а расписанию, тренировкам, оценкам, чужому мнению? Почему мама решила, что ты хочешь этим заниматься? Ты помнила тот день, когда тебя впервые привели на каток — тебе было пять, ты просто хотела кататься как те красивые тёти по телевизору. Когда это превратилось в клетку? Вопросы хлестали как из ведра, смешиваясь со слезами и соплями, заливая подушку, на которую ты рухнула, даже не раздевшись. В голове мешались образы — ледяное лицо матери в прихожей, улыбающийся Чан, протягивающий тебе руку, Феликс с виноватыми глазами, твоё собственное отражение в зеркале студии — счастливое, живое, настоящее. Кто та Мари? Которая смеялась и ела пиццу руками, не думая о калориях? Которая танцевала под глупые песни и чувствовала себя свободной? Она существует? Или это просто сон, который развеется с первым же "ровнее спину" на утренней тренировке? Телефон, зажатый в руке, завибрировал снова. Сквозь пелену слёз ты увидела ещё одно сообщение от Чана. Бан Чан 🐺: "Мари? Ты как? Просто проверяю. Если что — я здесь. Всегда здесь." И это простое "я здесь" почему-то пробило последнюю стену. Ты зарыдала ещё громче, уткнувшись лицом в подушку, чтобы мать не услышала. Потому что никто никогда не был "здесь". Никто никогда не говорил "я здесь" просто так, без просьбы, без условия, без ожидания результата. А может, именно поэтому так больно? Потому что теперь ты знаешь, каково это — когда кто-то есть. И возвращаться в ледяное одиночество своего "нормального" мира стало невыносимо. Солнце за окном поднималось всё выше, окрашивая комнату в золотистые тона, а ты лежала, свернувшись клубочком на кровати, и плакала — впервые за много лет позволив себе эту роскошь. Быть слабой. Быть настоящей. Быть просто семнадцатилетней девчонкой, которая не знает, как жить дальше. Дверь распахнулась без стука. — Вставай. Голос матери был ледяным, хотя в комнате царило утро. Она стояла на пороге, уже одетая в тренировочный костюм, с идеально собранными волосами — будто и не было бессонной ночи. Только красные прожилки в глазах выдавали, что ей тоже было нелегко. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Ты медленно села на кровати, чувствуя, как опухшее от слез лицо горит огнем. В зеркале напротив ты увидела свое отражение — опухшие веки, спутанные волосы, несвежая одежда. Чемпионка. Образец дисциплины. Гордость матери. — Я слушаю, — сказала ты тихо, но в этой тишине уже чувствовалось напряжение сжатой пружины. — Ты слушаешь? — Мать шагнула в комнату, и ее голос начал набирать высоту. — Ты будешь меня слушать?! А я тебя всю ночь слушала! Вернее, не слушала, потому что моя дочь, моя семнадцатилетняя дочь, решила, что может не брать трубку! Что может шляться неизвестно где с неизвестно кем всю ночь! — Я была с друзьями. — С друзьями?! — Мать рассмеялась — страшным, надтреснутым смехом. — У тебя нет друзей. У тебя тренировки, соревнования, лед — вот твои друзья. Какие друзья, Мари? Кто эти люди, с которыми ты пропадала всю ночь? Она подошла ближе, и теперь ты видела, как дрожат ее руки. Не от страха — от гнева, который она с трудом сдерживала. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Через три недели соревнования! Самые важные в твоей карьере! А ты не выспалась, не восстановилась, жрешь неизвестно что — от тебя пахнет пиццей и мороженым, Мари! МОРОЖЕНЫМ! Ты хоть представляешь, сколько там сахара? Ты хоть представляешь, как твое тело отреагирует на эту дрянь? — Мое тело — мое дело! — вырвалось у тебя вдруг, громче, чем ты планировала. Тишина повисла в комнате, густая, как патока. — Что. Ты. Сказала. — Мать говорила медленно, чеканя каждое слово, и в ее голосе больше не было гнева — только холодная, смертельная ярость. — Я сказала... — начала ты, но договорить не дали. — Ты НИЧЕГО не решаешь! — взорвалась мать. Ее голос эхом отразился от стен, заставив вздрогнуть даже соседей за тонкой стеной. — Я вложила в тебя десять лет! Десять лет моей жизни, моих нервов, моих денег! Я таскала тебя по соревнованиям, я сидела с тобой на тренировках, я не спала ночами, когда у тебя были травмы, я вытирала твои слезы, когда ты проигрывала! И теперь ты смеешь говорить мне, что твое тело — твое дело?! Она схватила со стола твой телефон, разблокированный, с открытым чатом с Чаном. — Это кто? — Голос матери стал тихим, но от этого еще более страшным. — Бан Чан? Кто это? Тот, с кем ты была? Тот, кто пишет тебе "ты невероятная" и сердечки ставит? Ты вскочила с кровати, пытаясь забрать телефон, но мать отдернула руку. — Отдай! Это личное! — Личное? — Мать засмеялась снова, и этот смех резал хуже ножа. — У тебя нет ничего личного. Пока ты живешь в моем доме, ешь мою еду, тренируешься на мои деньги — у тебя нет ничего личного. Все, что у тебя есть — это лед и победы. И я не позволю какому-то мальчишке, какому-то танцору недоученному разрушить то, что я строила десять лет! Она швырнула телефон на кровать и шагнула к тебе вплотную, так близко, что ты чувствовала ее дыхание. — С сегодняшнего дня ты сидишь дома. Тренировки — дом. Дом — тренировки. Никаких телефонов, кроме как для связи со мной. Никаких друзей. Никакой личной жизни. Ты поняла меня? — Это нечестно! — выкрикнула ты, и слезы снова потекли по щекам, но теперь это были сле Mari (¬_¬): Ты пришла домой позже мамы. А это было плохо. Очень плохо. Сейчас ты будешь слушать очередную лекцию о том как важно сохранять расписание. Тишина в квартире была обманчивой. Только тикали часы на кухне да где-то в соседнем доме лаяла собака. Ты тихо прикрыла за собой дверь, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной, но... — Мари. Голос матери разрезал утреннюю тишину как конек лед — холодно, точно, безжалостно. Она стояла в проеме кухни, скрестив руки на груди. На ней был все тот же спортивный костюм, в котором она была на арене, но сейчас в ее облике не осталось ничего от тренера, только от матери — строгой, разочарованной, контролирующей. — Ты хочешь объяснить, почему я пришла на двадцать минут раньше собственной дочери? — Голос звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось напряжение стальной струны перед разрывом. — Я зашла в кофейню ровно на пять минут. Пять минут, Мари. Тебя там не было. Тебя не было на улице. Тебя не было по дороге. Она сделала шаг вперед, и стук ее тапочек по паркету прозвучал как приговор. — Я тебе звонила. Четыре раза. Твой телефон был недоступен. — Мать кивнула на твою сумку, где действительно безмолвствовал мобильный, разрядившийся еще на катке. — Ты хоть представляешь, что я передумала за эти минуты? Ты упала? Тебя украли? Ты решила, что правила существуют для кого-то другого? Она подошла ближе, и теперь ты могла видеть не только гнев, но и страх в ее глазах — страх, который почти сразу сменился привычной жесткостью. — У тебя соревнования через три недели. Три. Недели. — Мать говорила отрывисто, чеканя каждое слово. — Твой организм должен работать как часы. Режим — это не прихоть, это основа твоего успеха. Ты не имеешь права просто так исчезать, не предупредив. Никакого права. Она развернулась и направилась на кухню, но на пороге остановилась, бросив через плечо: — Завтра подъем в четыре. Добавим еще час растяжки. Ты будешь на льду, когда город еще спит, и будешь работать, пока твое тело не запомнит каждый прыжок на мышечном уровне. А сейчас — иди в душ и спать. Без завтрака. Ты его не заслужила сегодня. Ее голос чуть дрогнул на последних словах, но она не обернулась. Только скрылась на кухне, откуда через секунду донесся звук чайника — она всегда пила травяной чай после утренней тренировки, даже когда злилась. Особенно когда злилась. Квартира снова погрузилась в тишину, но теперь эта тишина давила на плечи тяжелее любых слов. Ты закрыла дверь своей комнаты беззвучно — навык, выработанный годами жизни под строгим контролем. Тело гудело от усталости, веки слипались, и эйфория от странной утренней встречи уже начала таять под натиском физического истощения. Кровать приняла тебя в свои объятия, даже не дав толком раздеться. Ты только скинула куртку и сумку с коньками прямо на пол, рухнула на одеяло и провалилась в сон, даже не успев додумать мысль о том, что же в этом парне было такого... интригующего. Солнце поднялось высоко, заливая комнату золотым светом, за окном шумел Сеул, где-то играла музыка, сигналили машины, но ты спала глубоким сном без сновидений. Тело требовало отдыха после многочасовой тренировки, и ты отключилась полностью, отдавшись спасительной темноте. --- Три часа спустя Телефон завибрировал. Потом еще раз. И еще. На экране высветился незнакомый номер, но ты, конечно, этого не видела — телефон лежал в сумке, куда ты его закинула, даже не взглянув. Абонент был настойчив: четыре пропущенных за десять минут, а потом сообщение. "Привет, Мари! Это Бан Чан. Тот парень, который сбил тебя с ног утром. Слушай, у нас сегодня репетиция до вечера, но я тут подумал... Если тебе интересно, завтра утром после твоей тренировки могли бы встретиться? Я бы показал студию, познакомил с ребятами. Только если захочешь, конечно. Напиши, когда проснешься. Не потеряй мой номер :)" А потом еще одно, через минуту: "И пожалуйста, поставь телефон на зарядку! А то вдруг мама ищет или еще что. Береги себя)" За окном уже вовсю светило солнце, город жил своей жизнью, а ты спала, даже не подозревая, что в твоем телефоне появился первый за долгое время человек, который написал тебе не по делу, не о тренировках, не о соревнованиях — а просто так. ты выдохнула. Завтра не получится, наказание. Ты написала ему: "Привет! Завтра не смогу утром никак, тренировка :( Может есть вариант на вечер??" после ответа ты скинула телефон на кровать. Вот дубина, даже сейчас все делаешь не так. Но тебе моментально пришел ответ. Твой телефон звякнул почти мгновенно, и ты даже вздрогнула от неожиданности — неужели он сидел и ждал ответа? Эта мысль мелькнула где-то на периферии сознания, пока ты смотрела на высветившееся уведомление. Бан Чан 🐺: "Ого, ты быстро ответила! А я уж думал, может, разбудил тебя своим первым сообщением 😅 Вечером? Да, конечно, можно! Мы как раз заканчиваем репетицию около восьми. Если хочешь, приходи к девяти? Я покажу студию, познакомлю с ребятами. Они немного уставшие после тренировки будут, но в хорошем смысле 💪" Пауза в пару секунд, и еще одно сообщение: Бан Чан 🐺: "Только не перенапрягайся! У тебя же тренировки тяжелые. Если будешь слишком уставшей — напиши, перенесем. Без проблем. Главное, чтобы ты была в порядке 🙏" А потом еще одно, уже короче: Бан Чан 🐺: "Адрес студии скинуть? Или тебе удобнее встретиться где-то и вместе дойти? Тут немного запутанно, если первый раз" Ты смотрела на экран, и где-то внутри разливалось странное тепло. Он писал так, будто действительно волновался — и о том, чтобы тебе было удобно, и о том, чтобы ты не переутомлялась, и даже о том, чтобы ты не заблудилась. Странно. Обычно люди в твоей жизни только требовали, контролировали, оценивали. А этот просто... заботился. Без повода. Без условий. За окном уже начали сгущаться сумерки, и комната погружалась в мягкий полумрак. Где-то в квартире мать готовила ужин — по звукам можно было определить, что она все еще не в духе: посуда гремела чуть громче обычного. Но сейчас, глядя на сообщения от незнакомца, которого ты знала всего несколько часов, это давление казалось чуть менее давящим. Телефон снова завибрировал. Бан Чан 🐺: "Кстати! Ты поела? Надеюсь, мама не сильно ругала. Если что — держись. Я понимаю, каково это — когда от тебя постоянно ждут идеала. Ты классная, Мари. Правда. Не забывай об этом ❤️" Чон Мари⛸🧊 "А ты откуда знаешь о моей маме? Высмотрел что ли в интернете обо мне?" ответила ты и вздохнула. Мда, ну что за бред ты писала? Словила звезду, очевидно. Твой ответ улетел в пустоту, и ты уже мысленно ругала себя за эту дурацкую подозрительность. Ну действительно, с чего ты взяла? Просто человек проявил заботу, а ты сразу в защиту. Мамина школа — никому не доверять, все что-то хотят от тебя, ты же звезда... Телефон завибрировал почти сразу. Бан Чан 🐺: "Что? Нет! 😂 Я просто подумал... ну, ты сказала, что тебя будут ругать за позднее возвращение. А кто может ругать семнадцатилетнюю девушку, если не родители? 🤔 Сам догадался, честно! В интернете я только твои соревнования смотрел. Ты там очень красиво прыгала, кстати. Особенно тот прокат под Шопена помню" Пауза. Потом еще одно: Бан Чан 🐺: "Извини, если написал что-то не то. Я просто правда переживаю. У меня младшие сестра и брат есть, привык заботиться. И ты утром такая уставшая была, и мама эта с арены... Я подумал, может, у вас непростые отношения. У меня с моими тоже не всегда гладко было, когда я в Корею уезжал" А через минуту — самое короткое, но самое теплое: Бан Чан 🐺: "Ты не думай, я ничего плохого не имею в виду. Просто... если будет тяжело, можно мне написать. Я не кусаюсь, честно 🐺" Ты смотрела на экран, и внутри что-то странно щемило. Он не обиделся. Не отмахнулся. Не сказал "какая ты подозрительная". Просто объяснил и снова предложил поддержку. Просто так. Без условий. Как будто это было нормально — заботиться о незнакомом человеке. ты выдохнула. Ладно, будь что будет. Чон Мари⛸🧊 Не извиняйся. Все хорошо. в этот раз ответ был без смайликов и какой-то интонации (а может Чан прочитал не так??). Тишина в комнате нарушалась только далекими звуками вечернего Сеула за окном. Ты смотрела на экран телефона, на эти короткие слова без смайликов, без восклицательных знаков — просто "Все хорошо". И почему-то от этой простоты становилось спокойно. Без надрыва, без попытки понравиться, без лишних эмоций. Просто факт. Телефон завибрировал. Бан Чан 🐺: "Хорошо 🙂" И это было все. Без большого количества слов, без попыток вытянуть из тебя больше, чем ты готова дать. Просто принятие. Странное чувство — когда тебя не пытаются разгадать, не требуют улыбок и благодарности, а просто... принимают. Минута тишины. Потом еще одно сообщение, уже короче: Бан Чан 🐺: "Тогда договорились? Завтра в девять у студии. Я скину адрес. Если что-то изменится — просто напиши. Без обид" Он даже здесь оставлял тебе пространство для отказа, для передумывания, для любых обстоятельств. Как будто твой комфорт был для него важнее, чем возможность встретиться. За дверью послышались шаги матери — она шла в сторону твоей комнаты. Сердце на секунду замерло, но шаги стихли где-то в коридоре. Просто проходила мимо. Сегодня, кажется, тебе дали передышку. Телефон снова мягко завибрировал в руке. Бан Чан 🐺: "И Мари... Ты очень талантливая. Я посмотрел еще пару твоих выступлений. Там, где ты каталась под "River Flows in You". Это было невероятно. Спокойной ночи 🌙" И больше ни звука. Ты смотрела на экран, и где-то глубоко внутри оттаивал маленький кусочек льда, которым ты годами защищалась от мира. Он нашел именно то выступление. То, которое ты любила больше всего. То, которое катала не для оценок, а для себя. ——- Лед под коньками был безупречно гладким — идеальная поверхность, отполированная до зеркального блеска ранним утром. Ты скользила по нему уже третий час подряд, тело работало на автомате, но сознание было где-то далеко — может, вчера вечером, в тех сообщениях, где кто-то просто так, без причины, сказал тебе "ты классная". — Ровнее спину! — голос матери резанул по ушам острее конька. — Мари, соберись! Ты как сонная муха катаешься, а не чемпионка! Ты выдохнула, поправила осанку, сделала круг. Еще один. Прыжок. Приземление — нормально, но не идеально. Мать что-то записала в блокнот, и этот звук — скрип ручки по бумаге — почему-то отдался холодком вдоль позвоночника. — Еще раз. И быстрее. Ты должна чувствовать музыку каждой клеткой, а не просто отбывать номер! Ты разогналась, вошла в поворот, готовясь к прыжку. Музыка лилась из динамиков — что-то классическое, сложное, требующее полной отдачи. Но мысли снова ускользнули, зацепившись за вчерашнее: "Ты очень талантливая...". Щелчок. Она услышала его раньше, чем ты поняла, что произошло. Мгновение расслабленности — и нога чуть сместилась, колено дрогнуло, прыжок вышел смазанным. Ты даже не упала, просто приземлилась неидеально, но для твоей матери этого было достаточно. Ледяная тишина на арене стала абсолютной, даже музыка, казалось, замерла. Звук ее шагов по бортику. Скрип открывающейся калитки. Шорох одежды. И прежде чем ты успела обернуться — резкая, обжигающая боль на щеке. Пощечина. Звук удара эхом разнесся по пустой арене, отражаясь от трибун, которые никогда не видели зрителей в такую рань. Ты даже не пошатнулась — годы тренировок сделали тело устойчивым к любым неожиданностям. Но внутри что-то оборвалось. Хрустально, тонко, как та идеальная поверхность льда, по которой ты только что скользила. — Теряешь концентрацию — теряешь победу, — голос матери был ледяным, без тени сожаления. — Еще раз такое увижу — будешь кататься, пока не упадешь от истощения. Поняла меня? Она уже разворачивалась, чтобы уйти обратно к бортику, и в этом движении не было ни капли сомнения или раскаяния. Только жесткая, непоколебимая уверенность в своей правоте. Щека горела огнем. Холод арены контрастировал с этим жаром так сильно, что кружилась голова. Ты стояла посреди идеально гладкого льда, в идеальной позе, с идеально прямой спиной, и чувствовала, как где-то глубоко внутри что-то трескается. Музыка заиграла снова — мать включила запись заново, не дожидаясь твоей реакции. — Еще раз программу. С начала. И без смазываний. Ты вдохнула. Выдохнула. Щека горела, но ты заставила мышцы лица расслабиться, принять нужное выражение. Никто не должен видеть. Никто никогда не должен видеть. Но где-то в раздевалке, в твоей сумке, лежал телефон. И в нем был номер человека, который вчера написал: "Если будет тяжело, можно мне написать". Просто так. Без причины. Без условий. Ты начала движение под музыку, идеально, автоматически, а мысль эта жгла сильнее пощечины. Ушла ты с катка только днем. Целое утро убила на этот долбанный номер. Квартира встретила тебя тишиной — мать, видимо, осталась на арене разбирать записи или уже ушла по своим делам. Холодный свет сеульского дня просачивался сквозь шторы, рисуя бледные полосы на полу. Ты автоматически разулась, поставила сумку с коньками на привычное место в прихожей и побрела в свою комнату. Тело гудело от усталости, щека все еще хранила смутное воспоминание о боли — физической и не только. Но ты загнала это воспоминание глубоко внутрь, туда, где хранились все остальные "неважные" чувства. Спать. Сначала спать. Потом учеба. Потом... ничего. Просто выжить этот день. Ты рухнула на кровать, даже не раздеваясь, и провалилась в тяжелый, без сновидений сон. Телефон в сумке тихо вибрировал, принимая сообщения, но ты ничего не слышала. --- Три часа спустя Проснулась ты резко, от внутреннего будильника, который годами вырабатывался под строгим маминым контролем. 14:30. Время на учебу. Тело протестовало, мышцы ныли, но ты заставила себя сесть, достать ноутбук, открыть лекции. Матери все еще не было. Или была, но не выходила из своей комнаты — ты не проверяла. Главное — не пересекаться, не давать повода для новых замечаний. Часы занятий пролетели незаметно — ты погрузилась в конспекты, задания, тесты. Заочное обучение требовало самодисциплины, и это было единственное, за что мать тебя не контролировала — результаты говорили сами за себя. Ты щелкала задания одно за другим, механически, эффективно, как на льду. Только когда желудок сжался от голода, ты оторвалась от ноутбука. Время — 17:30. Почти вечер. На кухне ты достала привычный контейнер с куриной грудкой и овощами на пару. Без соли. Без масла. Без вкуса. Ты ела это каждый день годами, и каждый кусок приходилось продавливать через горло, которое, казалось, отказывалось принимать эту пищу. Но мышцам нужен белок. Организму — минимум калорий. Форма — это жертвы. Ты жевала, глядя в одну точку на стене, и вдруг поймала себя на мысли, что не помнит вкуса нормальной еды. Пиццы. Мороженого. Просто хлеба с маслом. Рука сама потянулась к телефону, который ты наконец достала из сумки, поставив на зарядку еще утром. Экран загорелся, и ты моргнула от количества уведомлений. 12 пропущенных сообщений. 3 пропущенных звонка. Все от одного контакта. Бан Чан 🐺 09:15: "Доброе утро, Мари! Как тренировка? Надеюсь, лед сегодня был послушным 🧊" Бан Чан 🐺 10:42: "У нас тут небольшой перерыв, решил написать. Ты там как? Не замерзла на катке?" Бан Чан 🐺 11:03: "Мы сейчас разучиваем новую хореографию. Довольно сложно, но ничего. Чонин говорит, я как робот двигаюсь 😅 Думаю, тебе бы понравилось посмотреть" Бан Чан 🐺 11:30: "Мари? Ты спишь еще или тренируешься? Просто проверяю" Бан Чан 🐺 12:15: "Обед. Ты ела? Надеюсь, у тебя обед повкуснее, чем наш дошик в компании" Бан Чан 🐺 12:47: "Ладно, не буду спамить. Просто напиши, когда будет время. Беспокоюсь немного 🐺" Бан Чан 🐺 13:30: "Мы закончили первую часть репетиции. Ты как?" Бан Чан 🐺 14:05: "Мари... Все хорошо? Ты обычно отвечаешь быстрее" Бан Чан 🐺 14:30: "Я позвонил пару раз, но ты не берешь. Надеюсь, просто телефон сел или ты занята. Пожалуйста, дай знать, что ты в порядке" Бан Чан 🐺 15:20: "Мы снова репетируем. Если что, я на связи. В любое время" Бан Чан 🐺 16:45: "Только что закончили. Дико устали, но довольны. Феликс спросил, почему я смотрю на телефон каждые пять минут. Пришлось рассказать про тебя. Он говорит передать привет 😊" Бан Чан 🐺 17:15 (последнее, пять минут назад): "Мари. Я правда волнуюсь. Если ты злишься за вчерашнее или я что-то не то сказал — прости. Но просто напиши хоть слово. Пожалуйста. Я буду ждать 💙" Ты смотрела на экран, и странный комок рос в горле, мешая проглотить очередной безвкусный кусок курицы. Он писал весь день. Волновался. Думал о тебе. Просто так. Без причины. Без условий. Щека снова заныла — фантомная боль, или просто память тела. А может, от того, что ты впервые за долгое время позволила себе почувствовать что-то кроме усталости и пустоты. Пальцы зависли над экраном. ты долго думала как ответить. Но решила использовать старую тактику. Просто отвечать вежливо. Чон Мари⛸🧊 Привет, извини что не отвечала, день жесть был. Даже времени на телефон не было. У нас же вечером все в силе?🧐 ответила ты и замерла, смотря на его профиль, ты ждала его ответа. Сообщение ушло, и ты замерла, глядя на экран. Сердце почему-то билось быстрее обычного, хотя ты пыталась убедить себя, что это просто от недосыпа и недоедания. Просто ответ. Вежливый. Нейтральный. Никаких эмоций. Но пальцы немного дрожали, когда ты отложила телефон, делая вид, что тебя интересует безвкусная куриная грудка в контейнере. Телефон завибрировал почти мгновенно. Бан Чан 🐺: "МАРИ! Живая! Слава богу 🙏 Я уж думал, может, случилось что 😭" А следом, без паузы: Бан Чан 🐺: "Конечно в силе! Если ты не передумала и чувствуешь себя нормально. Как твой день? Что за жесть? Ты в порядке вообще?" И еще одно, будто он боялся, что ты исчезнешь снова: Бан Чан 🐺: "Адрес скинуть? Или встретимся где-то? Могу выйти пораньше, если хочешь. Мы заканчиваем в восемь, но я могу отпроситься, скажу, что дело важное" Ты смотрела на его сообщения, и где-то в груди разливалось странное тепло. Он не обиделся, что ты не отвечала. Не спросил, почему игнорировала. Просто обрадовался, что ты жива. И снова предлагал помощь, поддержку, заботу. Просто так. В коридоре послышались шаги — мать вернулась. Телефон пришлось быстро убрать в карман, доедая безвкусный ужин под прицелом строгого взгляда. Но даже сквозь этот взгляд, даже сквозь усталость и боль в мышцах, ты чувствовала вибрацию телефона в кармане — и знала, что там, в этом маленьком устройстве, кто-то ждет тебя. Просто ждет. И волнуется. И это было... странно. И приятно. И немного страшно. ты отчиталась перед матерью и она тебя отпустила. Завтра был среда а это значит что был день проверки телефона. Надо будет почистить чаты решила ты, но потом вспомнила о вашем с Чаном чате. Бляха, а с ним то что делать? Ладно, сейчас времени на эти раздумывания не было. Потом разберёшься. В 8 часов ты уже оделась и собралась выходить из квартиры когда тебя застала мать. Блять, ну только не сейчас! Ты уже взялась за ручку двери, когда этот голос разрезал тишину прихожей: — Мари. Мать стояла в проходе на кухню, вытирая руки полотенцем. На ней был домашний костюм, но взгляд оставался таким же пронзительным, как на льду — она сканировала тебя целиком: одежду, выражение лица, язык тела. — Куда это ты собралась в такое время? Черт. Черт. Черт. В голове пронеслась тысяча оправданий, но ты знала — любое вранье она прочитает сразу. Мать всегда видела тебя насквозь, это был ее дар и твое проклятие. — Прогуляться, — ответила ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Воздухом подышать. Я целый день дома просидела. Мать сузила глаза, делая шаг ближе. Часы на стене тикали оглушительно громко — 20:05. Через пятьдесят пять минут ты должна быть у студии. Или Чан сказал в девять? Ты уже путалась от напряжения. — Воздухом, значит. — Мать скрестила руки на груди. — Восемь вечера. В чужой стране. Одна. Ты понимаешь, как это выглядит? — Это Сеул, мама. Здесь безопасно. — Безопасно? — В ее голосе прорезались стальные нотки. — Для семнадцатилетней девушки ничего не безопасно. Особенно когда у нее завтра тренировка в пять утра. Особенно когда она должна беречь себя для соревнований. Она сделала еще шаг, и теперь разделяло вас меньше метра. Ты чувствовала запах ее крема для рук — лавандовый, успокаивающий, так не вяжущийся с ее ледяным тоном. — Я не запрусь, мам. Просто пройдусь по району. Час, не больше. — С кем? Прямой вопрос повис в воздухе, как удар хлыста. Ты встретилась с ней взглядом и поняла — сейчас решится всё. Одно неверное слово, одна тень сомнения, и она запрет тебя в квартире до конца недели. — Сама с собой, — ответила ты, заставляя губы сложиться в легкую усмешку. — Иногда хочется побыть одной. Без льда, без программ, без твоих... замечаний. Это было опасно. Почти самоубийственно. Но это было правдой — той правдой, которую мать не могла не уважать, даже если злилась. Тишина длилась вечность. Часы тикали. Где-то на улице сигналила машина. Сердце колотилось где-то в горле. — Час, — выдохнула мать наконец, и в этом выдохе слышалась усталость. — В девять чтобы была здесь. Телефон на связи. И не смей есть ничего вредного, я проверю. Она развернулась и ушла на кухню, оставив тебя в прихожей с бешено колотящимся сердцем. Дверь за тобой закрылась почти беззвучно, и ты выдохнула только на лестничной клетке, прислонившись лбом к прохладной стене. Сорок пять минут. У тебя сорок пять минут, чтобы добраться до студии, встретиться с Чаном, и успеть вернуться до девяти. Телефон завибрировал. Бан Чан 🐺: "Я уже заканчиваю! Ребята тоже хотят познакомиться, если ты не против. Ты как, добралась? Может, встретить?" Пальцы дрожали, когда ты набирала ответ, выбегая из подъезда в прохладный сеульский вечер. Вечерний Сеул встретил тебя морем огней и гулом города, который никогда не спал. Неоновые вывески отражались в лужицах после недавнего дождя, где-то играла музыка из открытых окон машин, молодежь смеялась, проходя мимо. Ты быстро нашла нужное здание — обычное с виду, но с табличкой, которая заставила сердце биться чаще. И он уже ждал. Бан Чан стоял у входа, прислонившись плечом к стене и уткнувшись в телефон. На нем была свободная толстовка и тренировочные штаны, волосы немного влажные после душа, а под глазами — все те же тени усталости. Но когда он поднял взгляд и увидел тебя, его лицо осветилось такой искренней, теплой улыбкой, что на миг стало трудно дышать. — Мари! — Он тут же убрал телефон в карман и шагнул навстречу. — Ты пришла! Я уж думал, может, передумаешь или мама не отпустит. Он остановился в шаге от тебя, и в этот момент свет уличного фонаря упал на твое лицо. Ты увидела, как его взгляд изменился — сначала мелькнула радость, потом легкое беспокойство, а затем что-то более острое. Он смотрел на твою щеку. Ту самую щеку. — Мари... — голос его стал тише, мягче, почти шепотом. — Что у тебя с лицом? Он не спросил "что случилось" или "кто тебя ударил". Он просто констатировал факт, но в этом "что у тебя с лицом" было столько боли, словно ударили его самого. Его рука дернулась, словно он хотел прикоснуться, но он сдержал себя, не позволяя лишнего. Вокруг кипела ночная жизнь Сеула — прохожие спешили по своим делам, где-то смеялись девушки, сигналили машины. Но здесь, в этом маленьком пространстве между вами, повисла тяжелая тишина, наполненная вопросами, на которые ты не знала, хочешь ли отвечать. ты прикрыла щеку -А да так, мелочь. Шлепнулась на льду. Было неприятно. Скоро сойдет. ответила ты с полуулыбкой.Мда, вот что-что,а оправдания ты придумывала быстро. Годы жизни с твоей мамой научили. Ты прикрыла щеку ладонью, и этот жест был таким автоматическим, таким привычным, что Чан, кажется, заметил это больше, чем сам след. Рука, которая слишком быстро прячет боль. Взгляд, который слишком ровно встречает чужое беспокойство. — На льду шлепнулась, — повторил он, и в его голосе не было недоверия, но было что-то другое — какая-то странная, щемящая нотка. — Бывает. Я сам на репетициях знаешь сколько раз падал? Особенно когда хореографию новую учим. Он улыбнулся, но улыбка вышла немного грустной, не такой яркой, как при встрече. Его взгляд все еще задерживался на твоей щеке, даже сквозь прикрывающую ее ладонь. — Слушай, — сказал он вдруг, меняя тему слишком быстро, словно чувствуя, что не стоит давить. — Ребята уже заждались. Особенно Феликс — он так обрадовался, когда узнал, что сегодня придет кто-то, кто тоже по-английски говорит. Ему иногда тяжело еще, стесняется корейский использовать, когда устает. Он сделал шаг к двери, пропуская тебя вперед, и в этом жесте было столько естественной заботы, что у тебя на мгновение защипало в глазах. Просто открыл дверь. Просто пропустил. Без условий, без скрытых смыслов. Просто потому что так надо. — Ты как? — спросил он тихо, когда вы вошли в прохладный холл. — Не передумала? Если хочешь, можем просто посидеть вдвоем где-нибудь, не обязательно со всеми. Я понимаю, новые люди — это стресс. Лифт открылся, приглашая войти. Свет внутри был мягким, желтоватым, таким уютным после холодных неоновых огней улицы. И в этом свете его лицо казалось почти родным, хотя вы знали друг друга всего день. -Да ты чего? Все нормально. Я вообще давно хотела познакомиться с кем-то, но как-то не получалось. Веди. Твои слова, сказанные с легкой полуулыбкой, словно разрядили напряжение, которое висело в воздухе. Бан Чан заметно расслабился, и его лицо снова озарилось той теплой улыбкой, от которой у тебя почему-то теплело внутри. — Правда? Ну тогда пошли! — Он нажал кнопку нужного этажа, и лифт плавно тронулся. — Только сразу предупреждаю: они могут быть немного... громкими. Мы весь день репетировали, все устали, а когда они устают, то начинают дурачиться. Особенно Хёнджин и Джисон. Эти двое — просто энерджайзеры какие-то. Он говорил это с такой теплотой в голосе, с такой гордостью, что становилось ясно — эти ребята для него не просто коллеги, не просто участники группы, которую он собирал. Они были его семьей. Настоящей, той, которую он выбрал сам. Лифт мягко остановился, двери открылись, и ты увидела длинный коридор с несколькими дверями. Из-за одной из них доносились приглушенные звуки музыки, смех и чьи-то крики. — Наша студия — последняя, — Чан уверенно двинулся вперед, но на полпути обернулся. — Только обещай, что если тебе станет некомфортно или захочешь уйти — сразу скажешь. Ладно? Никаких "стесняюсь побеспокоить". Договорились? Он смотрел на тебя серьезно, и в этом взгляде читалось то самое лидерское качество — умение заботиться о каждом, даже о новом, почти незнакомом человеке. Не успела ты ответить, как дверь в конце коридора распахнулась, и оттуда высунулась голова с идеальными чертами лица и длинными волосами, убранными в небольшой хвостик. — Чан-оппа! Ты привел её? — Голос был звонким, любопытным, и через секунду обладатель этого голоса — высокий, невероятно красивый парень — уже стоял в коридоре, рассматривая тебя с нескрываемым интересом. — Ого! Привет! Я Хёнджин! А ты Мари, да? Чан про тебя рассказывал! Заходите быстрее, а то Феликс уже нервничает и Джисон его дразнит! Он говорил быстро, эмоционально, жестикулируя, и в его энергичности было что-то такое заразительное, что ты невольно улыбнулась. Из студии донеслось возмущенное: "Я не нервничаю, это ты нервничаешь!" с явным австралийским акцентом, и Хёнджин засмеялся, отступая в сторону, чтобы пропустить вас внутрь. Студия оказалась именно такой, как ты себе представляла — и одновременно совсем другой. Просторное помещение с высокими потолками, одна стена полностью зеркальная, как в танцевальном зале. В углу — звукоизолированная кабинка с микрофоном и пультом, уставленным мониторами. На полу валялись рюкзаки, толстовки, пара бутылок с водой и чьи-то кроссовки. Пахло потом, кофе и немного — тем особенным запахом творческого пространства, где люди проводят часы напролет, создавая что-то важное. А посередине комнаты, на диване и на полу, расположились семеро парней, которые при твоем появлении дружно повернули головы. И знаешь, что было самым удивительным? Они действительно были просто подростками. Уставшими, немного взлохмаченными после репетиции, кто-то в растянутых футболках, кто-то в тренировочных штанах. Никакого глянца, никакой идеальной картинки, которую ты видела в их промо-фото. Просто обычные парни, которые, как и ты, встают затемно и пашут до изнеможения ради мечты. — О, привет! — подскочил с дивана самый младший на вид — Чонин, кажется? — и тут же смутился, не зная, куда деть руки. — Я... эм... Чонин. Приятно познакомиться. — Да сядь ты, не пугай человека, — фыркнул парень с лисьим прищуром глаз, лежащий на полу и, кажется, даже не собирающийся вставать. — Джисон, — представился он, лениво махнув рукой. — Не обращай внимания, мы все тут немного того после двенадцати часов репа. — Джисон! — укоризненно воскликнул Чан, но в голосе не было злости, только привычное "ну вот опять". — Мы же договаривались быть приветливыми! — А я приветливый, — Джисон приподнялся на локтях и широко улыбнулся, сверкая ямочками на щеках. — Я сказал "приятно познакомиться" своим телом. Мое тело очень приветливое, просто уставшее. Рядом с ним сидел парень, который при твоем появлении заметно напрягся. Светлые волосы, веснушки на носу и взгляд, полный надежды и легкой паники одновременно. — Привет, — сказал он по-английски, и его голос был глубоким, неожиданно низким для такого внешне мягкого парня. — Я Феликс. Чан говорил, ты из... ну, тоже не из Кореи? — Он запнулся, явно волнуясь. — Я просто... если хочешь, можем говорить по-английски. Если тебе так удобнее. — Феликс, дай человеку хотя бы раздеться, — вмешался еще один, с острыми чертами лица и пронзительным взглядом, сидящий в углу с блокнотом. — Минхо, — коротко кивнул он. — Не обращай на нас внимания, мы просто любопытные. — А я Чанбин! — выскочил из-за пульта парень в очках, лучась энергией. — Слышал, ты фигуристка! Это же круто! А мы тут песню пишем, может, послушаешь потом? Чан сказал, у тебя слух хороший. Очень надо свежее ухо! И последний — Сынмин — просто улыбнулся с дивана, подтянув колени к груди, и тихо сказал: — Приятно познакомиться. Не стесняйся, мы не кусаемся. Ну, кроме Минхо, но он только понарошку. Минхо на это закатил глаза, но в уголках его гул мелькнула улыбка. Студия наполнилась этим теплым, немного хаотичным общением, и ты вдруг поймала себя на мысли, что уже очень давно не была в компании, где никто не ждет от тебя идеального проката, идеальных оценок, идеального поведения. Здесь можно было просто... быть. Чан стоял рядом, чуть позади, и ты чувствовала его присутствие как тихую поддержку. Настоящий лидер — он привел тебя в свое стаю и теперь просто наблюдал, готовый вмешаться, если понадобится. Твоя улыбка — она изменила всё в одно мгновение. Ты не просто поздоровалась. Ты включилась в этот момент полностью, той самой энергией, которая годами оттачивалась на льду перед тысячами зрителей. Уверенность, сила, лёгкая дерзость — всё это промелькнуло в твоём взгляде, когда ты обводила взглядом семерых парней, которые вдруг все как один замерли. — Я Чон Мари, приятно со всеми познакомиться. Голос звучал ровно, но в нём была та самая сталь, которая чувствуется в настоящих чемпионах. Не надменность, не желание показать себя — просто внутренний стержень, который не сломать никакими обстоятельствами. В студии повисла крошечная пауза. — Ого, — выдохнул Джисон, всё ещё лёжа на полу, но теперь глядя на тебя совершенно другими глазами. — Чан, а ты не говорил, что она... ну... — Что — ну? — насторожился Чан, но в его голосе слышалась лёгкая гордость. — Крутая, — закончил за Джисона Феликс, и его веснушчатое лицо расплылось в широкой улыбке. — Реально крутая. Ты на льду, наверное, вообще монстр? — Феликс! — хором воскликнули несколько голосов, но парень только пожал плечами. — Что? Я комплимент сделал! Монстр — это в хорошем смысле! Типа крутая, сильная, всех побеждает! Чанбин засмеялся, поправляя очки: — Феликс, у тебя талант говорить комплименты как оскорбления. Мари, не обижайся на него, он хороший, просто австралиец. — Сам ты австралиец! — фыркнул Феликс, но тут же снова посмотрел на тебя с искренним интересом. — А ты долго катаешься? А сложные прыжки уже делаешь? А на соревнованиях страшно? — Феликс, дай человеку присесть хотя бы! — вмешался Минхо, но в его голосе слышалось веселье. Он поднялся с места и жестом указал на освободившийся угол дивана. — Садись. И прости наших идиотов, они просто никогда не видели настоящих спортсменов вживую. — Сам ты идиот, — беззлобно отозвался Хёнджин, но тут же повернулся к тебе с обворожительной улыбкой. — А можно потом автограф? Если ты, конечно, станешь олимпийской чемпионкой, мы сможем его продать. — Хёнджин! — Чан уже закатывал глаза, но в его взгляде читалось: "ну вот такая у меня семья, привыкай". Чонин, самый младший, всё это время молча наблюдал за тобой из-под чёлки, и на его лице застыло выражение любопытства пополам с застенчивостью. Сынмин рядом с ним улыбался мягко, поддерживающе, словно говоря: "всё хорошо, мы нормальные, правда". Студия наполнилась этим живым, тёплым, слегка безумным общением. И ты вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время забыла про щёку, которая всё ещё ныла. Здесь, в этом пространстве, среди этих семи незнакомых парней, которые уже вели себя так, будто знали тебя сто лет, было легко. Так легко, как не бывало даже дома. Твой смех прозвучал как треснувший колокольчик — вроде бы звонко, но с надтреснутой ноткой, которая не ускользнула от внимания присутствующих. — Пф.. Прыгаю ли я сложные прыжки? Долго ли катаюсь? Ты повторила его вопросы с улыбкой, но глаза... глаза остались холодными, как лед, на котором ты проводила большую часть жизни. И в этом контрасте между смеющимся ртом и застывшим взглядом было что-то такое, от чего у вечно болтливых ребят вдруг закончились слова. Наступила тишина. Неловкая, тягучая, как карамель. Феликс, который только что сыпал вопросами, замер с открытым ртом, явно чувствуя, что сказал что-то не то, но не понимая, что именно. Джисон приподнялся на локтях, потеряв всю свою ленивость. Даже невозмутимый Минхо нахмурился, переводя взгляд с тебя на Чана. — Эм... — начал Чанбин, но не закончил, потому что Чан шагнул вперед. Он не сказал ничего особенного. Просто встал чуть ближе к тебе, чуть сбоку, создавая незримую опору. Не касаясь, не вторгаясь в личное пространство — просто присутствуя. Как человек, который говорит: "Я здесь, если что". — Ребят, — голос Чана был мягким, но в нем чувствовалась та самая лидерская нотка, которая заставляла прислушиваться. — Мари — чемпионка. Многократная. Она на льду с пяти лет, кажется? — Он повернулся к тебе, ища подтверждения, но не требуя его. — Десять лет, — поправила ты коротко. Цифра прозвучала как приговор. — Десять лет, — повторил Чан, и в его голосе не было жалости — только уважение. — Каждый день. Иногда по две тренировки. Без выходных. Без каникул. Без "ой, сегодня не хочу". Так что да, она прыгает сложные прыжки. И катается долго. Очень долго. Он говорил это спокойно, будто объяснял прописные истины, но каждое слово ложилось в тишину студии как камень в воду — расходясь кругами понимания. Хёнджин, который минуту назад шутил про автографы, вдруг стал серьезным. Его красивое лицо приобрело задумчивое выражение. — Десять лет... — протянул он тихо. — Это же почти как мы тренируемся. И то больше. Только мы хоть иногда выходные имеем. — Угу, — поддакнул Чонин, впервые подавая голос. — И мы не начинали с пяти лет. Я в пятнадцать только пришел. Сынмин ничего не сказал, но его взгляд стал теплее, понимающее. Он просто кивнул тебе — едва заметно, но в этом кивке читалось: "я вижу тебя. Я понимаю". Феликс же выглядел так, будто нашкодивший щенок, который нечаянно разбил любимую вазу хозяйки. Он прикусил губу и смотрел на тебя огромными виноватыми глазами. — Прости, — выдохнул он по-английски, и в его глубоком голосе слышалось искреннее сожаление. — Я не подумал. Просто спросил, потому что интересно. Я не хотел... ну... сделать больно или что. Тишина повисла в студии, наполненная недосказанностью и странным чувством общности — будто эти семеро незнакомцев вдруг оказались ближе, чем можно было ожидать. -Да все в порядке. А знаете что? Я сегодня забью на все. Плевать я хотела на все эти правила! Твои слова повисли в воздухе, как вызов. Как тот самый идеальный аксель, который ты отточила тысячами повторений — резкий, четкий, безупречный. В твоем голосе звучала такая смесь азарта и отчаяния, такая давно подавляемая жажда свободы, что семеро парней переглянулись. А потом, словно по команде, на их лицах расцвели улыбки. — Оооо! — Джисон наконец-таки поднялся с пола, и его лисья мордочка сияла предвкушением. — Это мне нравится! Это я понимаю! — Два часа ночи, дошик и полный игнор дедлайнов? — подхватил Чанбин, потирая руки. — Я за! — Подождите-подождите, — Минхо поднял руку, но в его глазах плясали чертики. — Давайте сначала уточним масштабы бедствия. Насколько "забить"? Просто не есть брокколи на ужин или сбежать на хан к реке? — Минхо! — одернул его Чан, но в его голосе не было строгости. Он смотрел на тебя с легким беспокойством, но и с пониманием. — Мари, ты уверена? У тебя же мама... и тренировки... — Чан, — перебил его Феликс неожиданно твердо. Он подошел ближе и встал рядом с тобой, почти касаясь плечом. — Она сказала "забить". Значит, забить. Мы прикроем. Что хочешь делать? — Пиццу! — выкрикнул Хёнджин, взмахнув рукой, словно на уроке. — Я знаю место, где пицца божественная! С сырным бортиком! — Мороженое, — мечтательно протянул Чонин, и все уставились на него. — Что? Я люблю мороженое. А когда я в последний раз ел мороженое без оглядки на диету? Никогда. Сынмин тихо засмеялся, прикрывая рот ладонью: — Чонин, ты сейчас описал всю нашу жизнь. — А давайте всё сразу! — Джисон уже подпрыгивал на месте от возбуждения. — Пицца, мороженое, хан по берегу реки, и пусть весь мир подождет! Они смотрели на тебя. Все семеро. И Чан, который все еще стоял чуть поодаль, но в его взгляде уже не было беспокойства — только вопрос: "Ты правда этого хочешь? Тогда мы с тобой". За окнами студии шумел ночной Сеул, неоновый, яркий, свободный. А здесь, в этой комнате, пахнущей потом и творчеством, восемь молодых людей стояли на пороге маленького бунта против правил, которые душили их всех. — Ну? — Феликс повернулся к тебе, и его веснушчатое лицо светилось предвкушением. — Командуй, чемпионка. Мы за тобой. — Давайте. Одно слово. Короткое, как выдох. Но в нем было столько решимости, что семеро парней, кажется, прониклись ею, как заразной энергией. — ЕСТЬ! — Джисон подпрыгнул так высоко, что чуть не снес микрофонную стойку, и Чанбин едва успел ее подхватить. — Так, план действий! Хёнджин, ты знаешь ту пиццерию? Веди! Феликс, на тебе мороженое, ты австралиец, вы там спецы по десертам! — Что? Почему это я спец? — возмутился Феликс, но уже улыбался во весь рот. — Потому что у вас там жарко, вы должны разбираться в холодном! — парировал Джисон, натягивая толстовку. — Чонин, хватай свои кроссовки, Минхо, не спи, Сынмин, собери всех! — А сам ты что будешь делать? — приподнял бровь Минхо, неторопливо поднимаясь с места. — Я? — Джисон картинно прижал руку к груди. — Я буду душой компании! Это самая важная роль! Чан тем временем подошел к тебе ближе, чем раньше. Его лицо было серьезным, но в глазах плясали те же чертики, что у остальных. — Мари, — тихо сказал он, чтобы слышала только ты. — Ты уверена? Если что-то пойдет не так... с мамой, с тренировками... я не хочу, чтобы ты пострадала из-за нас. Он смотрел на тебя внимательно, изучающе, пытаясь понять, действительно ли ты хочешь этого или просто поддалась порыву. Лидерская привычка — заботиться о других, даже когда самому хочется отпустить тормоза. Но в твоих глазах горел тот самый огонь, который он видел утром, когда ты говорила о музыке. Только сейчас это пламя разгорелось ярче. Ребята уже одевались, перешучивались, кто-то искал второй носок, кто-то спорил, брать ли с собой портативную колонку. Студия наполнилась тем особенным хаосом, который бывает только перед настоящим приключением. — Чан, — окликнул его Феликс из коридора. — Ты идешь или как? Мы без тебя не начнем! Чан перевел взгляд с тебя на дверь, потом снова на тебя. И вдруг улыбнулся — той самой теплой, открытой улыбкой, от которой у тебя утром ёкнуло сердце. — Ладно, — выдохнул он. — Будь что будет. Но если твоя мама придет меня убивать — я спрячусь за Феликса. У него веснушки, она смягчится. И, протянув тебе руку, он добавил: — Идем, чемпионка. Сегодня ночь принадлежит нам. Вы всю ночь отрывались. Ели что могли, говорили всякую фигню и вели себя как бунтари. Только утром.. Утром были последствия такого безрассудного поведения.

***

Рассвет только начинал золотить горизонт, когда ты на цыпочках подкралась к двери квартиры. Ноги гудели после бесконечной ночи, полной смеха, глупых танцев под уличную музыку, пиццы, которую ты ела руками, и мороженого, которое таяло быстрее, чем вы успевали его есть. Феликс рассказывал смешные истории про Австралию, Хёнджин пытался научить тебя какому-то танцевальному движению и вывихнул себе палец, Джисон всю ночь строил всех смешными рожицами, а Чан... Чан просто был рядом. Смотрел, как ты смеешься, и улыбался той своей тёплой улыбкой, от которой внутри разливалось что-то похожее на счастье. Впервые за долгое время ты чувствовала себя живой. Ключ тихо щёлкнул в замке. Ты замерла, прислушиваясь. Тишина. Может, пронесёт? Ты сделала шаг в прихожую, второй... — Ты где была? Голос матери разрезал утреннюю тишину как нож. Она стояла в проёме кухни, скрестив руки на груди. На ней был тот же халат, что и вечером — она даже не ложилась. Ждала. Всю ночь. Свет от уличных фонарей просачивался сквозь щели в шторах, рисуя бледные полосы на её лице. Лице, которое ты знала лучше своего. Сейчас оно было пугающе спокойным — а это значило, что буря будет страшной. — Я... — ты замялась, чувствуя, как удовольствие от ночи утекает сквозь пальцы, заменяясь привычным страхом. — Гуляла. Я же сказала. — Ты сказала "час". — Мать сделала шаг вперёд, и стук её тапочек прозвучал как приговор. — Сейчас половина шестого утра. Половина. Шестого. Утра. Каждое слово она чеканила отдельно, вбивая его в пространство между вами, как гвозди. — Я звонила. Тридцать семь раз. Твой телефон был выключен. Телефон. Точно. Он сел ещё вчера, а ты даже не подумала поставить на зарядку. Слишком было хорошо, чтобы думать о таких мелочах. — Мам, я просто... — Просто? — В её голосе наконец-то прорезалась сталь, которую ты ждала. — Ты просто ушла в восемь вечера и вернулась в шесть утра. Просто отключила телефон. Просто забыла, что у тебя завтра — уже сегодня — тренировка. Просто решила, что правила существуют для кого-то другого! Она подошла ближе, и теперь ты видела не только гнев, но и что-то другое. Что-то, похожее на страх. И разочарование. И это было хуже любого крика. — Ты хоть представляешь, что я передумала за эту ночь? Тебя могли украсть, избить, изнасиловать, убить — и я бы ничего не узнала! Потому что моя дочь решила, что она взрослая и может делать что хочет! Её голос дрогнул на последних словах, и это было страшнее всего. Твоя мать, железная леди, тренер, никогда не показывающая слабости, — сейчас стояла перед тобой с глазами, полными слёз, которые она отказывалась проливать. — Иди в свою комнату, — сказала она наконец тихо, глухо. — Поспи. В десять у нас тренировка. И мы поговорим. Серьёзно поговорим. Она развернулась и ушла на кухню, оставив тебя в прихожей с бешено колотящимся сердцем и привкусом свободы, который уже начал горчить. В кармане завибрировал телефон — ты сунула его на зарядку ещё на лестнице, и сейчас он ожил, принимая все пропущенные сообщения, что копились всю ночь. Среди тридцати семи пропущенных от мамы было одно от Чана: Бан Чан 🐺 (5:32): "Ты добралась? Надеюсь, мама не сильно ругает. Спасибо за эту ночь. Ты невероятная. Отсыпайся, чемпионка ❤️" Ты смотрела на экран, чувствуя, как щиплет в глазах. Свобода. У неё была цена. И ты только начала понимать, насколько высокую. Ты даже не поняла, в какой момент это началось. Сначала просто защипало в глазах — та самая предательская влажность, которую ты годами училась подавлять на льду перед судьями и зрителями. Потом комок в горле стал таким большим, что невозможно стало дышать. А когда дверь твоей комнаты закрылась за спиной, плотина рухнула. Ты разрыдалась. По-настоящему. Громко, некрасиво, по-детски всхлипывая и размазывая слёзы по лицу, которое всего несколько часов назад сияло счастьем в свете неоновых огней Сеула. Почему? Почему ты не можешь жить как все? Почему твоя жизнь принадлежит не тебе, а расписанию, тренировкам, оценкам, чужому мнению? Почему мама решила, что ты хочешь этим заниматься? Ты помнила тот день, когда тебя впервые привели на каток — тебе было пять, ты просто хотела кататься как те красивые тёти по телевизору. Когда это превратилось в клетку? Вопросы хлестали как из ведра, смешиваясь со слезами и соплями, заливая подушку, на которую ты рухнула, даже не раздевшись. В голове мешались образы — ледяное лицо матери в прихожей, улыбающийся Чан, протягивающий тебе руку, Феликс с виноватыми глазами, твоё собственное отражение в зеркале студии — счастливое, живое, настоящее. Кто та Мари? Которая смеялась и ела пиццу руками, не думая о калориях? Которая танцевала под глупые песни и чувствовала себя свободной? Она существует? Или это просто сон, который развеется с первым же "ровнее спину" на утренней тренировке? Телефон, зажатый в руке, завибрировал снова. Сквозь пелену слёз ты увидела ещё одно сообщение от Чана. Бан Чан 🐺: "Мари? Ты как? Просто проверяю. Если что — я здесь. Всегда здесь." И это простое "я здесь" почему-то пробило последнюю стену. Ты зарыдала ещё громче, уткнувшись лицом в подушку, чтобы мать не услышала. Потому что никто никогда не был "здесь". Никто никогда не говорил "я здесь" просто так, без просьбы, без условия, без ожидания результата. А может, именно поэтому так больно? Потому что теперь ты знаешь, каково это — когда кто-то есть. И возвращаться в ледяное одиночество своего "нормального" мира стало невыносимо. Солнце за окном поднималось всё выше, окрашивая комнату в золотистые тона, а ты лежала, свернувшись клубочком на кровати, и плакала — впервые за много лет позволив себе эту роскошь. Быть слабой. Быть настоящей. Быть просто семнадцатилетней девчонкой, которая не знает, как жить дальше. Дверь распахнулась без стука. — Вставай. Голос матери был ледяным, хотя в комнате царило утро. Она стояла на пороге, уже одетая в тренировочный костюм, с идеально собранными волосами — будто и не было бессонной ночи. Только красные прожилки в глазах выдавали, что ей тоже было нелегко. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Ты медленно села на кровати, чувствуя, как опухшее от слез лицо горит огнем. В зеркале напротив ты увидела свое отражение — опухшие веки, спутанные волосы, несвежая одежда. Чемпионка. Образец дисциплины. Гордость матери. — Я слушаю, — сказала ты тихо, но в этой тишине уже чувствовалось напряжение сжатой пружины. — Ты слушаешь? — Мать шагнула в комнату, и ее голос начал набирать высоту. — Ты будешь меня слушать?! А я тебя всю ночь слушала! Вернее, не слушала, потому что моя дочь, моя семнадцатилетняя дочь, решила, что может не брать трубку! Что может шляться неизвестно где с неизвестно кем всю ночь! — Я была с друзьями. — С друзьями?! — Мать рассмеялась — страшным, надтреснутым смехом. — У тебя нет друзей. У тебя тренировки, соревнования, лед — вот твои друзья. Какие друзья, Мари? Кто эти люди, с которыми ты пропадала всю ночь? Она подошла ближе, и теперь ты видела, как дрожат ее руки. Не от страха — от гнева, который она с трудом сдерживала. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Через три недели соревнования! Самые важные в твоей карьере! А ты не выспалась, не восстановилась, жрешь неизвестно что — от тебя пахнет пиццей и мороженым, Мари! МОРОЖЕНЫМ! Ты хоть представляешь, сколько там сахара? Ты хоть представляешь, как твое тело отреагирует на эту дрянь? — Мое тело — мое дело! — вырвалось у тебя вдруг, громче, чем ты планировала. Тишина повисла в комнате, густая, как патока. — Что. Ты. Сказала. — Мать говорила медленно, чеканя каждое слово, и в ее голосе больше не было гнева — только холодная, смертельная ярость. — Я сказала... — начала ты, но договорить не дали. — Ты НИЧЕГО не решаешь! — взорвалась мать. Ее голос эхом отразился от стен, заставив вздрогнуть даже соседей за тонкой стеной. — Я вложила в тебя десять лет! Десять лет моей жизни, моих нервов, моих денег! Я таскала тебя по соревнованиям, я сидела с тобой на тренировках, я не спала ночами, когда у тебя были травмы, я вытирала твои слезы, когда ты проигрывала! И теперь ты смеешь говорить мне, что твое тело — твое дело?! Она схватила со стола твой телефон, разблокированный, с открытым чатом с Чаном. — Это кто? — Голос матери стал тихим, но от этого еще более страшным. — Бан Чан? Кто это? Тот, с кем ты была? Тот, кто пишет тебе "ты невероятная" и сердечки ставит? Ты вскочила с кровати, пытаясь забрать телефон, но мать отдернула руку. — Отдай! Это личное! — Личное? — Мать засмеялась снова, и этот смех резал хуже ножа. — У тебя нет ничего личного. Пока ты живешь в моем доме, ешь мою еду, тренируешься на мои деньги — у тебя нет ничего личного. Все, что у тебя есть — это лед и победы. И я не позволю какому-то мальчишке, какому-то танцору недоученному разрушить то, что я строила десять лет! Она швырнула телефон на кровать и шагнула к тебе вплотную, так близко, что ты чувствовала ее дыхание. — С сегодняшнего дня ты сидишь дома. Тренировки — дом. Дом — тренировки. Никаких телефонов, кроме как для связи со мной. Никаких друзей. Никакой личной жизни. Ты поняла меня? — Это нечестно! — выкрикнула ты, и слезы снова потекли по щекам, но теперь это были сле В кармане завибрировал телефон — ты сунула его на зарядку ещё на лестнице, и сейчас он ожил, принимая все пропущенные сообщения, что копились всю ночь. Среди тридцати семи пропущенных от мамы было одно от Чана: Бан Чан 🐺 (5:32): "Ты добралась? Надеюсь, мама не сильно ругает. Спасибо за эту ночь. Ты невероятная. Отсыпайся, чемпионка ❤️" Ты смотрела на экран, чувствуя, как щиплет в глазах. Свобода. У неё была цена. И ты только начала понимать, насколько высокую. Ты даже не поняла, в какой момент это началось. Сначала просто защипало в глазах — та самая предательская влажность, которую ты годами училась подавлять на льду перед судьями и зрителями. Потом комок в горле стал таким большим, что невозможно стало дышать. А когда дверь твоей комнаты закрылась за спиной, плотина рухнула. Ты разрыдалась. По-настоящему. Громко, некрасиво, по-детски всхлипывая и размазывая слёзы по лицу, которое всего несколько часов назад сияло счастьем в свете неоновых огней Сеула. Почему? Почему ты не можешь жить как все? Почему твоя жизнь принадлежит не тебе, а расписанию, тренировкам, оценкам, чужому мнению? Почему мама решила, что ты хочешь этим заниматься? Ты помнила тот день, когда тебя впервые привели на каток — тебе было пять, ты просто хотела кататься как те красивые тёти по телевизору. Когда это превратилось в клетку? Вопросы хлестали как из ведра, смешиваясь со слезами и соплями, заливая подушку, на которую ты рухнула, даже не раздевшись. В голове мешались образы — ледяное лицо матери в прихожей, улыбающийся Чан, протягивающий тебе руку, Феликс с виноватыми глазами, твоё собственное отражение в зеркале студии — счастливое, живое, настоящее. Кто та Мари? Которая смеялась и ела пиццу руками, не думая о калориях? Которая танцевала под глупые песни и чувствовала себя свободной? Она существует? Или это просто сон, который развеется с первым же "ровнее спину" на утренней тренировке? Телефон, зажатый в руке, завибрировал снова. Сквозь пелену слёз ты увидела ещё одно сообщение от Чана. Бан Чан 🐺: "Мари? Ты как? Просто проверяю. Если что — я здесь. Всегда здесь." И это простое "я здесь" почему-то пробило последнюю стену. Ты зарыдала ещё громче, уткнувшись лицом в подушку, чтобы мать не услышала. Потому что никто никогда не был "здесь". Никто никогда не говорил "я здесь" просто так, без просьбы, без условия, без ожидания результата. А может, именно поэтому так больно? Потому что теперь ты знаешь, каково это — когда кто-то есть. И возвращаться в ледяное одиночество своего "нормального" мира стало невыносимо. Солнце за окном поднималось всё выше, окрашивая комнату в золотистые тона, а ты лежала, свернувшись клубочком на кровати, и плакала — впервые за много лет позволив себе эту роскошь. Быть слабой. Быть настоящей. Быть просто семнадцатилетней девчонкой, которая не знает, как жить дальше. Дверь распахнулась без стука. — Вставай. Голос матери был ледяным, хотя в комнате царило утро. Она стояла на пороге, уже одетая в тренировочный костюм, с идеально собранными волосами — будто и не было бессонной ночи. Только красные прожилки в глазах выдавали, что ей тоже было нелегко. — Нам нужно поговорить. Сейчас. Ты медленно села на кровати, чувствуя, как опухшее от слез лицо горит огнем. В зеркале напротив ты увидела свое отражение — опухшие веки, спутанные волосы, несвежая одежда. Чемпионка. Образец дисциплины. Гордость матери. — Я слушаю, — сказала ты тихо, но в этой тишине уже чувствовалось напряжение сжатой пружины. — Ты слушаешь? — Мать шагнула в комнату, и ее голос начал набирать высоту. — Ты будешь меня слушать?! А я тебя всю ночь слушала! Вернее, не слушала, потому что моя дочь, моя семнадцатилетняя дочь, решила, что может не брать трубку! Что может шляться неизвестно где с неизвестно кем всю ночь! — Я была с друзьями. — С друзьями?! — Мать рассмеялась — страшным, надтреснутым смехом. — У тебя нет друзей. У тебя тренировки, соревнования, лед — вот твои друзья. Какие друзья, Мари? Кто эти люди, с которыми ты пропадала всю ночь? Она подошла ближе, и теперь ты видела, как дрожат ее руки. Не от страха — от гнева, который она с трудом сдерживала. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Через три недели соревнования! Самые важные в твоей карьере! А ты не выспалась, не восстановилась, жрешь неизвестно что — от тебя пахнет пиццей и мороженым, Мари! МОРОЖЕНЫМ! Ты хоть представляешь, сколько там сахара? Ты хоть представляешь, как твое тело отреагирует на эту дрянь? — Мое тело — мое дело! — вырвалось у тебя вдруг, громче, чем ты планировала. Тишина повисла в комнате, густая, как патока. — Что. Ты. Сказала. — Мать говорила медленно, чеканя каждое слово, и в ее голосе больше не было гнева — только холодная, смертельная ярость. — Я сказала... — начала ты, но договорить не дали. — Ты НИЧЕГО не решаешь! — взорвалась мать. Ее голос эхом отразился от стен, заставив вздрогнуть даже соседей за тонкой стеной. — Я вложила в тебя десять лет! Десять лет моей жизни, моих нервов, моих денег! Я таскала тебя по соревнованиям, я сидела с тобой на тренировках, я не спала ночами, когда у тебя были травмы, я вытирала твои слезы, когда ты проигрывала! И теперь ты смеешь говорить мне, что твое тело — твое дело?! Она схватила со стола твой телефон, разблокированный, с открытым чатом с Чаном. — Это кто? — Голос матери стал тихим, но от этого еще более страшным. — Бан Чан? Кто это? Тот, с кем ты была? Тот, кто пишет тебе "ты невероятная" и сердечки ставит? Ты вскочила с кровати, пытаясь забрать телефон, но мать отдернула руку. — Отдай! Это личное! — Личное? — Мать засмеялась снова, и этот смех резал хуже ножа. — У тебя нет ничего личного. Пока ты живешь в моем доме, ешь мою еду, тренируешься на мои деньги — у тебя нет ничего личного. Все, что у тебя есть — это лед и победы. И я не позволю какому-то мальчишке, какому-то танцору недоученному разрушить то, что я строила десять лет! Она швырнула телефон на кровать и шагнула к тебе вплотную, так близко, что ты чувствовала ее дыхание. — С сегодняшнего дня ты сидишь дома. Тренировки — дом. Дом — тренировки. Никаких телефонов, кроме как для связи со мной. Никаких друзей. Никакой личной жизни. Ты поняла меня? — Это нечестно! — выкрикнула ты, и слезы снова потекли по щекам, но теперь это были слезы не слабости, а ярости. — Ты не имеешь права! — Я твоя мать. Я имею право на всё. — Мать развернулась и направилась к двери, но на пороге остановилась. — В одиннадцать тренировка. Опоздаешь на минуту — будешь кататься, пока не упадешь. И не вздумай писать своему "другу". Я проверю. Дверь захлопнулась, оставляя тебя одну в разгромленной комнате, с бешено колотящимся сердцем и телефоном в руке, на экране которого все еще светилось сообщение от Чана: Бан Чан 🐺: "Мари? Ты как? Просто проверяю. Если что — я здесь. Всегда здесь." А за стеной уже гремела посудой мать, и этот звук был как приговор — приговор к одиночеству, к которому ты, казалось, была приговорена с самого рождения.зы не слабости, а ярости. — Ты не имеешь права! — Я твоя мать. Я имею право на всё. — Мать развернулась и направилась к двери, но на пороге остановилась. — В одиннадцать тренировка. Опоздаешь на минуту — будешь кататься, пока не упадешь. И не вздумай писать своему "другу". Я проверю. Дверь захлопнулась, оставляя тебя одну в разгромленной комнате, с бешено колотящимся сердцем и телефоном в руке, на экране которого все еще светилось сообщение от Чана: Бан Чан 🐺: "Мари? Ты как? Просто проверяю. Если что — я здесь. Всегда здесь." А за стеной уже гремела посудой мать, и этот звук был как приговор — приговор к одиночеству, к которому ты, казалось, была приговорена с самого рождения.