За гранью сцены и льда.

Первые дни после той ночи Чан прожил на автомате. Он просыпался, тащил себя на тренировку, репетировал, делал замечания младшим, улыбался, когда надо, шутил, когда положено. Но внутри поселилась странная пустота, которую он не мог объяснить. Сначала он думал, что Мари просто занята. У неё же соревнования, тренировки, эта жёсткая мать. Она написала, что всё хорошо. Ну, точнее, написала "всё хорошо" — без смайликов, без эмоций, но это же нормально? Она вообще не очень эмоциональна в сообщениях. Он написал ей на следующий день после той ночи: Бан Чан 🐺: "Привет! Как прошёл разговор с мамой? Надеюсь, не сильно тебя ругали. Мы тут все вспоминаем ту ночь, Джисон уже три раза пересказал историю про то, как ты учила его кататься на воображаемых коньках 😂" Ответа не было. Через день он написал снова: Бан Чан 🐺: "Мари? Ты как? Просто проверяю. Если занята — ничего страшного, просто дай знать, что в порядке 🌱" Тишина. Ещё через день: Бан Чан 🐺: "У нас сегодня был тяжёлый день. Продюсеры сказали, что номер не дотягивает. Пришлось переделывать хореографию. Феликс чуть не плакал, но ты же знаешь Феликса — он всё равно улыбался. Мне не хватало твоего совета по музыке, если честно. Тот разговор про минор вспоминал..." Пустота. На пятый день Чан начал реально беспокоиться. Он позвонил — телефон был выключен. Написал ещё несколько сообщений — прочитаны, но без ответа. — Чан, ты какой-то сам не свой, — заметил Минхо, когда они сидели в студии после репетиции. — Случилось что? — Да нет, всё нормально, — отмахнулся Чан, но Минхо только приподнял бровь. — У тебя на лбу написано "всё ненормально". Это из-за той девочки? Фигуристки? Чан промолчал, но этого было достаточно. — Может, у неё просто дела, — мягко сказал Сынмин, отрываясь от нот. — Спортсмены много тренируются. И мама у неё, судя по всему, строгая. — Да, наверное, — кивнул Чан, но внутри скребло кошки. Феликс, который всё это время молча слушал, вдруг поднял голову: — Чан-хён, а ты спроси у неё прямо. Ну, типа "ты в порядке или нет?" А то она, может, помощь нужна, а стесняется сказать. Я иногда тоже стесняюсь, когда тяжело. А когда спрашивают прямо — легче ответить. Чан посмотрел на младшего с благодарностью. Феликс иногда казался наивным, но в нём была та самая чуткость, которая делала его особенным. В тот вечер Чан написал последнее сообщение: Бан Чан 🐺: "Мари. Я не знаю, что случилось. Может, ты злишься на меня за что-то. Может, у тебя правда всё плохо. Может, ты просто занята. Но я хочу, чтобы ты знала: та ночь была лучшей за последние годы. Ты напомнила мне, что такое быть живым. И если тебе нужна помощь — любая помощь — я здесь. Просто позови. Я приду. Честно 🐺💙" Ответа не было. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю. А Чан всё ждал. Проверял телефон между репетициями, ночью перед сном, утром первым делом. И с каждым днём тишины внутри него росло что-то тяжёлое и холодное, очень похожее на страх — что он потерял что-то важное, даже не успев это обрести. Ребята видели, как меняется их лидер. Он всё так же улыбался, всё так же заботился, но в глазах поселилась та самая тоска, которую они замечали у него только в первые годы в Корее, когда он был совсем один в чужой стране. — Дай ей время, — посоветовал Чанбин однажды, положив руку на плечо другу. — Если она захочет — вернётся. — А если не захочет? — тихо спросил Чан. Чанбин не нашёлся, что ответить.

***

Сердце колотилось где-то в горле, когда ты прислушивалась к затихающим шагам матери за дверью. Лифт. Шаги. Тишина. Она ушла. Ты выскользнула из своей комнаты, чувствуя себя воровкой в собственном доме. Где? Где она могла его спрятать? Мать была не глупа — она знала, что телефон — твоя единственная связь с внешним миром. Значит, спрятала так, чтобы ты не нашла. Кухня. Ты начала с ящиков — быстро, но осторожно, стараясь не шуметь. Столовые приборы, полотенца, какие-то счета. Пусто. Гостиная. Под диванными подушками, в серванте, за книгами. Пусто. Ванная. Аптечка, шкафчики, корзина с бельем. Ничего. Время утекало сквозь пальцы. Мать могла вернуться в любую минуту — за забытым кошельком, за документами, просто потому что ей что-то понадобится. А если она застанет тебя за этим... Спальня матери. Ты замерла перед закрытой дверью. Это была запретная территория, куда тебе нельзя было заходить с детства. "Личное пространство", говорила мать, хотя у тебя самой никогда такого не было. Рука дрожала, когда ты поворачивала ручку. Её комната пахла её духами — терпкими, взрослыми, чужими. Ты ненавидела этот запах. Аккуратно, стараясь не нарушить идеальный порядок, ты начала обыск. Прикроватная тумбочка — там лежали только очки для чтения и закладка. Шкаф — ряды идеально выглаженной одежды. Письменный стол. И там, в верхнем ящике, под какими-то документами, ты увидела его. Твой телефон. Руки затряслись, когда ты включала его. Экран загорелся, и сердце пропустило удар — десятки уведомлений. Пропущенные звонки. Сообщения. Всё от одного имени. Бан Чан 🐺 — 47 сообщений. Ты открыла чат, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. "Мари? Ты как?" "Просто проверяю" "Сегодня мы разучивали новую хореографию. Вспоминал твой совет про минор" "Феликс спрашивал про тебя. Говорит, ты классная" "Мари, пожалуйста, ответь хоть что-нибудь" "Я волнуюсь. Правда волнуюсь" "Если ты злишься — я пойму. Но просто скажи мне, что ты в порядке" "Сегодня Джисон опять рассказывал историю про воображаемые коньки. Все смеялись. А я думал о тебе" "Прошла неделя. Ты жива вообще?" "Я, наверное, схожу с ума. Но не могу перестать писать" "Мари, пожалуйста..." Последнее сообщение было отправлено сегодня утром: Бан Чан 🐺: "Я не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь. Но если прочитаешь — знай: я всё ещё здесь. Жду. Надеюсь. Просто будь в порядке, ладно? Это главное 💙" Слезы капали на экран, размывая буквы. Ты всхлипнула, зажимая рот рукой, чтобы не выдать себя, и начала печатать дрожащими пальцами: Чон Мари⛸🧊: "Чан... Прости меня. Прости. Я жива. Я в порядке. Мама забрала телефон. Я не могла писать. Я так скучала. По вам всем. По тебе. Особенно по тебе. Прости..." Сообщение ушло, и через секунду пришёл ответ: Бан Чан 🐺: "МАРИ?! Боже, Мари! Ты живая! Я... я не знаю, что сказать. Я так рад. Так чертовски рад тебя слышать. Ты как? Что случилось? Где ты? Ты в безопасности?" А потом, без паузы: Бан Чан 🐺: "Я скучал. Тоже. Очень." Ты смотрела на экран, чувствуя, как внутри разливается тепло сквозь все холодные недели ада, и не знала, сколько времени у тебя есть до возвращения матери. Но знала точно — сейчас ты не оставишь все вот просто так. Ни за что. Ты написала сухо, как всегда, но по факту. Чон Мари ⛸🧊 Приходи 17 числа на улицу ***, дом *. Встретимся и все обговорим. Сейчас я удалю все сообщения чтобы если мать проверяла сообщения она не увидела ничего. Ты отправила сообщение и замерла, чувствуя, как бешено колотится сердце. Каждая секунда сейчас была на вес золота — мать могла вернуться в любую минуту. Телефон завибрировал. Бан Чан 🐺: "Приду. Обязательно приду. Во сколько? Буду ждать хоть весь день. Только ты приди, пожалуйста. Береги себя. И я всё понимаю про удаление. Пиши, если сможешь. Если нет — просто буду ждать 17 числа. Я здесь 🐺💙" Пальцы дрожали, когда ты удаляла переписку. Сообщение за сообщением, строчка за строчкой — будто стирала кусочек тепла, которое согревало тебя эти несколько минут. Чистый чат. Никаких доказательств. Только дата и адрес, отпечатавшиеся в памяти. — Прости, — прошептала ты телефону, прежде чем положить его обратно в ящик, точно туда же, где взяла. — Я вернусь. Честно. Дверь ящика закрылась с тихим стуком. Ты выскользнула из спальни матери, замерла на мгновение, прислушиваясь — тишина. Метнулась в свою комнату, рухнула на кровать, пытаясь успокоить дыхание, унять дрожь в руках. За окном шумел Сеул — равнодушный, огромный, чужой. А в груди билась маленькая, теплая искра: 17 число. Улица ***, дом ***. Встреча. Пять дней. Осталось продержаться пять дней.

***

Ты подстроила план чтобы твоя заранее продуманная версия была идеальной. Ты за 2 дня до дня X получила маленькую травму и за обедом съела две порции, сказав что "так быстрее восстановлюсь". Естественно,порций не хватило до конца недели. Поэтому ты подошла к своего матери и сказала уверенным голосом. — Мама, я съела две порции из-за травмы. Мать сидела за кухонным столом с блокнотом, заполняя какие-то тренировочные графики. При твоих словах она подняла голову, и на мгновение тебе показалось, что она заглядывает прямо в душу. — Травмы? — переспросила она, и в голосе мелькнуло знакомое беспокойство. — Какая травма? Почему я не знаю? — Лёгкое растяжение, — ты пожала плечами с максимально расслабленным видом. — Вчера на разминке. Ничего серьёзного, уже почти прошло. Просто энергии тратится больше на восстановление, вот аппетит и повысился. Мать изучала тебя долгим, тяжёлым взглядом. Ты выдержала его, не моргнув. Годы тренировок научили не только тело слушаться, но и лицо. — Странно, — протянула она наконец. — Ты обычно не ешь так много. И о травмах всегда говоришь сразу. — Подумала, что сама справлюсь, — ты позволила себе лёгкую тень обиды в голосе. — Ты и так постоянно на нервах из-за соревнований. Не хотела нагружать лишним. Ещё одна пауза. Мать постучала ручкой по столу, и каждый стук отдавался в висках. — В холодильнике правда пусто, — сказала она наконец, и у тебя внутри всё ослабло. — Я закрутилась с этими планами. Ладно. Сходи. Но... Она поднялась, подошла к своей сумке и достала кошелёк. — Денег дам ровно на список. — Она начала писать на листке. — Куриное филе, брокколи, творог обезжиренный, яйца, рыба белая. Никаких сладостей. Никакой газировки. Никаких чипсов и прочего мусора. — Мам, я не маленькая, — сказала ты с лёгкой улыбкой, хотя внутри всё кипело. — Я знаю, что можно, что нельзя. — Знаешь ты, судя по недавним событиям, не так много, — отрезала мать, но в её голосе не было прежней стали. Усталость. Она была просто уставшей. — И телефон возьми. Чтобы на связи была. Каждые полчаса отчитываешься. Она протянула тебе заветный аппарат, и у тебя перехватило дыхание. Телефон. Свобода. Пусть на час, пусть под контролем, но... — И Мари. Ты замерла у двери. — Никаких "друзей". Я узнаю, если что. Просто сходила в магазин и сразу домой. Поняла? — Да, мам. Дверь за спиной закрылась, и ты выдохнула. Лифт. Первый этаж. Улица. Свежий воздух. Свобода. Рука уже сама потянулась к телефону, набирая знакомый номер. Сердце колотилось где-то в горле. Встретиться? Не сейчас. Сейчас у тебя есть только магазин и полчаса до первого отчёта. Но услышать его голос... Хотя бы голос. Гудок. Ещё один. И потом это знакомое, тёплое: — Мари? — Я бегу... Фух... Можешь прямо прямо сейчас прийти? У меня немного времени.. сказала ты набегу, хватая кислород часто для того чтобы и бежать и говорить. Голос Чана в трубке дрогнул — он явно не ожидал, что ты позвонишь так скоро, и уж точно не ожидал такого предложения. — Прямо сейчас? — переспросил он, и в его голосе послышался шум — кажется, он уже куда-то бежал. — Да, конечно! Где ты? Я мигом. Только скажи адрес. На заднем плане послышались чьи-то крики: "Чан, ты куда?! У нас репетиция через десять минут!" — и его приглушённое: "Скажи, что я отпросился. Срочное дело. Жизнь и смерть!" — Мари, ты где? — повторил он, и его дыхание уже сбивалось от бега. — Я уже выбегаю. Только скажи, куда бежать. В его голосе не было ни капли сомнения или нежелания. Только готовность сорваться с места в любую секунду, только беспокойство и эта его тёплая, обволакивающая забота, от которой у тебя сжималось сердце. — Только скажи, что ты в безопасности. Что мать не следит. Я просто должен знать, что с тобой всё хорошо. — Я ни в чем не уверена! Просто приходи, ладно? — Я уже бегу, — голос Чана звучал сбивчиво, но твёрдо. — Просто скажи, куда. Любое место. Я буду там через... сколько скажешь. На заднем плане слышался шум улицы — он действительно выбежал, даже не переодевшись, даже не предупредив никого толком. — Мари, ты только не бойся. Что бы ни случилось — мы что-нибудь придумаем. Я приду, и мы всё решим. Обещаю. Он перевёл дыхание, видимо, остановился на секунду, чтобы сориентироваться. — Где ты сейчас? Я могу встретить тебя у магазина? Или ты хочешь в какое-то конкретное место? Говори, я запоминаю. В его голосе не было паники, только решимость и та самая тёплая надёжность, которая заставила тебя позвонить именно ему. Несмотря ни на что. Несмотря на то, что вы знакомы всего ничего. — Я иду, Мари. Держись. — Я у магазина ***, улица ***. — Я знаю это место! — выдохнул Чан в трубку, и в его голосе послышалось облегчение. — Пять минут. Пять минут, Мари, я бегу. Только не уходи, ладно? Я буду там раньше, чем ты успеешь сосчитать до ста. На заднем плане слышался топот его кроссовок по асфальту, где-то сигналили машины, кто-то крикнул что-то по-корейски — но он не останавливался. — Ты как? — спросил он между вдохами. — Дыши глубже. Всё хорошо. Я уже рядом. Ты молодец, что позвонила. Настоящая молодец. Голос его был таким родным, таким тёплым, что на мгновение захотелось просто слушать его вечно, забыв о матери, о магазине, о списке продуктов, об отчётах каждые полчаса. — Я вижу вывеску! — вдруг выкрикнул он. — Мари, ты где? Я уже у входа. Оглянись. И правда — через секунду ты увидела его. Запыхавшегося, раскрасневшегося от бега, в растянутой толстовке и тренировочных штанах, с растрёпанными волосами и такими родными, такими обеспокоенными глазами. Он стоял в нескольких метрах, упёршись руками в колени, пытаясь отдышаться, но когда поднял голову и увидел тебя — на его лице расцвела та самая улыбка, ради которой, кажется, стоило пережить все эти недели ада. ты подбежала и обняла его. По настоящему. На какую-то долю секунды Чан замер, не веря, что это происходит на самом деле. А потом его руки сами обвили тебя, прижимая так крепко, будто ты могла исчезнуть в любую минуту. — Мари... — выдохнул он куда-то тебе в макушку, и в этом одном слове поместились все две недели тревоги, все ночи без ответа, все сообщения, ушедшие в пустоту. — Живая. Ты живая. От него пахло потом после пробежки, уличным воздухом и чем-то родным, чем-то таким, отчего хотелось вдыхать глубже и глубже. Его грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, сердце колотилось где-то под твоей щекой — или это твоё собственное? Вокруг шумел Сеул, прохожие обходили вас, кто-то даже оглянулся с лёгкой улыбкой — двое молодых людей, обнимающихся посреди улицы, никого не удивляли. Но для вас двоих в этот момент не существовало ничего, кроме этого объятия. — Я так испугался, — прошептал Чан, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть тебе в лицо. Его глаза были влажными — или это просто от ветра? — Ты не представляешь, как я испугался. Писал, звонил, а ты просто исчезла. Я уже думал... мало ли что... Он не договорил, но ты и так знала. Мысленно он прокручивал самые страшные варианты — именно потому, что не мог ничего знать. — Ты как? — спросил он, проводя большим пальцем по твоей щеке, стирая невидимую слезу. — Что случилось? Рассказывай. У нас есть время? Он бросил быстрый взгляд на магазин за твоей спиной, и в его глазах мелькнуло понимание. — Ты же не просто так здесь. Мама? Отпросилась? Сколько у тебя минут? — Я в магазин еле как отпросилась! В запасе максимум полчаса. Потом мама будет подозревать. Чан кивнул, мгновенно переключаясь в режим "надо решать проблему". Лидерская жилка — она всегда была в нём, даже в таких нестандартных ситуациях. — Полчаса, значит. — Он взял твои руки в свои, согревая — они успели замёрзнуть, пока ты бежала. — Тогда не будем тратить время. Рассказывай всё. Что случилось после той ночи? Почему ты пропала? Мать забрала телефон? Она тебя била? На последнем вопросе его голос дрогнул, а взгляд стал острым, почти опасным. Он снова посмотрел на твою щёку, где след от пощёчины уже почти сошёл, но память о нём осталась. — Только честно, Мари. Мы что-нибудь придумаем. Я не позволю, чтобы тебе делали больно. Слышишь? Вокруг кипела жизнь — люди заходили в магазин, выходили с пакетами, где-то играла музыка, сигналили машины. А здесь, у входа в супермаркет, стояли двое и решали вопросы жизни и смерти в перерыве между покупкой куриного филе и отчётом матери. — И что за 17 число? — добавил Чан тише. — Я запомнил. Я приду. Обязательно. Но сейчас скажи, чем я могу помочь тебе прямо сейчас? Может, купить что-то в магазине, чтобы ты быстрее освободилась? Или просто постоять с тобой эти полчаса? Он говорил быстро, но в каждом слове чувствовалась та самая забота, от которой у тебя сжималось сердце. — Я.. Мать узнала о тебе и посадила на домашний арест! Я кроме катка и дома ничего не вижу! Боже, как бы я хотела сбежать из этого ужаса.. Ты начала чувствовать как наворачиваются слезы. Но нельзя реветь, нельзя.. Чан слушал, и с каждым твоим словом его лицо становилось всё серьёзнее. А когда ты сказала "сбежать", его руки чуть крепче сжали твои ладони. — Мари... — тихо начал он, внимательно глядя тебе в глаза. — Я понимаю. Правда понимаю. Ты не представляешь, как я злюсь на всё это. На твою мать, на ситуацию, на то, что ты проходишь через это одна. Он сделал шаг ближе, словно пытаясь защитить тебя от всего мира хотя бы на эти несколько минут. — Но сбежать... Это серьёзно. Ты действительно хочешь этого? Или просто сейчас так тяжело, что кажется, будто другого выхода нет? Он не осуждал, не читал нотации — просто хотел понять. Потому что если ты действительно решишься, он должен знать, на что идёт. — Потому что если ты серьёзно... — Чан замялся на секунду, но в его взгляде мелькнула та самая решимость, с которой он когда-то создавал группу. — Если серьёзно, то мы что-нибудь придумаем. Я не брошу тебя. Никто из нас не бросит. Ребята тоже за тебя переживают. Феликс каждое утро спрашивает, нет ли новостей. Чанбин предлагал уже искать тебя через соцсети, хотя ты там не сидишь. Он горько усмехнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Но 17 число. — Он кивнул сам себе. — До 17 числа продержись. А там встретимся и решим, что делать дальше. Хорошо? В его голосе звучала твёрдость, но и нежность — удивительное сочетание, которое, кажется, было только у него. — А пока... — Он отпустил одну твою руку и заглянул в пакет или в список, если он у тебя был. — Давай быстренько купим всё, что тебе нужно. Я помогу. И заодно расскажу, как у нас дела, чтобы ты хоть немного отвлеклась. Идёт? Он смотрел на тебя с такой надеждой в глазах, словно от твоего согласия зависела его жизнь. И в этом взгляде было обещание — что он будет рядом. Что бы ни случилось. — Только скажи мне одну вещь, — добавил он тихо, почти шёпотом. — Ты не передумала? Насчёт нас? Насчёт того, чтобы быть... ну, в моей жизни? Он смутился, но не отвёл взгляда. Потому что этот вопрос был важнее всего. — Нет! Ты мой лучший друг, я хочу с тобой общаться! На мгновение в глазах Чана мелькнуло что-то — может, легкое разочарование, может, тень несбывшихся надежд. Но он был лидером. Он умел прятать свои чувства глубоко внутри, когда это было нужно. — Лучший друг, — повторил он, и на его губах появилась мягкая, тёплая улыбка. — Знаешь, это... это тоже очень много. Правда. Он сжал твои руки чуть крепче, потом отпустил, делая шаг в сторону магазина. — Лучшие друзья — это навсегда. Это те, кто не бросят. Те, кому можно позвонить в три часа ночи и сказать "мне плохо", и они приедут. — Он посмотрел на тебя с той особенной нежностью, которую, кажется, приберёг только для тебя. — Я могу быть таким для тебя, Мари. Всегда. Они вошли в магазин, и прохладный воздух с кондиционером обдал разгорячённые лица. Чан взял тележку и вопросительно посмотрел на тебя. — Так что там по списку? Курица, брокколи, творог? — Он усмехнулся. — Знакомая история. Мы тоже почти так же питаемся, когда до дебюта готовимся. Только нам иногда перепадает дошик от компании. Он двигался между стеллажами легко и уверенно, но то и дело бросал на тебя быстрые взгляды — проверял, всё ли с тобой в порядке, не плачешь ли, не сдаёшься ли. — Слушай, — сказал он, когда они остановились у полок с овощами. — Я понимаю, что сейчас "лучший друг" — это максимум, на что ты готова. И это нормально. У тебя правда тяжёлая ситуация. Но я хочу, чтобы ты знала... Он повернулся к тебе, и в его глазах плескалась та самая глубина, которую ты слышала в его голосе при первой встрече. — Я никуда не денусь. Буду рядом столько, сколько ты позволишь. И если однажды ты захочешь чего-то большего, чем дружба... — Он мягко улыбнулся, пожав плечами. — Я всё ещё буду здесь. А если нет — я буду просто счастлив, что ты есть в моей жизни. Договорились? Он протянул тебе брокколи, и в этом простом жесте было столько тепла, что захотелось плакать. Снова. — А теперь давай быстрее, а то твоя мама тебя убьёт, и мне придётся искать нового лучшего друга. А это так хлопотно, знаешь ли. — Подмигнул он, разряжая обстановку. -Эм.. В каком смысле "чем то большим"? Ты непонимающе смотрела на него. Чан замер с брокколи в руках, глядя на твоё искренне непонимающее лицо. На секунду в его глазах мелькнуло что-то странное — смесь удивления, нежности и лёгкого смущения. — Ты... — Он запнулся, явно не ожидая такого вопроса. — Ты правда не понимаешь? Он поставил брокколи в тележку и повернулся к тебе полностью, забыв про список продуктов, про время, про всё на свете. — Мари, — начал он тихо, и в его голосе появилась та самая глубина, которую ты заметила в первую встречу. — Ты правда думаешь, что я каждому лучшему другу пишу сорок семь сообщений за две недели? Что я бегу сломя голову, бросая репетицию, только чтобы увидеть человека на полчаса в магазине? Он провёл рукой по волосам, явно пытаясь собраться с мыслями. — Я... — Он вздохнул. — Слушай, может, сейчас не время. У тебя правда стресс, мама, соревнования. Я не хочу тебя грузить. Просто... Он посмотрел тебе прямо в глаза, и в этом взгляде было столько тепла, что, кажется, даже кондиционеры в магазине перестали работать. — Ты мне нравишься, Мари. Не просто как друг. Как человек, с которым я хочу быть рядом. Каждый день. По-настоящему. — Он мягко улыбнулся, пожимая плечами. — Вот что значит "больше, чем дружба". Где-то рядом прокатилась тележка, объявили скидки на рыбу, засмеялся ребёнок. А здесь, в проходе между стеллажами с овощами, двое замерли в момент, который мог изменить всё. — Но я ничего не требую, — добавил Чан быстро, заметив твоё замешательство. — Правда. Ты сказала "лучший друг" — значит, буду лучшим другом. Просто... я хотел, чтобы ты знала. Честно. — Но.. Когда? Мы виделись пару раз.. Да и я загружаю тебя только. Чан проследил взглядом за твоей рукой, берущей творог, и вдруг тихо рассмеялся — не обидно, а как-то по-доброму, тепло. — Мари, — позвал он, и в его голосе звучало такое удивление, словно он сам только что понял что-то важное. — Ты сейчас серьёзно? Он взял у тебя творог и положил в тележку, а потом снова повернулся к тебе, оказавшись совсем близко. — Ты думаешь, что чувства считаются по количеству встреч? По часам, проведённым вместе? — Он покачал головой. — Я знаю людей, с которыми общаюсь годами, но они для меня так и остались просто знакомыми. А есть люди... с которыми достаточно одного разговора, чтобы понять — этот человек особенный. Он говорил тихо, но каждое слово падало в тишину между ними, как капли дождя в сухую землю. — Ты не "загружаешь" меня. Ты... — Он запнулся, подбирая слова. — Ты впустила меня в свой мир. Показала, какой ты бываешь, когда не надо быть "идеальной чемпионкой". Тот вечер, когда мы ели пиццу и смеялись над дурацкими шутками Джисона... Ты была настоящей. И эта настоящая ты — она невероятная. В его глазах плескалась та самая глубина, от которой у тебя каждый раз перехватывало дыхание. — И да, мы виделись пару раз. Но я думал о тебе каждую минуту этих двух недель. Просыпался и первым делом проверял телефон — нет ли от тебя весточки. Засыпал и думал — как ты там, справилась ли сегодня, не плакала ли, когда никто не видит. Он взял твою руку — ту, которая только что держала творог — и сжал её в своих ладонях. — Так что не говори мне, что "загружаешь". Ты делаешь мою жизнь ярче, просто существуя в ней. Даже когда ты молчишь. Даже когда тебя нет рядом. Понимаешь? Где-то в магазине объявили о закрытии через полчаса. Ты вздрогнула, вспомнив о времени. Чан проследил за твоим взглядом и вздохнул. — Иди, — сказал он мягко, отпуская руку. — Купи всё, что нужно, и беги домой. А 17 числа мы встретимся и поговорим обо всём. О чувствах, о планах, о том, как быть дальше. Хорошо? Он улыбнулся той своей тёплой улыбкой, ради которой хотелось жить. — И помни: что бы ни случилось, я здесь. Твой лучший друг. Который, может быть, хочет быть чуточку больше, чем другом. Но даже если нет — я всё равно здесь. Навсегда.

***

Ты раскладывала продукты с максимально естественным видом, хотя сердце колотилось где-то в горле. Куриное филе — в морозилку, брокколи — в нижний ящик, творог — на среднюю полку. Всё точно по списку, всё идеально, всё как обычно. Шаги матери приближались. Вот они зазвучали в коридоре, вот скрипнула половица у входа на кухню. — Мари. Голос матери заставил вздрогнуть, но ты заставила себя медленно обернуться, держа в руках упаковку яиц. — Да, мам? — Голос звучал ровно, насколько это было возможно. — Я всё купила по списку. Сейчас уберу и можно готовить обед. Мать стояла в проёме, внимательно оглядывая кухню. Её взгляд скользнул по пакетам, по твоим рукам, по лицу. Казалось, она видит каждую твою мысль, каждый страх, каждую тайну. — Долго ты сегодня, — заметила она, и в голосе не было вопроса — только констатация факта. — Очередь была большой, — ответила ты, ставя яйца в холодильник. — И брокколи долго выбирала. Ты же говорила, что надо самую свежую. Мать сделала шаг в кухню, и пространство между вами вдруг стало невыносимо маленьким. Она подошла к холодильнику, заглянула внутрь, проверяя содержимое. Ты замерла, боясь дышать. — Чек давай. Внутри всё оборвалось. Чек. Ты даже не подумала о чеке. В нём было время покупки, и если мать сопоставит... — Я выбросила, — сказала ты, и голос прозвучал удивительно спокойно для человека, у которого земля уходит из-под ног. — Там ничего лишнего, я всё проверила. Мать закрыла холодильник и посмотрела на тебя долгим, изучающим взглядом. Секунды тянулись как вечность. — Странно, — произнесла она наконец. — Ты всегда приносишь чек. Говоришь, что так удобнее отслеживать расходы. — Устала, — пожала плечами ты, наконец-то позволяя себе немного расслабиться. — День тяжёлый. Травма эта... Хочу просто поесть и лечь. Ещё один долгий взгляд. А потом мать кивнула — коротко, отрывисто. — Ладно. Готовь обед. Через час тренировка. Не забудь размяться перед выходом. Она развернулась и вышла из кухни, и только когда её шаги затихли в глубине квартиры, ты позволила себе выдохнуть. Руки дрожали, когда ты опиралась о столешницу, пытаясь успокоить сердце. Телефон, спрятанный в кармане, молчал. Ты сама удалила переписку, но в груди всё ещё теплилось то, что Чан сказал в магазине. "Ты мне нравишься". "Настоящая ты — невероятная". "Я здесь. Навсегда". С этими мыслями предстояло как-то жить дальше. И готовить обед. И идти на тренировку. И делать вид, что ничего не случилось. Но внутри уже что-то изменилось. Навсегда.