За гранью сцены и льда.

Казалось, жизнь наладилась. Подготовка, любовь, лед, мать, диеты.. К тебя приставили еще одного тренера потому что олимпиада просто огромное событие. И этот тренер стал тренировать тебя больше чем твоя мать. А тренер была даже жестче матери. Она убивала тебя по кусочкам. Сначала говорила что недопрыгиваешь, потом что ты ничтожество, потом что ты слишком толстая, потом что ты не заслужила представлять страну потому что ты Иностранка. А тем более русская. Ментальное состояние страдало. Очень. Но ты привыкла быть сильной. Так что ты терпела. Хавала. Но результаты от этих тренировок были идеальны. Ты прыгала все прыжки идеально. Но что-то внутри разбивалось. В один из дней она сказала тебе не есть. Потому что ты жирная. И ты послушно перестала. А позже это превратилось в проблему. Ты просто переставала есть. И даже мать не видела этого! Чан начал замечать изменения не сразу. Сначала они были едва уловимыми — ты стала чуть тише, чуть более отстранённой, чаще смотрела в одну точку. Он списывал это на усталость от тренировок. Олимпиада — это серьёзно, это нормально. Потом он заметил, что ты перестала есть при нём. Отодвигала тарелку, говорила "я поела до встречи" или "не хочется". Он не придал значения — у фигуристов вечно какие-то диеты. Но однажды, когда вы сидели в студии, и ты задремала на диване, уткнувшись ему в плечо, Чан почувствовал, как остро торчат твои ключицы под тонкой тканью футболки. Он посмотрел на твои руки — такие хрупкие, почти прозрачные вены проступали под кожей. В груди кольнуло. — Мари, — тихо позвал он, когда ты проснулась. — Ты как? Ела сегодня? — Ага, — улыбнулась ты, но улыбка вышла бледной, неживой. — Не переживай. Он переживал. Очень. В следующий раз он пришёл к тебе домой, когда матери не было. Принёс еды — нормальной, вкусной, не диетической. Ты посмотрела на пакет с пиццей так, будто он принёс бомбу. — Чан, я не могу. У меня тренировка завтра. — Мари, — он шагнул ближе, заглядывая в глаза. — Ты похудела. Сильно. Я вижу. Что происходит? — Ничего. Всё нормально. Просто нагрузки. — Не ври мне. Пожалуйста. — Голос его дрогнул. — Я же вижу. Ты таешь на глазах. Ребята тоже заметили. Феликс вчера спросил, не болеешь ли ты. Ты отвернулась, и в этом движении было столько боли, что у Чана сжалось сердце. — Чан, отстань. Правда. Всё хорошо. — Нет. — Он мягко развернул тебя за плечи. — Не хорошо. Расскажи мне. Что случилось? Этот новый тренер? Она что-то делает? И ты сломалась. Сначала просто молчала, глядя в пол. А потом слова потекли — тихо, надрывно, как вода сквозь треснувшую плотину. — Она сказала, что я жирная. Что не заслуживаю представлять страну, потому что я иностранка. Русская. Что мои прыжки — это не талант, а просто везение. Что я ничтожество. Что если не буду идеальной — меня выкинут из сборной. Чан слушал, и с каждым твоим словом его лицо становилось всё жестче. — Она запретила мне есть. Сказала, что я должна быть лёгкой, как пух. И я... я просто перестала. Сначала не могла, а теперь уже и не хочется. Организм привык. Он притянул тебя к себе так крепко, что ты пискнула. — Мари. — Голос его дрожал от гнева и боли одновременно. — Ты самая красивая, самая талантливая, самая невероятная. Ты — олимпийская надежда. И никто, слышишь, никто не имеет права так с тобой говорить. Он отстранился, заглядывая в глаза. — Я поговорю с твоей мамой. Мы что-нибудь придумаем. Эту тренершу нужно убрать. Это не тренировки — это убийство. Ты понимаешь? Она убивает тебя. Медленно, но убивает. — Чан, не надо... — ты попыталась вырваться, но он держал крепко. — Надо. Ты моя девочка. Я не позволю тебе исчезнуть. — Он провёл ладонью по твоей щеке, стирая невидимую слезу. — Мы справимся. Вместе. Я рядом. Всегда. Ты смотрела на него, и впервые за долгое время внутри что-то оттаяло. Рядом с ним даже самая чёрная тьма казалась не такой уж непроглядной. Ты поцеловала его в щеку. Ты была так благодарна ему.. Ты не могла выразить это словами. Чан замер. На одно короткое мгновение время остановилось совсем — ты чувствовала это каждой клеточкой тела. Тёплое прикосновение губ к его щеке, лёгкая щетина, пахнущая гелем для душа, и этот запах — его запах, который ты уже научилась узнавать из тысячи. Когда ты отстранилась, Чан смотрел на тебя так, будто ты только что подарила ему луну с неба. В его глазах плескалось столько чувств, что ты на секунду испугалась — не слишком ли, не рано, не перешла ли черту? Но он улыбнулся. Не той дежурной улыбкой, которую дарил фанатам и продюсерам. А настоящей — тёплой, чуть удивлённой, счастливой до невозможности. — Мари... — выдохнул он, и в этом одном слове поместилась целая вселенная. Он поднял руку и осторожно коснулся того места на щеке, куда ты поцеловала. Будто хотел сохранить это прикосновение навсегда. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал... — Он запнулся. — Не этого. Не поцелуя. А просто... знака. Что я тебе не безразличен. Что ты позволяешь мне быть рядом. Он взял твоё лицо в ладони — осторожно, будто ты была сделана из самого хрупкого льда. — Спасибо. За доверие. За то, что ты есть. За то, что позволяешь мне быть частью твоей жизни. — Он провёл большим пальцем по твоей скуле. — Я никому не дам тебя обидеть. Слышишь? Никому. Ты смотрела в его глаза — такие глубокие, такие родные — и чувствовала, как внутри что-то тает. Лед, которым ты годами защищалась от мира, таял под его взглядом. — Чан, — прошептала ты. — Я... я тоже. Ты мне правда... очень дорог. Он улыбнулся — светло, открыто, по-мальчишески. — Я знаю. — Он чуть наклонился, касаясь лбом твоего лба. — И это лучшее, что могло со мной случиться. Лучше любого дебюта. Лучше всего на свете. Вы стояли так, вдвоём, в тишине его квартиры, и этот момент был совершенен. Без лишних слов. Без обязательств. Просто двое, которые наконец-то позволили себе быть настоящими друг с другом. Где-то за окном шумел Сеул, где-то ждали репетиции и тренировки, где-то злая тренерша планировала новые пытки. Но здесь и сейчас был только он. Только она. И их тихое, робкое, такое хрупкое счастье. — Я помогу тебе, — прошептал Чан, не отрывая лба. — С тренершей. С едой. Со всем. Мы справимся. Вместе. Обещаю. — Обещаю, — эхом отозвалась ты. И впервые за долгое время ты действительно в это верила.

***

Ты решилась на разговор с мамой. Это было сложное решение, но ты не могла продолжать вот так. Весь день ты ходила сама не своя. Мысль о разговоре с матерью сверлила голову, не давая сосредоточиться ни на тренировке, ни на учёбе. Чан обещал быть рядом — просто на связи, просто чтобы ты знала, что он есть. И это придавало сил. Вечером, когда мать уже переоделась и собиралась ужинать, ты вошла на кухню. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Ты стояла в дверях и смотрела, как она режет овощи для салата — механически, привычно, как делала это тысячи раз. — Мам, — голос дрогнул, но ты заставила себя продолжать. — Можно поговорить? Мать обернулась. В её взгляде мелькнуло удивление — обычно ты избегала разговоров, тем более серьёзных. — Конечно. Садись. Ты села за стол, комкая в руках край футболки. Слова застревали в горле, но ты вспомнила Чана. Его глаза. Его обещание быть рядом. — Это... это насчёт тренера. Новой. Мать отложила нож и повернулась полностью. Лицо её стало серьёзным. — Что с ней? — Она... — Ты сглотнула. — Мам, она меня убивает. Не физически, но... она говорит ужасные вещи. Что я ничтожество. Что не заслуживаю представлять страну. Что я жирная. — Голос сорвался на последнем слове. — Она запретила мне есть. Сказала, что я должна быть лёгкой. И я... я перестала. Совсем почти. Я не могу больше. Тишина повисла в кухне такая густая, что её можно было резать ножом. Мать смотрела на тебя, и ты видела, как меняется её лицо — от удивления к неверию, от неверия к ужасу. — Что? — выдохнула она. — Что ты сказала? — Она сказала, что я русская. Что иностранкам не место в сборной. Что мои прыжки — это случайность. Что если я не буду идеальной — меня выкинут. — Мари... — Мать подошла ближе, взяла твоё лицо в ладони, разглядывая так, будто видела впервые. — Ты похудела. Я думала, это нагрузки... Боже, как я могла не заметить? — Ты не виновата, мам. Я скрывала. Я привыкла терпеть. Но я больше не могу. Я хочу есть. Я хочу жить. Я хочу кататься не потому что боюсь, а потому что люблю это. Как раньше. И тут мать сделала то, чего ты совсем не ожидала. Она опустилась перед тобой на колени — твоя железная, несгибаемая мать — и обняла так крепко, что ты пискнула. — Прости меня. — Голос её дрожал, срывался. — За всё. За то, что привела тебя к этому. За то, что не видела. За то, что заставляла терпеть. Прости, доченька. — Мам, встань... — ты сама уже плакала, размазывая слёзы по щекам. — Ты не виновата. Ты хотела как лучше. — Я хотела как лучше, а сделала только хуже. — Мать поднялась, но не отпустила твоих рук. — Завтра же пойду в организацию. Эту тренершу уберут. Клянусь. А ты... ты будешь есть. Нормально. Столько, сколько нужно твоему организму. И никаких диет. Ты слышишь? Ты кивнула, всё ещё всхлипывая. — Слышу. Мать прижала тебя к себе, и вы стояли так посреди кухни, две женщины, которые наконец-то научились говорить друг с другом по-настоящему. А потом мать отстранилась и вытерла твои слёзы ладонью. — Твой Чан, — сказала она тихо. — Он знал? Он помогал тебе? — Он единственный, кто заметил. Кто заставил меня поговорить с тобой. Мать кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то новое — уважение. — Хороший парень. Я была не права насчёт него. Ты улыбнулась сквозь слёзы. Впервые за долгое время — по-настоящему, свободно, счастливо. После разноса твоей мамы ттенера убрали, а она опять стала основным тренером. Олимпиада уже совсем скоро. Все время теперь уходило на тренировки. Тренировка, домой, учеба, тренировка, спать. Вот и все расписание. Но вы общались с Чаном по сообщениям. Вот, остался месяц. Всего какой-то месяц.. А новости уже гремели с именами участников. И как же было больно видеть знакомые фамилии русских девочек с которыми ты раньше была в одной команде, а сейчас.. Ты была против них. Вы уже прилетели на место проведения и тренировались там. Лед в Канныне был таким же холодным, как и везде. Но почему-то именно сегодня он казался особенно чужим, хотя ты тренировалась здесь уже несколько дней. Ты только что закончила прогон короткой программы и собиралась сделать перерыв, когда краем глаза заметила знакомый силуэт у противоположного бортика. Русые волосы, собранные в хвост, знакомая посадка головы, грациозные движения... Сердце пропустило удар. Женя. Медведева. Та самая девочка, с которой ты когда-то делила раздевалку в далёкой России. С которой вы шептались по ночам на сборах, когда тренеры думали, что вы спите. Которая первой обнимала тебя после неудачных прокатов и с которой вы мечтали когда-нибудь встретиться на Олимпиаде. Только тогда вы мечтали быть вместе. В одной команде. За одну страну. А теперь ты была здесь, в корейской форме, а она — в русской. И завтра вы станете соперницами. Ты замерла у бортика, не в силах двинуться с места. Ноги словно приросли ко льду. Женя тоже заметила тебя — ты видела, как она замерла на секунду, узнавая. В её глазах мелькнуло что-то... боль? Ностальгия? Злость? Ты не знала. И это незнание разрывало изнутри. Подойти. Не подойти. Подойти. Не подойти. Вспомнились слова Чана перед отлётом: "Ты сильная. Ты справишься с чем угодно. И если будет тяжело — я на связи всегда". Глубокий вдох. Выдох. Ты оттолкнулась ото льда и поехала в её сторону. С каждым метром сердце билось всё быстрее. Вот она уже ближе. Вот видно каждую веснушку на её носу — ты помнила их, эти веснушки, они были твоим тайным объектом зависти в детстве. — Женя, — твой голос прозвучал тихо, почти умоляюще. — Привет. Она подняла на тебя глаза. И в них плескалась целая жизнь — годы разлуки, годы боли, годы, когда каждая пошла своим путём. — Мари, — выдохнула она. — Ты... ты здесь. Ты правда здесь. Повисла пауза. Две фигуристки, две бывшие подруги, две соперницы стояли друг напротив друга на льду, который должен был решить их судьбу. А потом Женя улыбнулась. Грустно, но тепло. — Я так рада тебя видеть. Ты даже не представляешь. — Я тоже.. Ты все еще у той же тренерши? Женя на мгновение отвела взгляд, и в этом движении промелькнуло что-то, от чего у тебя сжалось сердце. Она всё ещё была у неё. Та самая тренерша, чьё имя вы обе боялись произносить вслух в детстве. Женщина, которая делала из вас чемпионок, выбивая душу через тренировки, слёзы и бесконечное "ты должна лучше". — Да, — тихо ответила Женя, и в её голосе слышалась знакомая усталость. — Я всё ещё там. Она подняла на тебя глаза, и ты увидела в них тень той девочки, которая когда-то пряталась с тобой в раздевалке, чтобы вместе поплакать после неудачного проката. — А ты? Твоя мама... она тренирует тебя? Я видела ваши результаты. Вы невероятно поднялись за эти годы. — Да, мама тренирует, — ты кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Было тяжело. Очень. Но сейчас... сейчас мы научились понимать друг друга. Женя улыбнулась — той самой грустной, понимающей улыбкой, которую ты помнила так хорошо. — Я рада за тебя, Мари. Правда. Ты заслуживаешь счастья. Повисла пауза. Лёд под ногами казался единственной реальностью, удерживающей вас обеих от того, чтобы просто разрыдаться прямо здесь, посреди олимпийской арены. — Слушай, — Женя шагнула ближе, понижая голос. — Я знаю, что мы теперь соперницы. Завтра будем биться за медали. Но... может, встретимся сегодня вечером? Просто поговорим? Как раньше? Я скучала. По-настоящему скучала. Она смотрела на тебя с такой надеждой, что отказать было невозможно. Да ты и не хотела отказывать. — Да, — выдохнула ты. — Конечно. Где? — Я скину адрес в личку. — Женя улыбнулась уже светлее. — У меня есть маленькое секретное место, где кормят лучшим чаем в Канныне. И там нет журналистов. Она развернулась, чтобы уехать, но на секунду задержалась. — Мари... — Она обернулась через плечо. — Ты стала сильной. Очень. Я горжусь тобой. И уехала, оставив тебя стоять посреди льда с бешено колотящимся сердцем и чувством, что сегодня произошло что-то очень важное. Вечером ты написала Чану: Чон Мари⛸🧊: "Я встретила Женю. Мы поговорим сегодня. Кажется, я снова обрела подругу. Спасибо, что научил меня не бояться." Ответ пришёл мгновенно: Бан Чан 🐺: "Ты не представляешь, как я за тебя рад. Иди и наслаждайся. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И помни: я люблю тебя. Всегда 💙" Ты улыбнулась, пряча телефон в карман. Жизнь налаживалась. По-настоящему.

***

Маленькое кафе в Канныне оказалось уютным до невозможности — приглушённый свет, деревянные столики, аромат свежей выпечки и чего-то травяного, успокаивающего. Ты вошла, оглядываясь в поисках знакомого силуэта, и заметила Женю в самом дальнем углу, у окна, выходящего на тихую улочку. Ты направилась к столику, и привычно, на автомате, уже начала опускать голову в лёгком поклоне, готовя губы для вежливого корейского приветствия... И замерла. Женя смотрела на тебя с лёгкой усмешкой, в которой читалось что-то до боли родное. Та самая усмешка, которую ты помнила с детства — когда вы вместе прятались от тренеров, когда делились секретами, когда мечтали о будущем. — Ты чего как неродная? — спросила Женя по-русски, и голос её звучал так же, как много лет назад. — Садись давай. Или в Корее теперь принято стоя знакомиться? И тут тебя прорвало. — Женька, дура! — выдохнула ты по-русски, и слова полились сами, легко и свободно, будто и не было этих лет разлуки. — Я так привыкла уже... Всё время на корейском, везде эти поклоны, эти "здравствуйте-до свидания"... А тут ты... Ты рухнула на стул напротив неё и вдруг рассмеялась — громко, по-настоящему, как не смеялась уже давно. — Господи, как же странно говорить по-русски. Я уже думала, разучилась совсем. — Ага, разучилась она, — фыркнула Женя, пододвигая к тебе чашку с дымящимся чаем. — Говоришь лучше меня. Скажи спасибо, что мать дома с тобой по-русски общалась, не дала язык забыть. — Общалась, — кивнула ты, согревая ладони о тёплую керамику. — Но всё равно... Это другое. С тобой — другое. Вы смотрели друг на друга, и между вами не было нужды в вежливых фразах, в этих бесконечных корейских формальностях. Были только вы. Ты и Женя. Две девочки, которые когда-то мечтали об Олимпиаде, лёжа на жёстких койках в спортивном интернате. — Рассказывай, — Женя откинулась на спинку стула, в её глазах горело искреннее любопытство. — Как ты? Как мама? Как вообще... жизнь? И ты рассказала. Всё. Без утайки. О переезде, о трудностях, о матери, которая была тираном, но стала... мамой. О тренировках. О том аде с новой тренершей. И о Чане. — Чан, — Женя прищурилась с хитрой улыбкой. — Это тот, который из группы? Который пишет тебе каждые пять минут? Я видела, как ты на телефон смотрела, пока мы говорили. — Он просто волнуется, — ты почувствовала, как щёки заливает румянец. — Мы... мы вместе. Ну, почти. — Почему почти? — Женя подперла щеку рукой, явно наслаждаясь разговором. — Потому что я дура. — Ты вздохнула. — Он сказал, что любит. А я... я не ответила. Боюсь, наверное. Привыкла ничего не чувствовать. Женя протянула руку через стол и сжала твои пальцы. — Мари, ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты прошла через такое, через что мало кто прошёл бы. А боишься простых слов. — Она улыбнулась мягко. — Скажи ему. Пока не поздно. Пока он рядом. Такое, как у вас, редко бывает. Ты смотрела на подругу и чувствовала, как внутри отпускает последний холодок. — Спасибо, Жень. Правда. — Да ладно тебе. — Женя махнула рукой. — Завтра мы будем соперницами. На льду я тебя не пожалею. Но сегодня — мы просто подруги. Идёт? — Идёт. Вы чокнулись чашками с чаем, и этот звон фарфора прозвучал как обещание — что бы ни случилось завтра, послезавтра, через год, вы всё равно будете друг для друга теми самыми девочками из спортивного интерната. Которые мечтали. Которые верили. Которые выжили.

***

Следующий день начался сумбурно. Типичные сборы. Ты разминалась, прическа, одежда у стилистов, небольшой завтрак заранее чтобы не кататься на совсем голодный желудок. Все как обычно. Только в этот раз ты переживала. Если ты завалишь это будет пиздец. Вот прямо пиздец. Ты привычно начала писать Чану. Чон Мари ⛸🧊 "Чан,я сейчас взорвусь. Вот вообще без приколов. Это просто ужас. Я очень волнуюсь..😫😫😫" Ответ пришёл мгновенно. Чан, кажется, всегда носил телефон в руках, особенно сегодня. Бан Чан 🐺: "Дыши, Мари. Глубоко. Ты готовилась к этому всю жизнь. Каждый прыжок, каждое вращение — это уже часть тебя. Ты выйдешь на лёд и сделаешь то, что умеешь лучше всех. А я буду смотреть и безумно гордиться тобой, где бы ни находился 💙" А следом, без паузы: Бан Чан 🐺: "Помнишь наш первый разговор? Ты сказала, что мой голос подходит для минора. А я говорю тебе сейчас: твой лёд создан для побед. Ты не просто фигуристка, ты — воин. Ты справишься со всем. И даже если что-то пойдёт не так — ты уже победитель. Для меня. Навсегда." Бан Чан 🐺: "Злись. Волнуйся. Бойся. Это нормально. Но когда выйдешь на лёд — стань той Мари, которая ела пиццу руками и смеялась над шутками Джисона. Свободной. Настоящей. И пусть весь мир увидит, какая ты на самом деле." Бан Чан 🐺: "Я люблю тебя, чемпионка. Иди и покажи им всем 🐺💙" Ты смотрела на экран, и слова его, такие тёплые, такие нужные, растекались внутри успокаивающим теплом. Страх не исчез совсем, но стал другим — не парализующим, а мобилизующим. Тем самым, который заставлял прыгать выше, крутиться быстрее, падать и вставать снова. Чон Мари⛸🧊: "Спасибо. Ты даже не представляешь, как мне это нужно было услышать. Я люблю тебя. Правда. Очень. А теперь — я пойду делать историю. Для нас." Ты убрала телефон и глубоко вздохнула. Вокруг суетились стилисты, тренеры, организаторы. Мать стояла у выхода со льда с каменным лицом, но в глазах её читалась та же смесь страха и надежды. — Готова? — спросила она коротко. — Готова, — ответила ты, и в голосе звенела сталь. Лёд ждал. Олимпиада ждала. И ты была готова показать им всем, на что способна маленькая девочка с русскими корнями и корейским паспортом, которая прошла через ад, чтобы оказаться здесь. Выход через пять минут.

***

В комнате общежития царила атмосфера, которую обычно не увидишь в будний день. Семеро парней, которые обычно торчали в студии до поздней ночи или валялись каждый в своём телефоне, сейчас сидели плечом к плечу на диване и на полу, уставившись в один единственный экран телевизора. — Тише вы! — шикнул Чан на Джисона, который нервно грыз ноготь, издавая противный звук. — Сейчас начнётся! — Сам тише, — огрызнулся Джисон, но ноготь грызть перестал. Феликс сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на экран с таким благоговением, будто видел божественное откровение. — Она такая красивая... — выдохнул он, когда камера показала твоё лицо крупным планом. — Платье просто огонь. — Феликс, не отвлекайся, — шикнул на него Хёнджин, хотя сам не сводил глаз с экрана. — Сейчас самое важное. Минхо, как всегда, делал вид, что ему всё равно, но даже он замер, забыв про свой телефон. Чонин прижимал к груди подушку, Сынмин машинально сжимал в руках пульт, а Чанбин зачем-то перекрестился, хотя был не особо верующим. — Тридцать секунд, — тихо сказал Чан, и в его голосе слышалось такое напряжение, будто это он сам выходил на лёд. — Давай, Мари. Ты сможешь. Камера показала твоё лицо — сосредоточенное, но спокойное. Ты стояла у бортика, ожидая сигнала. И в этот момент Чан почувствовал, как его сердце пропускает удар. — Я люблю тебя, — прошептал он одними губами, надеясь, что каким-то чудом ты услышишь. — Началось! — выдохнул Феликс, когда музыка заиграла. И ты поехала. В комнате воцарилась мёртвая тишина. Семеро парней затаили дыхание, наблюдая за тем, как маленькая девочка с русскими корнями и корейским паспортом покоряет олимпийский лёд. Начало было хорошим. Даже отличным. Ты сразу вложила много эмоций. Тройной лутц, риттбергер.. Так, все пока хорошо. Каскад, заезд на аксель.. Все хорошо. Прыгнула. Потом второй, третий.. Ты прыгнула 3 четверных Акселя! Это просто пиздец! И в конце добавила еще маленьких элементов для баллов. Ты откатала идеально! Но потом в самом конце ноги не выдержали и ты упала. К счастью это был конец и это падение уже не засчитывали, но приложилась ты сильно. На секунду в комнате повисла абсолютная тишина. Семеро парней застыли, глядя на экран, где ты лежала на льду после своего исторического проката. — ОНА СДЕЛАЛА ЭТО! — Джисон взорвался первым, вскакивая с места и едва не снося кофейный столик. — ТРИ ЧЕТВЕРНЫХ АКСЕЛЯ! ВЫ ЭТО ВИДЕЛИ?! — Тише, она упала! — Феликс вцепился в его руку, не сводя глаз с экрана, где ты медленно поднималась, потирая ушибленное место. — С ней всё в порядке? Чан, с ней всё в порядке? Чан не отвечал. Он смотрел на экран, и в его глазах плескалась буря эмоций — гордость, страх, облегчение, снова гордость. Ты встала. Ты улыбалась сквозь боль, раскланиваясь с залом, который взрывался овациями. — Она гений, — выдохнул Чанбин, поправляя сползшие очки. — Просто гений. Три четверных акселя — это... это история. — Смотрите, — Сынмин указал на экран, где крупным планом показали твоё лицо. — Она улыбается. Даже после падения. Какая же она сильная. Хёнджин промокнул глаза рукавом, делая вид, что просто чешет нос. — У меня просто аллергия, — буркнул он, когда Чонин покосился на него с понимающей улыбкой. Минхо молчал, но на его губах играла гордая улыбка. Он редко показывал эмоции, но сейчас даже он не мог скрыть восхищения. — Она сделала это, — тихо сказал он. — Настоящая чемпионка. А Чан всё смотрел на экран, где ты, прихрамывая, покидала лёд в окружении тренеров и врачей. Его сердце колотилось где-то в горле. Он хотел быть там. Обнять тебя. Сказать, как ты невероятна. Убедиться, что с тобой всё хорошо. — Чан, — Феликс тронул его за плечо. — Ты как? — Я... — Чан сглотнул. — Я так горжусь ей. И так волнуюсь. Она сильно упала. — Напиши ей, — посоветовал Минхо. — Она сейчас придёт в себя и первым делом возьмёт телефон. Уверен. Чан кивнул и потянулся за телефоном, но экран уже засветился входящим сообщением. Чон Мари⛸🧊: "Я сделала это, Чан. Три акселя. Три чёртовых акселя. Нога болит, но я счастлива. Ты видел? Ты смотрел?" Чан улыбнулся — впервые за последние минуты — и начал набирать ответ дрожащими пальцами. Бан Чан 🐺: "Видел. Мы все видели. Ты была божественна, Мари. Три акселя — это легенда. Ты легенда. Я люблю тебя. Береги себя. И дай знать, когда сможешь говорить, я позвоню 💙🐺" А в комнате уже гремели поздравления — Джисон включил какую-то пафосную музыку на телефоне, Феликс обнимал всех подряд, а Хёнджин требовал немедленно заказать пиццу в честь победы. — За Мари! — крикнул Чонин, поднимая воображаемый бокал. — За Мари! — подхватили остальные. И Чан, глядя на экран, где повторяли твой прокат, чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Потому что где-то там, в Канныне, его девочка только что вошла в историю. И это было только начало.

***

Коридор олимпийского дворца гудел от возбуждения. Мимо пробегали организаторы, где-то плакала от счастья какая-то спортсменка, журналисты толпились у выхода со льда. А ты шла, прихрамывая, опираясь на руку врача, и думала только об одном: как там Женя? Она выступала до тебя. Откатала чисто, красиво, эмоционально — ты видела это мельком в раздевалке по монитору. Но баллы... Твои баллы после трёх четверных акселей могли быть выше. Намного выше. Сердце сжалось. Вы дружили в детстве. Вы вместе прошли через ад русских тренировок. Вы мечтали об Олимпиаде вместе. Но никто не мечтал оказаться по разные стороны баррикад. Ты остановилась, заметив знакомый силуэт у выхода из раздевалок. Женя стояла, прислонившись плечом к стене, и смотрела куда-то в пол. Она не плакала — нет, Женя была сильной. Но в её позе читалась такая усталость, такая горечь, что у тебя защемило сердце. — Жень... — тихо позвала ты, отпуская руку врача и делая шаг к ней. — Жень, можно? Она подняла голову. В её глазах не было злости — только усталость и какая-то странная, щемящая нежность. — Мари, — выдохнула она. — Ты... ты была невероятна. Три акселя. Три чёртовых акселя. — Она покачала головой, и на её губах появилась грустная улыбка. — Я знала, что ты сможешь. Знала ещё там, в интернате, когда ты ночами не спала, отрабатывая прыжки. — Жень, я... — Ты подошла ближе, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я боялась, что ты обидишься. Что ты подумаешь... не знаю. Что я предательница? Что уехала? Что теперь мы соперницы? Женя молчала несколько секунд. А потом вдруг шагнула вперёд и обняла тебя — крепко, по-настоящему, как в детстве. — Глупая, — прошептала она куда-то в плечо. — Ты моя подруга. Была и останешься. Да, я расстроена, что проиграла. Да, мне обидно. Но обижаться на тебя? За то, что ты прошла через ад и выжила? За то, что стала лучшей? — Она отстранилась, заглядывая в глаза. — Мари, я горжусь тобой. Правда. Ты почувствовала, как слёзы наворачиваются на глаза. — Дура, — выдохнула ты, обнимая её в ответ. — Ты тоже невероятная. Твой прокат... это было искусство. Чистое искусство. — Ну, искусство искусством, а медаль, похоже, твоя, — усмехнулась Женя, и в этой усмешке не было горечи — только принятие. — И знаешь? Я рада. Правда. Если уж кому-то проигрывать, то только тебе. Вы стояли посреди коридора, обнявшись, и две великие фигуристки, две бывшие подруги по несчастью, две соперницы, которые на самом деле всегда были сёстрами по духу, плакали — от усталости, от счастья, от всего сразу. — Чай? — предложила Женя, отстраняясь и вытирая глаза. — В том же кафе? Сегодня я угощаю. В честь твоей победы. — А если у меня золото, а у тебя серебро? — улыбнулась ты сквозь слёзы. — Значит, будем пить чай с золотом и серебром. — Женя фыркнула. — Идёт? — Идёт. Вы пошли по коридору, плечом к плечу, как когда-то в детстве. И в этом было что-то такое правильное, такое настоящее, что все страхи и сомнения остались позади. А в кармане завибрировал телефон. Чан, наверное. Или мать. Но ответить ты всегда успеешь. Сейчас было важнее другое. -А Алина..? Она как откатала? Я просто была слишком занята успокаиванием себя.. Ты еще не знала о конфликте между девочками, поэтому задала такой вопрос. Женя на секунду замерла, и в её глазах мелькнуло что-то сложное — смесь уважения, грусти и восхищения. — Алина... — Она вздохнула, поправляя выбившуюся прядь волос. — Ты же знаешь Алину. Она откатала чисто, идеально, без единой помарки. — Женя улыбнулась, но в улыбке чувствовалась горечь. — Знаешь, я иногда думаю... Мы все вышли из одной школы, от одного тренера, но каждая из нас пошла своим путём. Ты уехала в Корею, она осталась и стала чемпионкой, я... я просто делаю своё дело. Они медленно шли по коридору, и голоса вокруг стихали, словно мир давал им пространство для этого разговора. — Она будет бороться за золото, — продолжила Женя. — И у неё есть все шансы. Но знаешь, Мари... — Она остановилась и повернулась к тебе. — Глядя на тебя сегодня, я поняла одну вещь. — Какую? — Ты нашла себя. Ту Мари, которой суждено было стать. Не ту, которую лепили тренеры, не ту, которую хотела видеть мама, а настоящую. — Женя коснулась твоего плеча. — Когда ты каталась, в каждом твоём движении была свобода. Это дороже любых медалей. У тебя перехватило дыхание. Никто никогда не говорил тебе таких слов. Даже Чан. — Жень... — выдохнула ты. — Я... — Молчи, — перебила Женя с мягкой улыбкой. — Просто запомни этот день. Ты сделала невозможное. А теперь пойдём, а то наш чай остынет, а я, между прочим, заказала тот самый, с жасмином, который ты любила в детстве. Она взяла тебя под руку, и вы пошли дальше — две соперницы, две подруги, две девочки, которые когда-то мечтали о звёздах и теперь сами стали звёздами. — Кстати, — Женя вдруг хитро прищурилась. — Твой Чан, он хоть понимает, какое сокровище ему досталось? — Понимает, — улыбнулась ты, и в голосе звучала абсолютная уверенность. — Он всегда понимал. С самого первого дня. — Тогда он реально молодец. — Женя кивнула с одобрением. — Передавай ему, что если обидит — я приеду и лично начищу ему морду. По старой русской традиции. Ты рассмеялась — громко, свободно, счастливо. И в этом смехе растворились все страхи, все сомнения, вся боль прошлых лет. Оставалось только настоящее. И оно было прекрасным.

***

Церемония награждения была чем-то нереальным. Ты стояла на высшей ступени пьедестала, чувствуя, как золотая медаль тяжело ложится на грудь, а флаг Кореи поднимается под звуки гимна. Слезы текли по щекам, но ты улыбалась — улыбалась так, как не улыбалась никогда. Справа от тебя, на серебряной ступени, стояла Алина — идеальная, собранная, с каменным лицом, но в глазах её плескалось уважение. Слева, на бронзовой, Женя улыбалась тебе так тепло, будто это она сама взяла золото. Когда фотографы начали делать традиционные снимки призёров, Женя вдруг протянула руку и взяла тебя за ладонь. Алина, секунду поколебавшись, сделала то же самое. И вы стояли так — три девочки, три русские девочки, представляющие разные страны, но связанные одной историей, одной болью, одной победой. — Русские всегда занимают пьедестал, — прошептала Женя одними губами, и ты кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Алина ничего не сказала, но её пальцы чуть крепче сжали твою руку. И этого было достаточно. Позже, в раздевалке, когда стихли камеры и ушли журналисты, вы сидели втроём — просто девчонки, просто подруги, просто те, кто выжил. Женя разбирала волосы (не смотря в сторону Алины), Алина молча пила воду, а ты держала в руках телефон, где светились десятки сообщений. Бан Чан 🐺: "ТЫ СДЕЛАЛА ЭТО! ЗОЛОТО! Я ТАК ТОБОЙ ГОРЖУСЬ, ЧТО ДАЖЕ СЛОВ НЕТ! РЕБЯТА ОРУТ, МЫ ВСЁ ВИДЕЛИ! ТЫ ЛЕГЕНДА, МАРИ! 💙🏅🐺" Феликс 🐥: "МАРИ! ТЫ ЛУЧШАЯ! МЫ ВСЕ ПЛАКАЛИ! ПРАВДА-ПРАВДА! ❤️" Джисон 🐿️: "ТРИ АКСЕЛЯ! ТЫ ИНОПЛАНЕТЯНКА! СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ, БУДЕМ ПИЦЦУ ЕСТЬ! 🍕" Хёнджин 🥸: "Теперь я могу хвастаться, что знаю олимпийскую чемпионку лично? Автограф, автограф! 😍" И десятки других. — Твой Чан уже разрывает телефон? — усмехнулась Женя, заглядывая через плечо. — Ага, — улыбнулась ты. — Они все там с ума сходят. — Правильно, — подала голос Алина, и вы обе удивлённо посмотрели на неё — она вообще редко говорила лишнего. — Такое не каждый день случается. Радуйся. Ты посмотрела на них — на двух девушек, которые прошли тот же ад, что и ты. Которые понимали тебя без слов. Которые, несмотря на конкуренцию, остались людьми. — Спасибо, — сказала ты тихо. — Вам обеим. За всё. За то, что вы есть. Женя фыркнула и запустила в тебя скомканным полотенцем. — Иди уже, пиши своему Чану. А то он там, наверное, уже инфаркт заработал от переживаний. — И от радости, — добавила Алина с лёгкой улыбкой. Ты рассмеялась и выбежала в коридор, набирая знакомый номер. — Чан? — выдохнула ты, когда в трубке раздался его голос. — Я сделала это. Мы сделали это. — Ты сделала, — ответил он, и в его голосе слышались слёзы счастья. — Ты — чемпионка. Моя чемпионка. Я люблю тебя, Мари. — Я тоже тебя люблю. Очень. За спиной смеялись Женя и Алина, впереди ждала новая жизнь, полная побед и открытий. А здесь и сейчас было только это — золото, дружба и любовь. То, ради чего стоило просыпаться в пять утра, терпеть боль и идти вперёд несмотря ни на что.