Черные крылья справедливости

***

После того разговора Леви немного пришёл в себя. Снаружи. Внутри — внутри всё горело, рвалось, кричало. Он знал её имя. Он слышал его из её собственных уст. Он стоял так близко, что чувствовал тепло её дыхания, видел, как дрожат её губы, когда она произносила это дурацкое предупреждение. «Никогда не называй меня так». Он не называл. Даже про себя он боялся произносить это имя вслух — вдруг кто-то услышит, вдруг тот, кого она боялась, каким-то неведомым образом узнает. Но мысли — мысли никто не мог контролировать. И мысли Леви были только о ней. Она не появлялась. Дни тянулись медленно, вязко. Леви вёл отряд на вылазки, но больше не рисковал. Не подставлял людей. Не искал смерти. Он делал свою работу чётко, хладнокровно, профессионально — так, как делал всегда до того, как она ворвалась в его жизнь. Отряд выдохнул. Солдаты снова начали шутить у костра. Петра перестала смотреть на него затравленным зверем. Эрвин успокоился — решил, что его слова подействовали, что Леви взял себя в руки, что кризис миновал. Эрвин не знал правды. Не знал, что той ночью Леви виделся с ней. Что узнал её имя. Что теперь носит его в себе, как драгоценность, как реликвию, как единственное, что у него есть. Рейден по-прежнему продолжал держаться рядом с отрядом. Огромная тень появлялась на каждой вылазке. Всегда один. Всегда молча. Он не вмешивался, если отряд справлялся сам. Просто висел где-то на периферии, наблюдал, контролировал. Защищал. Леви видел его краем глаза. Чувствовал присутствие. И молчал. Она не приходит, но брат присматривал. Киссада даже не осознала, что произнесла имя брата, выдав тем самым их родство. Но странное дело. У Леви с этим словом ушла давившая на плечи напряженность. Рейден брат. И только. Он понял: раз её имя под запретом, значит, и её брата тоже.

***

Очередная вылазка завела отряд далеко. Дальше, чем обычно. Лес кончился, и перед ними открылось каменистое плато — высокие серые скалы, уходящие в небо. Они напоминали стену. Родную, знакомую, ту, за которой они жили. В этот раз с ними пошла Ханджи. И отряд, кажется, был рад такой перемене. Потому что Ханджи не закрывала рот ни на секунду. Она тараторила без умолку — о титанах, о скалах, о странных формациях, о том, что здесь, возможно, водится какой-нибудь новый вид. Солдаты переглядывались, прятали улыбки. Даже суровая Микаса закатывала глаза, но по губам ее ползала предательская усмешка. Леви ехал впереди, слушал вполуха и молчал. — Надо проверить скалы, — сказал он, когда они подъехали ближе. — Вдруг там что-то интересное. Отряд двинулся вдоль каменной гряды, вглядываясь в серую поверхность. — Капитан! — крикнул Эрен. — Здесь щель! Леви подъехал ближе. Действительно — узкий проход между скалами, достаточно широкий, чтобы пройти человеку. Внутри темно, сыро, но ветер тянет оттуда, значит, есть выход. — Бросаем коней, — скомандовал Леви. — Дальше пешком. Будьте готовы к бою. Отряд приготовился, привязал лошадей к камням, поправил УПМ. Ханджи светилась от предвкушения. — Я чую приключения! — объявила она и шагнула в расщелину сразу за Леви.

***

Они шли долго. Минут двадцать, может, больше. Туннель петлял, сужался, расширялся, но неизменно вёл куда-то вглубь. Леви шёл первым, сжимая рукояти клинков. Сзади сопела Ханджи, шептала под нос какие-то гипотезы. Ещё дальше — остальные. Свет в конце туннеля появился неожиданно. Леви прищурился, вышел первым — и замер. Деревня. Самая обычная деревня, затерянная среди скал. Небольшая, аккуратная, с деревянными домами, огородами, колодцем посреди площади. И главное — титаны сюда точно не пролезут. Проход слишком узкий, а скалы слишком высокие. На площади играли дети. Женщины стирали бельё в больших корытах, переговаривались, смеялись. Мужчины таскали мешки с зерном, доили коров, кто-то сидел на лавке у дома и о чём-то беседовал с соседом. Идиллия. Настоящая, живая, мирная идиллия. Первыми заметили чужаков дети. Они замерли на мгновение, глядя на вооружённых людей в зелёных плащах, а потом с визгом бросились к матерям. — Мама! Мама, там чужие! Женщины вскинули головы. Увидели отряд — и побросали всё. Бёлье полетело обратно в корыта, вёдра опрокинулись, дети были схвачены в охапку и утащены в дома. Двери захлопывались одна за другой. Мужчины на площади замерли. Кто-то потянулся к висевшему на поясе топору. Леви поднял руку, останавливая отряд. — Спокойно, — сказал он тихо. — Не провоцируем. К нему подошёл один из мужчин. Пожилой, коренастый, с мозолистыми руками и настороженным взглядом. — Кто такие? — спросил он без приветствий. — Капитан Леви Аккерман, Разведкорпус, — ответил Леви ровно. — Мы просто осматриваем местность. Никому не причиним вреда. Мужчина смотрел на него долго, изучающе. Потом кивнул. — Проходите. Но без глупостей. Леви коротко кивнул. Отряд двинулся по деревне. Люди выходили из домов, провожали их настороженными взглядами. Дети выглядывали из-за юбок матерей, таращились на странных солдат. Ханджи шла с таким лицом, будто оказалась в раю — глаза горели, рот растянулся в блаженной улыбке. — Это потрясающе! — шептала она. — Люди! Живут! Без стен! Надо всё записать, всё задокументировать, это же сенсация! Солдаты переглядывались, прятали усмешки. Леви уже собирался развернуть отряд и идти обратно, когда его взгляд зацепился за что-то знакомое. Бабка. Сидела у своего дома на лавочке, согнувшись над большим деревянным ведром. В ведре плескалась вода, а в воде плавали... Яблоки. Зелёные яблоки. Леви замер. Сердце пропустило удар. Она мыла их одно за другим. Брала из корзины, полоскала в воде, вытирала тряпкой и складывала в другую корзину — отдельную, побольше. — Ждите здесь, — бросил Леви отряду и направился к ней. Ноги не слушались. Они стали ватными, чужими, будто не принадлежали ему. Леви шёл, и каждый шаг отдавался где-то в груди глухим, тяжёлым стуком. Внутри всё дрожало — мелко, противно, по-щенячьи. Он ненавидел это чувство. Ненавидел себя за то, что не может его контролировать. Глупо. Смешно. Просто яблоки. Просто старуха моет яблоки. Но он уже знал. Уже чувствовал. Уже надеялся — этой отчаянной, безумной, невозможной надеждой, которая сжимала горло стальными тисками. Для кого она моет эти яблоки? Для кого их так много? Он подошёл ближе. Остановился в двух шагах. Бабка не поднимала головы — всё полоскала, полоскала зелёные плоды в мутной воде, и солнце играло на мокрой кожуре. Леви присел на корточки рядом с ней. — Здравствуйте, — сказал он. Голос сел, охрип. Он прокашлялся. Бабка подняла голову. Морщинистое лицо, добрые глаза, седые волосы, убранные под выцветший платок. Она улыбнулась ему беззубым ртом — просто, открыто, как улыбаются только те, кто давно ничего не боится. — И тебе здравствовать, сынок, — ответила она. И снова склонилась над тазиком. Леви смотрел на её руки. Старые, узловатые, с выступающими венами — но как ловко они двигались! Как привычно брали яблоко, полоскали, вытирали тряпкой, укладывали в отдельную корзину. Делали это десятки, сотни, тысячи раз. — Яблоки моете? — спросил Леви, кивая на ведро. — Ага, — бабка снова опустила руки в воду. — Люблю порядок. Чистота — залог здоровья. Леви смотрел, как она вытирает очередной плод. Зелёный, спелый, сочный — такое же она дала ему тогда. Такое же она оставила на корне дуба, когда уходила. Руки дрогнули. — Откуда они у вас? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сама ращу, — бабка кивнула за дом. — Сад у меня там, за огородом. Небольшой, но на всех хватает. — Продаёте? — Нет, — она покачала головой. — Для себя. Леви помолчал. Яблок было много. Очень много. Целая гора зелёных плодов в корзине, ещё одна — в ведре, ещё — в тазу. Для одной старухи это был перебор. Даже если она будет есть их с утра до ночи. — А зачем так много моете? — спросил он осторожно. Очень осторожно, будто ступал по минному полю. — На деревню? Бабка замерла. Всего на секунду. Короткую, едва уловимую секунду. Но Леви заметил. Слишком долгая пауза. Слишком напряжённая. Слишком неестественная для простого вопроса. — Да, — сказала она. — На деревню. Ложь. Леви почуял её сразу. Нутром, кожей, каждой клеткой израненного тела. За годы в Разведкорпусе, за годы выживания в Подземном городе, за годы войны с титанами он научился читать людей. Их глаза. Их жесты. Их дыхание. Эта старуха врала. И врала не потому, что боялась. А потому, что берегла чью-то тайну. Леви медленно, очень медленно, будто во сне, запустил руку во внутренний карман плаща. Пальцы нащупали то, что он носил с собой днём и ночью, во сне и наяву, в бою и на привале. Яблоко. Засохшее. Сморщенное. Коричневое, как старая кожура. От него почти ничего не осталось — так, труха, которая вот-вот рассыплется в прах. Но он берёг его. Как величайшую драгоценность. Как единственное доказательство того, что она существует. Что та ночь была не сном. Что она касалась его, дышала на него, смотрела в глаза. Он положил яблоко на ладонь и протянул бабке. Бабка взглянула — и округлила глаза. Руки замерли над ведром. Вода капала с пальцев, но она не замечала. Смотрела только на это сморщенное, уродливое, бесценное яблоко. — Откуда? — спросила она тихо. Голос дрогнул, поплыл. — Откуда оно у тебя, сынок? Леви сглотнул. В горле стоял ком, огромный, колючий, мешающий дышать. — Для неё моете? — спросил он шёпотом. Тишина. Долгая, тягучая, бесконечная тишина. Бабка смотрела на него. В её глазах мелькало что-то — удивление, понимание, жалость. А потом на лице расцвела ухмылка. Хитрая, понимающая, какая-то даже довольная. — Так ты Леви Аккерман, — сказала она. Леви застыл. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле. — Откуда... — Слышала я однажды, — перебила бабка, и в голосе её зазвенели тёплые нотки. — Сидела она тут, на этой самой лавке. Яблоко грызла. Думала, не слышу, а я слышу. Сидит и бормочет себе под нос: «Чертов капитан Леви Аккерман, чтоб ты провалился». Леви замер. Она покачала головой, вспоминая. Улыбнулась чему-то своему. — Я тогда ещё подумала: надо же, какую-то злость на душе держит. А оно вон как вышло. Леви молчал. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей деревне. — Да, — сказал он хрипло. — Это я. Бабка кивнула. Спокойно, будто именно этого и ждала. Опустила руки обратно в воду, продолжила мытьё. — Для неё мою, — сказала она просто. — Приходит за ними. Леви затаил дыхание. — Как солнце сядет — так и жди. Иногда тихо возьмёт и уйдёт, даже не увижу. Иногда сядет вот здесь, на лавку, и сидит. Ест прямо у моего дома. Я ей и слова не говорю — знаю, что если захочет, сама поговорит. Леви смотрел на неё, боясь дышать. Боясь спугнуть этот момент. Боясь, что сейчас окажется, что это сон, что он спит у костра и видит очередной мучительно-сладкий сон. — В какое время? — спросил он. Голос сорвался, пришлось прокашляться. — Когда солнце садится, во сколько именно? Бабка усмехнулась. — Как стемнеет, так и приходи. Она не каждый день приходит, но часто. Может, повезёт. Леви кивнул. Встал. Ноги дрожали, но он заставил себя стоять прямо. Надо уходить. Надо возвращаться к отряду. Надо думать, как сюда вернуться. Он сделал шаг. Второй. — Сынок! Голос бабки остановил его. Леви обернулся. Она смотрела на него с какой-то странной смесью жалости и понимания. Так смотрят на человека, который стоит на краю пропасти и собирается шагнуть вниз. — Она ещё тогда, — сказала бабка тихо. — После того как про тебя сказала... Она ещё тише добавила. Пауза. Леви замер. «Чтоб ты провалился... и забрал меня с собой». Воздух кончился. Леви стоял, смотрел на бабку, и внутри него что-то разрывалось. Таяло. Плавилось. Рушились все стены, которые он строил годами. Падали все барьеры, которыми он отгораживался от мира. Забрал меня с собой. Она хочет. Она тоже. Она чувствует то же, что и он. Бабка смотрела на него и улыбалась. Тихо, понимающе. — Иди, сынок, — сказала она. — Иди. И пусть тебе повезёт. Леви выдохнул. — Спасибо, — сказал он. Одно слово. Короткое. Хриплое. Вмещающее в себя всё. И пошёл. К отряду. К своим. К решению, которое предстояло принять. А в груди горело. Горело так сильно, что, казалось, можно обжечься. Надежда. Самая страшная, самая прекрасная, самая мучительная отрава на свете. Сегодня. Как стемнеет. Она придёт. А может и нет.

***

Леви вышел к отряду. Ноги не слушались. Вообще. Казалось, он переставлял их чужими, ватными руками, а в голове вместо мыслей гулял ледяной сквозняк. Перед глазами всё ещё стояла она — та бабка, её ухмылка, этот шёпот, пропитанный ядом: «Чтоб ты провалился... и забрал меня с собой». Эти слова эхом бились о черепную коробку, не затихая. Он шёл и чувствовал, как внутри, прямо в груди, разливается что-то совершенно невозможное. Тёплое, тягучее, болезненное. То, что солдату иметь запрещено. Надежда. Самая страшная, самая сладкая отрава, от которой умирают дольше и мучительнее, чем от меча. Отряд ждал там же, где он их бросил. Петра — первая, как всегда. Увидела его — и рванула навстречу, вся светясь от нетерпения. Глаза огромные, щёки раскраснелись. — Леви! Ты чего так долго?! — голос звонкий, как колокольчик, но в нём уже проскальзывала тревога. — Всё в порядке? Эта бабка ничего тебе не сделала? Ты не ранен? Что она говорила? Зачем ты к ней ходил? Леви?! Он прошёл мимо. Молча. Не глядя. Бросил коротко, сухо, обжигающе-холодно, стараясь, чтобы голос не дрогнул: — Всё нормально. Петра замерла с открытым ртом. Свет в её глазах погас мгновенно, сменившись знакомой, привычной болью — той самой, что Леви замечал в ней последние недели и от которой у него внутри всё переворачивалось. Она сжала губы в тонкую нитку и отошла, будто её ударили. Он знал, что делает ей больно. Знал — и ничего не мог изменить. Ком в горле душил сильнее любой петли. Ханджи уже пристала к какой-то местной женщине. Та стояла, вжав голову в плечи, пока безумная учёная с горящими глазами сыпала вопросами, как из пулемёта заклинившей арбалетной очереди. — А титаны сюда заходят?! А как вы живёте без стен?! А что вы едите?! А как вы защищаетесь?! А... — Ханджи, — голос Леви прозвучал резче, чем он хотел. — Идём. Живо. Ханджи обернулась, надулась, как ребёнок, у которого отобрали игрушку, но послушалась. На прощание радостно помахала рукой окончательно побелевшей женщине: — Я ещё вернусь! Мне нужно всё записать! Женщина шарахнулась и захлопнула дверь. Отряд двинулся обратно. Леви шёл первым, погружённый в тяжёлый, вязкий кокон своих мыслей. Он кожей чувствовал на себе взгляды — настороженные, вопросительные, усталые. Все ждали. Все хотели знать. Он не дал им ничего. У входа в расщелину Леви остановился, наконец обернулся к отряду. — Обратно пойдём завтра. Нужно найти место для ночлега. Петру словно током ударило. — Что? — выдохнула она, дёрнувшись, как от пощёчины. — Зачем?! Мы можем вернуться сегодня! Ещё светло! Мы успеем, Леви, мы... — Я сказал — завтра. — отрезал он, чувствуя, как последние силы уходят на то, чтобы держать этот стальной, непроницаемый тон. Петра открыла рот, готовая взорваться, но вдруг раздался другой голос. Тихий, ровный, как зеркальная гладь воды перед бурей. — Хватит, Петра. Микаса. Она стояла в стороне, скрестив руки на груди, и смотрела на Петру не с вызовом и не со злостью. С тяжёлой, всезнающей усталостью. С ледяным, пугающим спокойствием. Петра замерла, переводя взгляд с одной на другого, и вдруг, сдавшись, замолчала. Леви перевёл взгляд на Микасу. Она смотрела на него. Долго, пристально, не мигая. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни требования, ни упрёка. Только тихое, обречённое знание. Она знает. — холодом прошло по спине. — Всё знает. И не лезет. От этого понимания стало одновременно легче — не нужно врать, — и невыносимо тяжелее.

***

Место нашли быстро. Небольшое поле в окружении деревьев — со всех сторон закрыто, костёр жечь нельзя. Идеальный тайник, от которого веяло могильным холодом. Отряд расположился на ночлег. Солдаты возились, перешёптывались, но быстро замолкали — усталость валила с ног. Леви отошёл к коням. Стоял, бессмысленно теребя упряжь, и смотрел в сторону деревни. Туда, где за скалами, за чёрным провалом прохода, ждала его встреча. Как стемнеет. Она придёт. Он чувствовал это. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. — Капитан. Леви вздрогнул, будто его застали за кражей. Обернулся. Микаса стояла в двух шагах. Тонкая, напряжённая до звона, с каменным лицом, за которым Леви угадывал такую бездну боли, что ему становилось не по себе. — Чего тебе? — спросил он хрипло. — Я посторожу ночью отряд, — сказала она ровно. — Вы отдыхайте. Леви нахмурился, пытаясь собраться. — С чего это? Ложись спать. Я посторожу. Микаса молчала. Долго, очень долго. Смотрела на него, и в глубине её тёмных глаз плескалось что-то такое, от чего у Леви заныло под ложечкой, а в висках запульсировала кровь. — Капитан, — выдохнула она наконец едва слышно. — Я знаю. Леви замер. Воздух в лёгких превратился в лёд. — О чём ты? Микаса не отвела взгляда. Ни на миллиметр. — Вы снова рискуете нами. Когда мы уснём, вы вернётесь в ту деревню. А мы останемся здесь. Все спящие. Беззащитные. Леви открыл рот, чтобы возразить, чтобы рявкнуть, чтобы раздавить этот её спокойный тон, но слова застряли в горле колючей проволокой. Она попала в цель. Прямо в сердце. Без промаха. В самое больное место, о котором он сам боялся себе признаться. — Если с нами что-то случится, пока вас не будет, — продолжила Микаса, и голос её чуть дрогнул, впервые за весь разговор, — вы себе этого не простите. Никогда. Тишина повисла между ними — густая, плотная, как смола. В ней утопали все звуки ночного леса. Леви медленно опустил голову. Он смотрел на свои руки, всё ещё сжимающие упряжь. Пальцы мелко дрожали. — Ты права, Микаса, — выдавил он из себя. Голос был чужой, хриплый, простуженный, будто не его. — Чёрт... Какой же я болван. Микаса качнула головой. — Вы не болван, капитан. — Болван, — перебил Леви, и в этом слове была такая горечь, что хоть ложкой ешь. — Самый настоящий болван. Рискую вами. Рискую всем, что у меня есть. Из-за... Он замолчал, сжимая челюсти до скрежета зубов. Не мог произнести это вслух. Не здесь. Не перед ней. Слёзы, которых он не позволял себе годами, жгли глаза изнутри. Микаса шагнула ближе. Остановилась совсем рядом. Смотрела на него снизу вверх — но сейчас, в этот миг, именно она была выше, сильнее, бесконечно мудрее его, заслуженного капитана Разведкорпуса. — Я не знаю, что там, в деревне, — прошептала она. — Догадываюсь, кого вы ищете, и это не мое дело. Но я знаю одно: если вы уйдёте сегодня ночью, вы не сможете защищать нас. А если останетесь — может быть... — она не договорила. Леви поднял голову. Встретился с ней взглядом. Микаса Аккерман. Девочка, потерявшая всё. Готовая убивать за Эрена. Та, кто понимает цену потери лучше любого из них. В горле стоял ком, размером с кулак. Леви сглотнул, продираясь сквозь боль. — Спасибо, — сказал он. Одно слово. Короткое, сухое, почти неслышное. Но Микаса услышала в нём всё. И благодарность, и признание своей слабости, и обещание. Она кивнула один раз, резко, как солдат, получивший приказ. Развернулась и ушла обратно к отряду, растворившись в темноте. Леви смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд туда, где за деревьями чернели скалы, за которыми была деревня, покой и бабка с корзиной яблок.

***

Где-то в непроглядной тьме, на ветке старого дерева, бесшумная фигура следила за лагерем. Рейден видел, как Леви, остался один, медленно сполз по стволу на землю. Видел, как он судорожно сжимает в кулаке что-то маленькое, сморщенное, засохшее. Яблоко. Рейден вздохнул. Беззвучно. Безнадёжно. — Дурак, — выдохнул он в холодную ночь, и ветер унёс его шёпот. — Вы оба дураки. Такие сильные... и такие потерянные... Он покачал головой, спрыгнул с ветки и бесшумно растворился во мраке, оставив Леви наедине с его тихой, мучительной болью и этим проклятым, засохшим яблоком в руке.

***

Лес жадно, по-звериному наполнялся темнотой. Она сочилась из-под корней, стекала холодом с верхушек, ядовитой жижей сгущалась в оврагах — и вот уже силуэты солдат поплыли, растворяясь, превращаясь в тени, в призраков самих себя. Кто-то уже спал, беззащитно свернувшись калачиком на траве. Кто-то сидел, мертвецки жуя сухой паек, уставившись в одну точку. Усталость висела в воздухе — плотнее любого тумана. Леви поднялся. Никто не шелохнулся. Кроме неё. Микаса перехватила его взгляд и коротко кивнула — едва заметно, только для него. В этом кивке было всё: «Я прикрою. Иди. Только живи». У Леви обожгло сердце. Острым, рваным ожогом. Она помогает. Она, которую он имел полное право ненавидеть за эту её безумную привязанность к Эрену, за её каменное лицо, за её молчаливость — она сейчас единственная, кто его простил. Кто не осудил. Кто держит для него этот чёртов свет, пока он идёт во тьму, к той, другой. Леви шагнул в темноту леса — и лес сожрал его, будто и не было.

***

Когда капитан ушел, совсем стемнело. Луна ещё не взошла, и лагерь утонул в такой густой черноте, что Микаса с трудом различала спящие фигуры. Она сидела у дерева, прислонившись спиной к шершавому стволу, и смотрела в ночь. Вокруг сопели, всхрапывали, бормотали во сне. — Микаса. Она опустила взгляд. Эрен. Сидит напротив, смотрит упрямо, исподлобья. Глаза горят даже в темноте — вечный огонь, который ничем не погасить. — Ты так и будешь сидеть? Ложись спать. Микаса покачала головой. — Нет. — Микаса... — Я сказала нет, Эрен. Он дёрнулся, открыл рот, чтобы возразить — и встретился с её взглядом. Тот самый взгляд, который не оставляет выбора. Который говорит: "Я старше. Я сильнее. Я всё решила. Ложись." Эрен стиснул зубы, но спорить не стал. Слишком хорошо знал этот взгляд. Он буркнул что-то неразборчивое, завалился на бок, натянул куртку на голову и через минуту уже дышал ровно и глубоко — провалился в сон, как в омут. Микаса проводила его взглядом и снова уставилась в темноту. Тишина. Только лес шумит, только ветер шевелит листву, только где-то далеко ухает птица. А потом — шорох. Сзади. Микаса не дёрнулась. Не схватилась за оружие. Она просто замерла, прислушиваясь, и через секунду уже знала — это он. Тот, кто всегда появлялся рядом, когда они оказывались в самой гуще мясорубки. Таинственный, бесшумный, вездесущий. Она ни разу не видела его лица — только тень, только силуэт, только мелькнувший в темноте край плаща. — Микаса. Голос тихий, ровный, без возраста. Она обернулась. Он стоял в двух шагах. Высокий, широкий, в длинном плаще, капюшон низко надвинут — лица не разглядеть. Но Микаса и не пыталась. Она ждала. — Ты должна спать, — сказал он. — Я буду рядом. Всю ночь. Никто не подойдёт. Микаса смотрела на него долго, изучающе. В её глазах не было страха. Только вопрос. — Почему? Рейден молчал. Секунду, две, три. Потом глубоко вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, сколько Микаса редко слышала в голосах людей. — Вся эта передряга... — начал он тихо. — Вся эта история... Это из-за моей сестры. «Сестры, та девушка была его сестрой» — подумала Микаса. Но вслух не сказала, давая ему продолжить. — Я смотрю на вашего капитана, — продолжал Рейден, и голос его дрогнул. — Смотрю, как он мучается. Как рвёт себе душу. Как пытается быть солдатом, когда внутри всё кричит. И мне... мне жаль. Жаль смотреть, как он мучает ни в чём не повинных людей. Вас. Микаса чуть склонила голову. — Ты сказал ей? — спросила она. — Предупредил, что Леви будет ждать её там? Рейден качнул головой, и в этом движении было столько горечи, что Микасе на миг показалось — сейчас он сломается. Но он не сломался. Он опустился на землю, прислонился спиной к дереву — совсем рядом, в нескольких шагах от Микасы. Откинул голову на ствол, уставился в невидимое небо. — Нет, — выдохнул он. — Я специально сказал ей, что бабушка перемыла яблоки и ждёт её. Видел вас в деревне, видел, как Леви общался с ней. Будто сама судьба его туда привела. Микаса ждала объяснений. Он дал их. — Она не собиралась сегодня туда идти, — сказал Рейден глухо. — Вообще не собиралась. У неё были другие планы. А я... я хотел, чтобы они встретились. Чтобы он её дождался. Чтобы она пришла. Воздух между ними, казалось, загустел от напряжения. Микаса смотрела на него — на тень в плаще, сидящую у дерева. Странный, чужой, опасный человек. Который сейчас говорил такие слова, от которых у неё самой щемило сердце. — Мне жаль вас, — сказал Рейден, не глядя на неё. — Всех. Я слежу за вами каждый день. Вижу всё. Слышу всё. Знаю, кто о чём думает, кто чего боится, кто кого любит — он покосился в сторону Петры, которая спала и ни о чем не подозревала. Рейден помолчал. Тишина звенела, как натянутая струна. — И во всей этой ситуации... во всей этой кровавой каше... мне жаль только ваш отряд. Только вас. — Он повернул голову в её сторону — лица по-прежнему не видно, но Микаса чувствовала его взгляд, прожигающий ткань капюшона. — Поэтому я поклялся себе защищать вас. Ещё больше, чем раньше. Хотя не должен. Не обязан. Мой приказ — ваш капитан. Но я буду. Тишина. Микаса сидела неподвижно, и вдруг уголки её губ дрогнули. Чуть-чуть. Совсем незаметно. Но Рейден уловил. Он замер. Медленно, словно впервые в жизни совершая что-то запретное, стянул капюшон. В слабом свете нарождающейся луны Микаса увидела уставшего парня. Выглядел он молодо — острые скулы, темные глаза, черные волосы, челка чуть спадала на глаза. Он смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, что Микаса резко отвернула голову. — Вы же скрываетесь, — сказала она. — Уже всё равно, — выдохнул он. — Я чувствую, как всё летит в пропасть. Киссада показала себя Леви, назвала своё имя. Это уже конец всему, чему мы придерживались. — Киссада? — переспросила Микаса, и в её голосе впервые за этот разговор мелькнуло что-то живое, тёплое. — Так зовут твою сестру? — Да. — Он запнулся, словно имя жгло ему губы. — А я Рейден. Они смотрели друг на друга сквозь темноту. Два солдата. Два человека, которых война свела в этом лесу и заставила доверять тем, кого они едва знают. — Спи, — сказал он хрипло. — Я никуда не уйду. Пока капитан не вернётся. Обещаю. Микаса смотрела на него ещё мгновение. Потом кивнула — коротко, по-солдатски. Опустилась на траву, подложила руку под голову, закрыла глаза. И через минуту дышала ровно и глубоко. Рейден сидел у дерева, смотрел в темноту, слушал ночной лес и думал о том, как странно устроена жизнь. Как люди, которых ты не должен знать, становятся тебе дороже собственной семьи. Как чужие солдаты, спящие в ночном лесу, оказываются теми, за что хочется драться. Его вдруг посетила мысль о Юки, он переживал что вся эта история лишит его брата, ради которого они с Киссадой и стали чудовищами. Ночь тянулась медленно, но Рейден не скучал. Он смотрел на спящих, слушал их дыхание, и впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на покой. Он был там, где должен быть. Рядом с теми, кого мог защитить.

***

Подземный город окутал Кенни привычной вонью — густой, сладковатой, въевшейся в стены. Затхлый дух смерти, дешёвого пойла и немытых тел. Полумрак лизал углы, плясал на битом стекле. Кенни сидел в своём логове. Старый склад, который он превратил в личный тронный зал ублюдка. Вокруг, как драгоценные трофеи, валялись пустые бутылки, горы окурков и пара трупов. Они начинали попахивать всерьёз — сладковато-тошнотворной мертвечиной, от которой у нормальных людей выворачивало бы кишки. Кенни это обожал. Он хотел, чтобы напоминание о его власти висело в воздухе буквально. Чтобы каждый, кто войдёт, зажимал нос и понимал: здесь правит смерть. Перед ним стоял столик с картами. Но Кенни смотрел не на них. Он смотрел в стену и думал. Думал о том, что мир — это кусок дерьма, и все в нём — черви. Кроме него. И кроме одного мелкого, наглого засранца, который выскользнул из его рук. Никто, слышите? НИКТО не смеет трогать то, что принадлежит Кенни Аккерману. Даже если он сам готов придушить эту мразь голыми руками. — Леви, — выдохнул он, смакуя имя, словно проклятие. Губы скривились в оскале. — Мелкий засранец. Выжил ведь, гадёныш. Выкарабкался из той лужи дерьма, которую я для него устроил. Стал капитаном. Героем, мать его, для этих жалких людишек... Он усмехнулся. Сухо. Зло. Безрадостно, как треск костей. Киссада и Рейден были его руками и глазами наверху. Его цепными псами. Он послал их не просто так. Не для того, чтобы они нянчились с этим грёбаным Разведкорпусом и их дохлыми мечтами. Нет. Их задача была проста, как кирпич по башке: пресекать любые попытки других ублюдков завербовать или, упаси боже, прикончить Леви. Потому что этот племянничек — его. Его собственность. Его должник. Его игрушка. Кенни встал, подошёл к бутылке, вцепился в горлышко, как в глотку врага. Опрокинул в себя обжигающую жидкость. Она прочертила огненную дорожку к желудку, взорвалась там. Выдохнул — перегаром, злобой, ненавистью. — Только я имею право его убить, — прорычал он в тишину. Голос эхом заметался меж гнилых ящиков. — Только я имею право ломать ему жизнь, только я имею право смотреть, как корёжит его наглую рожу от боли. Если я узнаю, что какая-то шавка сунула свой грязный нос в мои дела и попыталась наложить лапу на моего племянника... Он сжал бутылку. Стекло жалобно скрипнуло, пошло трещинами. Кровь из порезанной ладони закапала на пол, смешиваясь с пролитым пойлом. — Я приду лично. И вырежу всю их шайку. ДО ПОСЛЕДНЕГО УБЛЮДКА. Вместе с жёнами, детьми и собаками. Я заставлю их жрать кишки друг друга, прежде чем они сдохнут. Он швырнул остатки бутылки в стену. Град осколков. Кенни развернулся к карте, ткнул пальцем в точку, где сейчас, по докладам, находился Леви. Ткнул с такой силой, что бумага порвалась, а палец оставил кровавый след. — Ваша задача, Киссада, Рейден, — прошептал он, будто они могли его слышать. Будто он уже стоял у них за спиной. — Смотреть в оба. Нюхать воздух. Следить, чтобы чужие к нему даже не притрагивались. Он мой должник. Сам того не зная, этот маленький кусок дерьма дышит только потому, что я пока позволяю. И я не позволю никакой мрази лишить меня удовольствия однажды предъявить ему счёт. Сполна. Кровью. Тишина. Только капает вода где-то вдали. Или это кровь с его пальца? Кенни замер. А потом в голову заползла мысль. Липкая, тошнотворная, как крыса, которая жрёт падаль в углу. А что, если они уже предали? Что, если Киссада уже пялилась в его наглые глаза? Что, если смотрела и чувствовала? Что-то тёплое, идиотское, бабское? Кенни знал этот взгляд. Он видел, как она смотрит в пустоту, когда думает. Как тупеет её лицо, как становится мягким и безвольным. — Сука... — выдохнул он, и это слово было полно такой ненависти, что, казалось, прожгло бы дыру в стене. — ТВАРЬ. Он резко обернулся, вцепившись в кобуру. — ЭЙ! — рявкнул он так, что, казалось, своды склада осыпались. — ТРАУГА! ЖИВО СЮДА, ГНИДА! Из тени вылетел человек. Маленький, шустрый, с бегающими глазками-бусинками. Таких Кенни держал для самого грязного дерьма. — Шеф? — пискнул Трауга, трясясь. — Киссаду и Рейдена знаешь ведь? Две мои тени. — В... в лицо, шеф. — ЗАТКНИСЬ И СЛУШАЙ. — Кенни надвинулся на него, навис скалой. — Ты пойдёшь наверх. Найдёшь их. И будешь Следить. Понял? Ты станешь их тенью. Их вшами. — Следить? — не понял Трауга. Кенни с размаху влепил ему пощёчину. Голова Трауги мотнулась. — ТЫ ГЛУХОЙ, ПАДАЛЬ? СЛЕДИТЬ! — Он ткнул пальцем ему в грудь, продавливая плоть. — Если они подойдут к Леви ближе, чем на пушечный выстрел — ты мне ДОЛОЖИШЬ. Если она с ним заговорит — ДОЛОЖИШЬ. Если он просто чихнёт в их сторону — ты мне принесёшь его сопли на блюдечке! ПОНЯЛ? Трауга судорожно закивал, ловя воздух ртом, как рыба. — Я... я понял, шеф! — И еще. — Кенни понизил голос до шёпота, от которого у Трауги подкосились колени. — Если ты увидишь, что она ему улыбается... если увидишь, что она смотрит на него этим своим взглядом... если увидишь что-то, что мне не понравится... ты знаешь, что делать? Трауга судорожно сглотнул. — Д-доложу, шеф? — ИДИОТ. — Кенни вздохнул, разочарованно покачав головой. — Идиот. Если что-то пойдёт не так, ты имеешь право вмешаться. Припугнуть. Напомнить этим мразям, чьи они. Чье мясо они жрут. Чью воду пьют. В морду ей дай, если потребуется. — Она убьет меня шеф…Киссаде дать в морду невозможно. Кенни оскалился. Страшно. Медленно провёл большим пальцем по горлу. — Тогда, Трауга... тогда ты беги. Беги быстрее, чем твои кривые ноги смогут нести. ПРОВАЛИВАЙ! Трауга исчез в темноте быстрее, чем появился. Словно его и не было. Только воздух заколебался. Кенни остался один. Сел обратно в кресло. Схватил новую бутылку. Отпил прямо из горла, не чувствуя вкуса. — Чую я тебя, Киссада, — пробормотал он, глядя в пустоту. — Чую, что врёшь, сука. Не знаю, в чём. Может, сама не знаешь ещё. Может, просто между ног течет при мысли о нём. Но я чую. Он отхлебнул, сплюнул на пол. — Не смей трогать то, что принадлежит мне. Даже если это говно, которое я сам ненавижу. ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО ГОВНО, КОТОРОЕ Я ХОЧУ РАЗОРВАТЬ НА ЧАСТИ. Глаза его полыхнули в темноте безумным огнём. — Особенно если это говно Леви Аккерман.