Черные крылья справедливости

***

Шли дни. Они тянулись медленно, вязко, как патока. Каждый час был пыткой, каждая ночь — испытанием. Леви просыпался с рассветом, разбитый, злой, с пустой головой и тяжестью в груди, которая не проходила, сколько бы он ни дышал. Её образ не выходил из головы. Она являлась ему везде. В тенях, что плясали на стенах палатки при свете свечи. В шорохе листвы. В каждом мгновении тишины, когда нечем было занять руки и мысли начинали липнуть, как мухи к мёду. Леви злился на себя. Когда мысли становились слишком навязчивыми, когда образ Киссады всплывал перед глазами так ярко, что перехватывало дыхание — он резко встряхивал головой. Нервно, дёргано, будто пытался вытрясти из себя эту дурь. Тряс головой, пока не начинало ломить виски, пока перед глазами не плыло. А когда рядом никого не было, в палатке, в кромешной темноте — он бил себя по щекам. Звонко. Сильно. До красноты, до жжения. — Соберись, — шипел он в пустоту, собственный шёпот, похожий на предсмертный хрип. — Ты капитан, мать твою. Им нужен капитан, а не это... не это. Соберись. Но ничего не помогало. Эрвин молчал. Этот старый лис видел всё. Его взгляд, тяжёлый и всепонимающий, прожигал Леви насквозь, когда тот проходил мимо. Видел, как осунулось лицо, как запали глаза, как побелели костяшки сжатых кулаков. Но молчал. И это безмолвие давило сильнее любых расспросов. Леви знал: Эрвин ждёт. Присматривается. Ищет момент, когда Леви сорвётся окончательно, чтобы было за что зацепиться. И от этого становилось ещё паршивее. Петра крутилась рядом. Как надоедливая муха, которую невозможно прихлопнуть. Она возникала везде: утром у палатки, в обед у котла с похлёбкой, вечером у костра. Смотрела на него этими своими огромными глазищами, полными боли и надежды, и Леви хотелось провалиться сквозь землю. — Леви, ты ел сегодня? — Леви, поспи хотя бы пару часов. — Леви, может, тебе нужно с кем-то поговорить? Он отмахивался. Коротко. Грубо. Зло. — Отстань. — Не лезь. — Займись делом. Она закусывала губу, кивала и уходила. Но возвращалась снова. И снова. И снова. Леви ненавидел себя за то, что не мог дать ей того, чего она ждала. Не мог даже притвориться. Он перестал сидеть с отрядом у костра. Раньше это были минуты покоя, когда он чувствовал себя частью этого странного семейства. Теперь огонь рисовал ему только одно лицо — освещённое призрачным лунным светом. И тишина давила на уши сильнее, чем предсмертные крики. Однажды вечером, когда сумерки сгустились над лагерем, Эрен спросил в лоб: — Что с капитаном? Вопрос упал в тишину, как камень в стоячую воду. Все замолчали. Кто-то уставился в огонь, кто-то начал нервно ковырять землю. — Это не наше дело, — отрезала Микаса, но в её голосе не было обычной уверенности. — Но он... он сам не свой, — Эрен мотнул головой. — Раньше хоть ругался, а теперь вообще как призрак. Смотрит сквозь нас. Жан покосился в сторону тёмной палатки. Хмыкнул. — У каждого своя война, — буркнул он. — Оставь. Конни и Армин переглянулись. Петра, сидевшая чуть поодаль, обхватила колени руками и молчала, глядя в огонь пустыми глазами. Никто больше не проронил ни слова.

***

Очередная вылазка выдалась на удивление спокойной. Отряд возвращался через открытую местность. Кто-то даже шутил — один из новобранцев травил байки, кто-то закатывал глаза. Жан переругивался с Конни. Леви ехал впереди. Идеальный капитан. Собранный. Внимательный. Только пальцы, сжимающие поводья до хруста, да бесконечное вглядывание в каждую тень выдавали его с головой. Где ты? Почему тебя нет? Титанов встретили и зачистили быстро. Отряд справился сам. Чётко, как по нотам. Леви даже не пришлось доставать клинки. Он сжал зубы до скрежета. Он ждал её. Ждал, что её тень мелькнёт на горизонте, и сердце пропустит удар. Что он снова её увидит. Но горизонт был пуст. Правильно, — подумал он с тоскливой злостью. — После того, что я сделал... и не придёт.

***

Уже на обратном пути, когда настроение в отряде поднялось, дорогу им преградили люди. Они вышли из леса бесшумно, как мыши. Семь-восемь оборванцев с дубинами, ножами и двумя арбалетами. Грязные, злые, с наглыми ухмылками на давно немытых лицах. — Стоять, солдатики! — прокрипел коренастый мужик с гнилыми зубами, выступая вперёд. — Дорога тут платная. Отряд насторожился. Руки легли на рукояти. Леви осадил коня. Взгляд скользнул по шайке равнодушно, почти лениво. — Плати, говорю! — второй, с арбалетом, наставил оружие прямо на Леви. — Слазь с коня. Обыщем. Будешь паинькой — может, живым отпустим. Внутри Леви всё было пусто. Настолько пусто, что даже злость не пришла. Только усталость. Он медленно, слишком медленно слез. Встал перед лошадью, глядя на острый наконечник болта, нацеленный ему в грудь. Пять метров. Он бы успел. Но сзади были свои. Один выстрел — и кого-то из отряда может не стать. — Бросай железки, — ухмыльнулся мужик с арбалетом. — Или я стреляю. Леви положил ладонь на рукоять клинка. Взгляд стал тяжёлым, как свинцовая плита. — Ты уверен, что хочешь этого? — спросил он тихо. Так тихо, что мужик дрогнул. Но отступать было поздно. Он обернулся к своим, ища поддержки. И в этот миг тьма упала с неба. Огромная фигура рухнула между Леви и арбалетчиком, словно сама смерть сошла на землю. Чёрный плащ, глубокий капюшон. Мощные плечи, напряжённая спина. Рейден стоял, заслоняя Леви собой, и от него веяло такой лютой, концентрированной яростью, что воздух вокруг, казалось, заледенел. Отряд за спиной замер. Петра ахнула, прикрыв рот рукой. Микаса, быстрым взглядом оглядела ветки, но той, кого она выглядывала и кого так отчаянно ждал их капитан не было. — Убирайтесь, — прорычал Рейден. Голос был низкий, хриплый, пробирающий до костей. Такой голос не забывается. От него кровь стынет в жилах. — Ч-что?.. — заикнулся арбалетчик, пятясь. — Ты... ты кто такой?! Рейден молчал. И это молчание было страшнее любых угроз. — Слышь, чучело! — попытался наглеть мужик с гнилыми зубами, но голос его предательски дрожал. — Вали отсюда! Нас больше! — Он махнул своим. Двое с дубинами шагнули вперёд. Рейден вздохнул. Глубоко, обречённо. Это был вздох палача, прощающегося с жертвой. А потом случилось то, что быстрее вздоха. Рейден рванул вперёд. Огромный, бесшумный, смертоносный. Хруст сломанной шеи первого — как выстрел. Второй отлетел к дереву от удара ноги и обмяк. Арбалетчик выстрелил — Рейден ушёл с линии неуловимым движением, клинок полоснул по руке, арбалет упал в траву. Мужик с гнилыми зубами побежал. Рейден догнал его в три прыжка. Схватил за шиворот, развернул лицом к себе, занёс руку... Удар. Кровь брызнула на лицо Рейдена, залила плащ, тяжёлыми каплями упала на пожухлую траву. Тело осело мёртвым грузом. Рейден стоял над ним, тяжело дыша. Медленно, будто в полусне, вытер лицо окровавленной рукой — размазал алое по скуле, по подбородку, скрывая черты под капюшоном ещё сильнее. Даже не взглянул на улепётывающих в лес разбойников. Тишина. Тяжёлая, звенящая, мёртвая. Отряд смотрел на Рейдена, не в силах пошевелиться. Эрен замер с открытым ртом. Жан побелел как полотно. Рейден выпрямился. Поправил капюшон, окончательно скрывая лицо. И, не сказав ни слова, приготовился уходить. — Стой! — крикнул Леви. Голос сорвался, прозвучал хрипло и надломлено. Леви шагнул вперёд, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё клокотало, рвалось наружу отчаянным вопросом. Рейден замер. Медленно, очень медленно повернул голову. Лица не было видно — только тьма под капюшоном, но Леви почувствовал на себе этот взгляд. Тяжёлый, как могильная плита. — Где она? — выдохнул Леви. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. — Почему ты один? Рейден молчал. Секунда. Две. Три. Вечность. А потом низкий, хриплый голос разрезал тишину: — Она ... занята. Слова упали в пустоту, как камни в колодец. Коротко. Сухо. Безжалостно. Леви показалось, что земля ушла из-под ног. — Что?.. — выдохнул он, но Рейден уже не слушал. Механизм за его спиной пришёл в движение. Без привычного шипения газа, без лязга УПМ — с тихим, едва уловимым гудением, будто сама тьма пришла в движение. Рейден резко, неестественно резко оторвался от земли. — Не жди, капитан, — донеслось сверху. Глухо, равнодушно, как приговор. И тень взмыла в воздух. Бесшумно, как призрак. Описала дугу над поляной — и исчезла в чаще, растворилась среди деревьев, словно её никогда и не было. Леви остался стоять. Сжимая кулаки. Глядя в пустоту, где только что чернела огромная фигура. В ушах звенела мёртвая тишина, и в этой тишине всё ещё звучали слова, холодные, как лёд: Она занята. Не жди. — Капитан... — тихо, едва слышно позвала Петра. Леви не ответил. Он смотрел туда, где сомкнулась тьма, и в голове билась только одна мысль, тяжёлая, как свинец, холодная, как смерть: Что случилось, чёрт возьми?

***

Леви стал одержим. Это слово уже не подходило. Оно было слишком маленьким, слишком жалким для того, что творилось у него внутри. Это была не одержимость — это была чума. Чёрная, гниющая лихорадка, которая пожирала его изнутри, оставляя только пустую оболочку, только тень того человека, которым он был раньше. Он сам не понимал, что творит. Слова Рейдена не подействовали на него никак. Вылазки становились всё отчаяннее. Он вёл отряд через открытые поля, кишащие титанами. Задерживался на опасных участках, когда нужно было уходить. Подставлялся сам и подставлял своих людей — только ради одного. Ради надежды, что она появится. Он думал: если будет достаточно опасно, если смерть подойдёт совсем близко, если он окажется на волоске — она придёт. Примчится, как раньше. Спасёт его. Встанет между ним и титаном. Самый сильный солдат человечества. Леви Аккерман, гроза титанов, капитан Разведкорпуса. Он ждал, когда его придёт спасать девчонка. Девчонка, которая въелась ему под кожу так глубоко, что он сам не понял, когда это случилось. Которая являлась ему во сне, чей образ преследовал его в каждой тени, в каждом шорохе листвы. Она убийца, твердил он себе. Она враг. Она из тех, кто режет глотки не морщась. Она опасна. Она не та, о ком можно думать. Не та, кого можно хотеть. Она убийца. Она враг. Враг. Разум кричал. Приказывал. Умолял. Но сердце не слушало.

***

Очередная бойня. Поле, усеянное титанами. Десятки тварей разных размеров, и все прут на отряд, как муравьи на мёд. Кровь, крики, лошадиные визги. Кто-то упал — Леви не видел кто, некогда смотреть. Он рубил, крутился, уворачивался. Клинки пели свою смертельную песню, рассекая плоть, но титанов не становилось меньше. Они лезли отовсюду, будто вся округа сбежалась на этот запах свежего мяса. — Капитан! — крик Микасы прорвался сквозь шум боя. Леви обернулся. Микаса прикрывала Эрена, который завалил очередного титана, но сбоку уже лез новый. Она рубила, уворачивалась, снова рубила — и кричала, не переставая: — Нужно отступать! Их слишком много! Капитан! Леви замер на мгновение. В голове мелькнуло: она права. Надо уводить людей. Надо спасать отряд. А потом другая мысль, липкая, больная, перекрыла всё: Если мы отступим, она не придёт. Если мы справимся сами, она не появится. Мне нужно, чтобы было опасно. Очень опасно. Чтобы ей пришлось прийти. — НЕТ! — заорал он в ответ. Голос сорвался на хрип. — РАНО! ДЕРЖИМСЯ! Микаса замерла на секунду. В её глазах мелькнуло что-то — непонимание, ужас, отчаяние. Она никогда не видела капитана таким. Никогда. Но спорить не стала. Рубанула очередного титана, прикрывая Эрена. А бойня продолжалась. Тень мелькнула. Рейден. Как всегда — огромный, бесшумный, смертоносный. Возник из ниоткуда, словно сама смерть решила вмешаться в эту мясорубку. Косил титанов одного за другим с той же ледяной эффективностью, что и всегда. Чисто. Профессионально. Страшно. Леви искал глазами её. Вглядывался в каждую тень, в каждый силуэт, в каждое движение за спиной Рейдена. Пусто. Она не пришла. Снова не пришла. Рейден был один. Как и в прошлый раз. Как и во все разы после того, как Леви скинул ее капюшон. Злость вскипела в груди, горячая, липкая, выжигающая всё внутри. Когда бой закончился, когда последний титан рухнул на землю, Леви рванул к Рейдену. УПМ выстрелил, выбрасывая крючья, Леви полетел вперёд, целясь прямо в эту чёртову тень. — СТОЙ! — заорал он. Рейден обернулся. На одно мгновение Леви увидел его лицо. Не полностью — край капюшона, жёсткую линию челюсти, холодные глаза, смотрящие из тени. А потом Рейден прыгнул. Леви метнулся за ним. Петлял между деревьями, срезал углы, выжимал из УПМ всё, что можно. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось, но он не останавливался. — СТОЙ! — орал он в пустоту. — СТОЙ! ПОЧЕМУ ТЫ СНОВА ОДИН?! ОТВЕТЬ! Рейден уходил. Бесшумно, плавно, как призрак. Он не пытался драться, не пытался запутать следы — он просто исчезал. Растворялся в чаще, оставляя Леви одного в лесу, злого, вымотанного, с пустыми глазами. Леви остановился. Упал на колени. Сжал голову руками. — Почему ты не отвечаешь? — прошептал он в пустоту. Голос сорвался, превратился в хрип. — Почему она не приходит? Что я сделал не так? Лес молчал. Только ветер шумел в кронах, равнодушный к чужой боли.

***

Ситуация вышла из-под контроля. Это поняли все. Отряд — по взглядам, которые они бросали на капитана. Эрвин — по докладам, которые стекались к нему после каждой вылазки. Петра — по тому, как Леви смотрел сквозь неё, не видя, не слыша, не замечая. Эрвин вызвал его к себе в палатку вечером, после очередного боя, который едва не стоил отряду половины состава. Леви вошел. Встал у входа. Молчал. Эрвин сидел за столом, при свече, изучая какие-то карты. Он не поднял головы сразу. Держал паузу. Давил тишиной. — Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал он наконец. Голос ровный, спокойный. Страшный своей спокойностью. Леви молчал. Эрвин поднял голову. Посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Таким взглядом, от которого хотелось провалиться сквозь землю. — Ты угробишь своих людей, Леви. Слова упали как камни. — Ты ведёшь их в самое пекло. Ты не думаешь о прикрытии. Ты не рассчитываешь пути отхода. Ты рискуешь ими каждый день — ради чего? Леви сжал кулаки. Молчал. — Я знаю, что ты ищешь, — продолжил Эрвин. — Эту тень? Ту девушку? Я знаю, про яблоко Леви. Леви дёрнулся. Откуда? Откуда он знает?! Эрвин усмехнулся уголком губ. — Ты думал, я не замечу? Думал, я слепой? Я командую Разведкорпусом, Леви. Я замечаю всё. Даже то, что ты пытаешься скрыть. Он встал из-за стола. Подошёл ближе. Остановился в двух шагах. — Ты одержим, — сказал он прямо. — Ты потерял голову из-за девчонки, которую видел пару раз. Ты рискуешь жизнями своих солдат — моих солдат — потому что надеешься, что она придёт тебя спасать. Леви стиснул зубы до скрежета. — Это не так. — Не ври мне, — оборвал Эрвин. Голос стал жёстче. Холоднее. — Не ври хотя бы сейчас. Я вижу как ты изменился после. И я видел, что ты творишь на вылазках. Он сделал шаг ещё ближе. Теперь они стояли лицом к лицу. — Ты капитан Разведкорпуса, Леви. Ты отвечаешь за этих людей. За Эрена, за Микасу, за Армина, за Петру, за всех. Если они погибнут из-за твоей дури — это будет на твоей совести. Ты сможешь с этим жить? Леви молчал. — Я спрашиваю: ты сможешь пережить то, что твой отряд полег из-за того, что ты ждал девчонку? — Хватит, — выдавил Леви. Голос сел, охрип. — Нет, не хватит. — Эрвин повысил голос. Впервые за долгое время повысил. — Ты забыл, кто ты такой? Ты Леви Аккерман. Самый сильный солдат человечества. Ты не должен никого ждать. Ты должен быть тем, кто спасает, а не тем, кого спасают. Леви зажмурился. Слова Эрвина били наотмашь, без жалости, без пощады. Каждое слово вонзалось в грудь, как нож. — Я знаю, что ты чувствуешь, — сказал Эрвин тише. — Я знаю, как это бывает. Но твои чувства не стоят жизней твоих солдат. Ты понял? Тишина. Леви открыл глаза. Посмотрел на Эрвина. В его взгляде больше не было злости, не было отрицания. Только пустота и усталость. — Понял, — сказал он хрипло. Эрвин кивнул. Отошёл к столу, сел. Снова уткнулся в карты. — Иди. И подумай над моими словами. Леви развернулся и вышел. Ночь встретила его холодом и тишиной. Лагерь спал. Где-то вдалеке ухал филин. Леви дошёл до костра, сел на бревно и уставился в огонь. Она не придёт. Эрвин прав — она не придёт. И если он продолжит в том же духе, его люди погибнут. Из-за него. Из-за его дурацкой, больной, никчёмной одержимости. Леви достал из кармана уже засохшее яблоко. Посмотрел на него. На сморщенную кожицу, на коричневую мякоть, на то, что осталось от единственного подарка, который он получил от неё. Он сжал яблоко в кулаке и закрыл глаза.

***

Киссада сидела на дереве и жевала яблоко. Нога болталась в воздухе, спина расслабленно привалена к стволу, взгляд рассеянно блуждал по верхушкам деревьев. Она выглядела так невозмутимо, будто только что не свернула шею очередному ублюдку по приказу Кенни. Будто не вытирала клинок о траву, пряча улики. Будто не делала свою обычную, грязную, привычную работу. Она просто сидела и жевала яблоко. Хруст сочной мякоти разрывал тишину леса. Киссада жмурилась от удовольствия, когда сладкий сок тёк по подбородку. Настроение было отличное. Работа сделана, можно, греться у яркого огня костра и слушать, как Рейден ворчит, что она опять простудится. Идиллия. Внизу, под деревом, послышались шаги. Киссада глянула вниз и чуть не поперхнулась. Рейден шёл по земле. Не по веткам, как обычно, бесшумной тенью, а именно по земле. Тяжело, устало, даже не пытаясь скрывать своё присутствие. Плечи опущены, голова чуть наклонена, плащ волочится по опавшей листве. Киссада нахмурилась. Такое она видела у брата раза три за всю жизнь — и каждый раз это означало, что случилось что-то очень хреновое. Она спрыгнула с ветки, приземлилась легко, почти бесшумно. Огрызок от яблока полетел в кусты. — Эй, Рейден! — окликнула она, стаскивая капюшон. Волосы растрепались, выбились из-под капюшона. — Ты чего? Устал, что ли? Рейден остановился. Медленно, очень медленно поднял голову. Из-под капюшона сверкнули глаза — и Киссада похолодела. В этих глазах не было обычной усталости. В них было что-то страшное. — Твой капитан, — выдохнул Рейден. Голос хриплый, простуженный, будто он не пил несколько дней. — Леви. Киссада замерла. Сердце пропустило удар. — Что с ним? — спросила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Рейден шагнул ближе. Теперь они стояли лицом к лицу. — Он сошёл с ума, — сказал Рейден. — В прямом смысле, Киссада. Сошёл с ума. Она попыталась усмехнуться. Привычный защитный механизм. — Да ладно, братик. Преувеличиваешь. С чего бы капитану Разведкорпуса сходить с ума? Рейден сверкнул глазами. — С того, что он специально лезет в пекло. Он ведёт свой отряд через открытые поля, кишащие титанами. Он подставляет себя. Подставляет своих людей. Каждую вылазку он провоцирует опасность, потому что... Он замолчал. Сжал челюсть так, что желваки заходили. — Потому что ждёт тебя. Улыбка сползла с лица Киссады. — Что? — Он ждёт, что ты придёшь, — повторил Рейден жёстко. — Он думает, что если будет достаточно опасно, если смерть подойдёт близко, ты появишься. И спасёшь его. Киссада молчала. Внутри что-то оборвалось, холодное и липкое. — Я прихожу туда каждый раз, — продолжил Рейден. — Помогаю. Убиваю титанов. А он гоняется за мной после каждого боя. Кричит, срывая голос: «Где она?! Почему ты один?!» Он ищет тебя, Киссада. Он не ищет титанов. Он ищет тебя. Тишина повисла между ними, густая, тяжёлая, как свинец. Киссада смотрела на брата и не могла пошевелиться. — Я не знаю, что между вами произошло, — сказал Рейден тише. — Но он специально это делает. Он готов угробить себя и своих людей — только чтобы ты пришла. Киссада выдохнула. Коротко, прерывисто. А потом рассмеялась. Смех вышел нервным, неестественным, слишком громким для этого тихого леса. — Да ну, брось, — выдавила она, отмахиваясь рукой. — Ничего не было. Серьёзно, Рейден. Он просто... просто сдёрнул с меня капюшон тогда. Я разозлилась. Прижала его к дереву. Приставила клинок к горлу, чтоб неповадно было... Она осеклась. Потому что воспоминание накрыло её с головой, как волна. Тот самый миг. Она прижимает его к шершавому стволу. Лезвие у горла — острое, холодное, смертельное. Одно движение — и не станет самого сильного солдата человечества. А он смотрит на неё. Не на клинок. Не на руку, которая держит оружие. Не оценивает угрозу, не ищет путь к отступлению. Он смотрит ей в глаза. В упор. Не мигая. Так, будто видит не убийцу, а что-то другое. Что-то, от чего у неё внутри всё переворачивается. Секунда. Одна единственная секунда, которая длится вечность. Она видит его глаза. Видит в них что-то такое, от чего клинок в её руке вдруг становится тяжёлым, неподъёмным. Что-то, от чего воздух застревает в лёгких, а сердце пропускает удар. Она резко отдёргивает руку. Отшатывается, будто обожглась. Разворачивается и уходит, не оглядываясь. Бежит, пока он не видит, как дрожат её руки. ... Киссада моргнула. Она снова стояла в лесу, напротив брата. Рейден смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах больше не было злости. Только усталость и что-то похожее на жалость. — Вот оно что, — сказал он тихо. Не вопрос. Утверждение. Киссада дёрнулась, хотела возразить, но слова застряли в горле. Рейден покачал головой. Медленно, обречённо. Развернулся и пошёл дальше по тропинке — туда, где в темноте виднелся спуск в Подземный город. — Рейден! — крикнула она вслед. Голос сорвался. Брат не обернулся. Он исчез в чёрном провале туннеля. Киссада осталась одна. Она стояла посреди леса и смотрела в пустоту. В руке, сама не заметив как, она сжимала другое яблоко — свежее, зелёное, такое же, как то, что когда-то оставила ему.

***

Ночь была тихой. До звона в ушах тихой. До скрежета зубовного. Слишком тихой для проклятого леса, слишком тихой для мира, где бродят титаны. Даже ветер, вечный шептун, и тот затаился, даже листья онемели — казалось, сама природа задержала дыхание, прислушиваясь к чему-то страшному. Или к кому-то. Отряд спал. После того ада люди вырубились мгновенно — едва коснувшись подушек, провалились в черную, пустую яму без снов. Палатки темными могильными холмиками стояли на поляне, и только одна фигура сидела у догорающего костра, глядя в угли мертвыми, стеклянными глазами. Леви. Он сидел на бревне, вцепившись в кружку с ледяным чаем так, будто это был якорь, спасающий от шторма. Он смотрел, как корчатся в агонии последние искры, и видел в них только одно — её лицо. Слова Эрвина всё ещё жгли мозг каленым железом. Каждое слово, каждый удар, каждый бескомпромиссный факт врезался в сознание, оставляя кровавые ссадины. «Ты угробишь своих людей». «Ты не должен никого ждать». «Ты должен быть тем, кто спасает, а не тем, кого спасают». Эрвин прав. Леви знал это. Знал каждой охреневшей клеткой своего тела, каждым нервом, оголенным проводом бьющим током, каждой частицей рассудка, что ещё цеплялась за реальность. Эрвин был абсолютно, чудовищно прав. Он обязан взять себя в руки. Должен перестать искать её. Должен выжечь каленым железом этот образ, это лицо, этот проклятый, манящий, сводящий с ума взгляд, что снится ему каждую ночь, превращая сон в пытку. Я справлюсь. Я должен справиться. Я капитан. Я Леви Аккерман. Я… Хруст. Справа. Тихий, почти незаметный — ветка хрустнула под чьей-то ногой. Но в этой гробовой тишине он прозвучал как раскат грома. Леви вскинул голову. Сердце пропустило удар, а потом рухнуло куда-то вниз и забилось уже там, в горле, лишая дыхания. Тёмный силуэт. Слился с ночным небом, стал его частью. Стоял на опушке, в тени деревьев, неподвижный, как изваяние. Смерть? Призрак? Или просто игра света от умирающих углей? Леви моргнул. Раз. Другой. Силуэт не исчез. Он стоял там и смотрел. Смотрел прямо в душу. Ждал. — Я окончательно сошёл с ума, — прошептал Леви, и его собственный голос показался чужим, хриплым. — Теперь мне уже и вправду мерещится. Он медленно, очень медленно поднялся с бревна. Кружка упала в траву, расплёскивая остатки чая. Леви не заметил. Весь мир сузился до одной точки — до темноты, где замер этот проклятый, желанный, невозможный силуэт. Он сделал шаг. Второй. Сердце колотилось так, что, казалось, его грохот будит всех титанов в округе. — Надо поговорить, капитан. Голос. Её голос. Тихий, напряжённый, как тетива перед выстрелом, но такой настоящий, такой живой, что у Леви подкосились ноги. В груди что-то оборвалось и полетело в бездну. Руки мгновенно вспотели, по спине пробежал ледяной пот. Он никогда не волновался так перед боем, никогда не терял контроль, никогда не позволял эмоциям брать верх. А сейчас он стоял, как мальчишка, сжимая и разжимая дрожащие кулаки, и боялся сделать вдох. Она развернулась и скользнула в темноту леса, растворяясь в ней, как сон. Леви рванул за ней. Он бежал, не разбирая дороги, ломая кусты, спотыкаясь о корни. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровавые царапины, лёгкие горели огнём, но боли не было. Было только одно, всепоглощающее: не потерять, догнать, увидеть. Он не думал об отряде, об опасности, о титанах — только об этом тёмном силуэте впереди, который манил его, как пламя манит обреченного мотылька. Она остановилась в чаще. Достаточно далеко от лагеря, чтобы никто не услышал. Достаточно глубоко в лесу, чтобы даже луна с трудом пробивалась сквозь густые кроны, рисуя причудливые тени. Леви замер в десяти шагах, хватая воздух ртом. Сердце колотилось, дыхание сбилось, но он не сводил с неё глаз. Боялся, что если моргнёт, она исчезнет, рассыплется пеплом. Она повернулась. Капюшон скрывал лицо, но Леви чувствовал — это она. Кожей, нутром, каждой частицей своей израненной, отчаявшейся души. — Ты что вытворяешь, идиот?! — выдохнула она. Голос злой, дрожащий, срывающийся. Не от страха — от бессильной ярости. От отчаяния. От чего-то ещё, такого же тёмного и запретного, что разрывало и его. Он сделал шаг вперёд. Под ногой хрустнула ветка. — Не знаю, — ответил он. Хрипло. Честно. Голо, беззащитно. Киссада замерла. Молчала долго, бесконечно долго. Потом заговорила — и каждое слово било наотмашь, хлестало по щекам. — Ты не думаешь, что делаешь. Совсем не думаешь! Тебе незачем меня искать, понял?! У меня помимо твоего отряда есть другая работа. Другая жизнь. Другие люди, которым я служу! Леви молчал. Только смотрел. Впитывал каждую чёрточку, каждый звук её голоса. — Ты вымотал моего брата! — голос сорвался на крик, больно полоснув по ушам. — Он пришёл, и у него глаза пустые, потому что ты за ним гоняешься! Кричишь, требуешь, с ума сходишь! Ты понимаешь, что ты творишь?! Она замолчала. Тяжело, прерывисто дышала под капюшоном. Леви сделал ещё шаг. Теперь их разделяло метров пять. — Как тебя зовут? — спросил он тихо. Голос сел почти до шепота. — Что? — Имя. Я хочу знать твоё имя. Просто знать. Ещё шаг. Четыре. Три. Киссада отшатнулась, спиной ударившись о ствол дерева. — Не подходи! — Скажи имя. — Не подходи, я сказала! Леви замер. Смотрел на неё в упор, не мигая, сверля взглядом ткань капюшона. Киссада медленно, очень медленно подняла руки и откинула капюшон. Лунный свет упал на её лицо, высветил его из темноты. И Леви снова забыл, как дышать. Острые скулы, по которым хотелось провести пальцами. Чёткая линия губ, которые он видел в кошмарах и грёзах. Глаза — зеленые, глубокие, бездонные, в которых плескалось что-то такое, от чего хотелось утонуть, раствориться, исчезнуть навсегда. Она была ещё красивее, чем в его воспоминаниях. Ещё живее. Ещё реальнее. Ещё невозможнее. — Слушай меня, капитан, — заговорила она. Голос стал твёрже, холоднее стали клинка. — Если ты продолжишь, ты умрёшь. Или я умру. Тот, кому я служу, не должен знать ничего. Вообще ничего. Если он узнает, что ты меня видел, что мы говорили... Он убьёт меня. Или тебя. Или всех нас. Ты понимаешь?! Леви шагнул вперёд. Два шага. — Понимаю. Ещё шаг. Киссада попятилась, но бежать было некуда. Спина уже вжалась в шершавую кору дерева. — Не подходи, — выдохнула она. В голосе впервые проскользнула паника. — Не надо... Леви подошёл вплотную. Они стояли лицом к лицу. Между ними — миллиметры, разделяющие жизнь и смерть. Леви чувствовал её дыхание — частое, сбивчивое, горячее. Видел, как вздымается грудь под плащом, как расширяются зрачки, поглощая радужку. — Капитан Леви Аккерман... — прошептала она. Губы почти касались его лица. — Приди в себя. Я убийца. Я враг. Я режу глотки. Я... чудовище. — Имя, — перебил он. Киссада замерла. Слова застряли в горле. Он смотрел на неё в упор. В его глазах не было угрозы, не было приказа. Только мольба. Тихая, отчаянная, невозможная для Леви Аккермана мольба. Он стоял перед ней, обнажив горло, сломав все свои стены. — Пожалуйста, — сказал он. — Просто имя. Я никому не скажу. Клянусь. Киссада сглотнула. Кадык дрогнул. Она стояла, прижатая к дереву, и чувствовала, как земля уходит из-под ног, как проваливается куда-то мир. Его глаза. Эти серые, стальные глаза, которые смотрели на неё так, будто она была единственным человеком на земле. Будто ради неё он готов был сжечь этот гребанный мир дотла. — Это ничего не изменит, — прошептала она. Почти беззвучно. — Изменит. — Не изменит. — Для меня изменит. Киссада закусила губу до крови. Внутри всё дрожало, рвалось на части, кричало от боли и ужаса. Она должна была оттолкнуть его. Должна была уйти. Должна была сделать то, что делала всегда — исчезнуть, раствориться в ночи, не оглядываясь. Но она не могла. — Киссада, — выдохнула она, и это имя прозвучало как признание в любви и как смертный приговор одновременно. Имя упало в звенящую тишину, как камень в воду, разгоняя круги. — Меня зовут Киссада. Леви закрыл глаза на секунду. Выдохнул. Когда открыл — в его взгляде было что-то новое. Что-то тёплое, живое, пугающее в своей уязвимости. То, что, казалось, умерло в нём много лет назад, задушенное грязью Подземья. — Киссада, — повторил он. Бережно, как драгоценность. Как молитву. Она дёрнулась, словно от пощёчины. — Но ты никогда, слышишь, никогда не называй меня так! — голос сорвался на отчаянный шёпот. — Никогда! Если кто-то услышит... Если он узнает, что ты знаешь... Клянусь, Леви, я убью тебя сама. Леви смотрел на неё. Не отрываясь. — Я понял. — Ты ничего не понял! — выдохнула она, в глазах блеснули слёзы. — Ты не знаешь, на что он способен! Если узнает, что ты для меня ... Она осеклась. Резко. Испуганно. Словно проговорилась о самом страшном. Леви шагнул ещё ближе. Теперь их разделяла только тонкая ткань одежды. Он чувствовал жар её тела, видел, как дрожат её губы, как бьется жилка на виске. — Что я для тебя? — спросил он тихо. Не отпуская. Киссада смотрела на него. Растерянно, обреченно. В её глазах плескался ужас. Не перед ним — перед собой. Перед тем, что она сейчас чуть не сказала. Перед тем, что чувствовала, но не могла признать даже себе, в самых тёмных уголках своей души. — Ничего, — выдохнула она. — Ты для меня ничего, капитан. Ничего. Она оттолкнула его. Сильно, со всей злостью на себя. Леви отшатнулся, едва удержавшись на ногах. Смотрел, как она лихорадочно натягивает капюшон, как дрожат её непослушные пальцы. — Не ищи меня больше, — сказала она глухо, из-под ткани. — Не рискуй своими людьми. Не гоняйся за Рейденом. Живи своей жизнью. — А если я не могу? — спросил Леви. Она замерла. — Не глупи, капитан. Ты не знаешь меня совсем. Видел-то один раз! — Мне хватило. Тишина. Густая, тягучая, как смола. Киссада стояла, вцепившись в капюшон побелевшими пальцами, и смотрела на него из-под ткани. Леви видел только её глаза. Огромные, зеленые, полные такой боли, что у него самого сердце разрывалось на части. И она взлетела. Рванула вверх, в спасительную темноту неба, растворилась в ней, оставив его одного. Леви не пытался её догнать. Он стоял под деревом, задрав голову к тёмному, равнодушному небу, и чувствовал, как внутри, в самой груди, там, где только что выла ледяная пустота, разливается что-то тёплое, живое, отчаянное. Боль. Надежда. Имя. Киссада.