Взрослеть на потеху публике

      Вы не знаете, когда это произойдёт.       Вы сидите в кухне и слышите за стеной грохот. Утром, когда вы заскочили к соседке вернуть несколько сотен, стало ясно, что случилось что-то важное.       Как понять, что «важное» — уже случается? Что делать, если я не хочу брать трубку, даже если, блять, это важно?       Я вваливаюсь в ванную и бросаю телефон с воспроизведенными аудио-сообщениями на стиральную машину. Диск, на который я весь вечер выгружал файлы с компьютера, с тех пор не попадался мне на глаза. Где он?       — Слышал, тебя уволили. Родители беспокоятся, как ты там.       «ПИ-И-ИП».       Диск лежал в тамбуре, на трильяже. Как только я нашёл его, я перестал смотреть куда-либо ещё.       — Знаю, ты не любишь разговоры, но почему бы не побыть нормальной семьей? Перезвони мне.       «ПИ-И-ИП».       — Ты что-то хочешь доказать, причина в этом? Я думал, ты вырос. Перестань строить из себя ненормального.       «ПИ-И-ИП».       Кран разбрызгивает воду на штаны. Она мутная, потому что на днях засорился водопровод, и мне сразу хочется бросить трико в стирку. Но если честно, я не переодевал его несколько недель.       Я бросаю взгляд отражению и сплёвываю пасту.       Может, он прав. Я выглядел нормально и вести себя должен был так же. Я всматриваюсь и оттягиваю веко. Вчера пришлось выкрутить одну из лампочек в ванной, поэтому кажется, будто глаза потемнели.       — Ты бросил универ. Бросил работу. Чтобы что? Спустя пять лет вернуться к учёбе? Что ты задумал? На что ты будешь жить?       Я вытираюсь полотенцем, выхожу и прикрываю спиной дверь, зная, что придётся вернуться, чтобы закрыть кран. Приглушенный голос брата гудит в ванной. С противоположного конца коридора, который родители организовали под молитвенный угол, на меня смотрит статуя золотого Будды.       — Я устрою тебя в одно место. Оставлю номер. Хотя бы им перезвони.       «ПИ-И-ИП».       Я враждебно смотрю на сдвинутые брови Будды. Лучше бы они и эту дрянь с собой забрали.       Телефон молчит. Кажется, кончилось.       Я выключаю свет, отрываюсь от стены и прижимаю дверь. Трещат наличники.       Чтож, теперь точно закрыта.       Я бреду в кухню, где под раковиной ещё бежит стрелка счётчика; подбираю пакеты с мусором — те из них, которые сильнее всех воняют, и выношу в тамбур. Стаскиваю с крючка ветровку, сую диск запазуху. В чувствах срываю с зеркала все мамины стикеры с напоминаниями времени приёма таблеток и дозировками и рассовываю по карманам.       Я даже не помню о коврике с маминым любимым восточным орнаментом. Он всю жизнь путался под ногами. Я запинаюсь и вылетаю в подъезд, на бетонный пол.       Хлопок был звонкий, словно сорвалась крышка с шампанского. Я хватаюсь за грудь и нащупываю плоскую коробку диска. Цел.       От удара всё гудело и плыло, пока не сфокусировалось на зелёной, капающей трубе, выросшей перед моим носом.       «Вот она ты, дрянь» — подумал я.       Сверху стучат ключи. Вспешке я поднимаюсь, стряхиваю над лестницей коврик и сворачиваю, чтобы выбросить по пути. Нужно было сделать это ещё в восемнадцатый день рождения. Много чего нужно было сделать. В том числе — сбежать, наконец, из этого проклятого дома.

***

      В тот день я вернулся со школы рано. Бросил рюкзак в прихожей, набил карманы крекерами, включил компьютер, чтобы шумел из комнаты, и закрыл дверь. Ключи оставил на щитке. Когда я уже выбежал на крыльцо, меня запалила соседка: молодая мамаша, которая общалась с семьёй.       Она курила под подъездом с коляской. Худая, белая, с чёрным сальным пучком волос на затылке. И хотя внешне походила на киргизку, звали её очень просто — Татьяна.       — Эй ты!       Татьяна схватила меня за локоть и дёрнула к себе, но из-за маленького веса только нитки на рукаве распустила. Как меня зовут, она вспоминала через раз. Я поморщился от сигаретного дыма, клубящегося у неё во рту, и потянулся в сторону.       Татьяна знала, что меня часто закрывают дома в наказание. Не могла унять придурков, которые толкали её на лестницах, но донимала меня. И если случалось так, что ловила на улице, шла к отцу.       — Ты не должен быть дома?       Мы посмотрели друг на друга злобными глазами.       Пока она искала в телефоне контакты родителей, я заприметил красную полосу гаражей за забором. Коляска рядом затряслась. Маленькая Настя пинала подножку.       — Ла… — Настя смотрела на меня и очень старалась. — Ла-а… Ла!       Она снова пнула подножку и взвизгнула.       — Тише, — сказала Татьяна, приложила к уху телефон и, не выпуская рукав, повернулась во дворы.       Я долго не думал; взялся за ручки коляски и развернул её к себе. Настя засмеялась и задрыгала ногами, преданно глядя в глаза. Неужели дети на всех так смотрят? Я ущипнул ногтями настину маленькую руку.       Настя завизжала. Татьяна кинулась к коляске и отпустила рукав.       Я дернулся в сторону, махнул через забор и на скользких сапогах съехал по густой грязи с холма.       — Придурковатый! — донеслось вдогонку.       Засыпанная щебнем дорога захрустела под тонкой подошвой летней обуви. Крупные капли залязгали по крышам, попадали на размякший песок. Я скрылся под капюшоном и ускорил шаг.       Воспоминания о школьных годах перемешались и первым явили Мишу Давлатова. Это был парень из параллели, в чью группу я напросился играть в футбол.       Он красный от злости, швыряет в мою сторону мяч.       — У нас тормоз на воротах!       Одноклассница Соня, которую я встретил на лестнице, красная, с растрёпанными бантами, плачет и скоблит мельной тряпкой подоконник. Я с холодным сочувствуем читаю нацарапанные ручкой слова:       «Лань Чжань любит Соню Карпову».       — Скажи, А-Чжань, дети в школе дружат с тобой?       Я упрямо молчу, раскладывая ручки по стаканам.       — Обещай мне, что ни с кем не будешь обсуждать финансовое положение родителей.       — Ты всё сказала?       — Да.       — Тогда давай больше не будем говорить о финансовом положении. Никогда.       — Давай, — зло ответила мама. — С вами, юноша, вообще трудно о чем-либо разговаривать.       Сколько не вспоминай, я всем не нравился с первого взгляда. Дело было в странном поведении? Но что считать странным? Как дать оценку, если даже моё воображение извращает то, как я себя вижу, пришивает заплатки там, где ему захочется?       Дождь с ветром усилились, когда поблизости не было подъездных крыш. Он вымочил меня до последней нитки. Я не видел, куда иду, и шёл на запах выхлопных газов и канализации, пока не забрел на трамвайную остановку.       И я не о сегодняшних остановках, а об остановках тех лет, в которых я жил — проложенных на пустыре, убогих, которые легко было перепутать с ограждением для мусорных баков.       Отличить её можно было по двум парам рельс, перечеркивающим балласт.       Я вбежал на неё и укрылся за бетонной стеной. Сел на скамью, выгреб из карманов взмокшие крекеры и, наслаждаясь сухостью, принялся колупать краску под досками.       Подозрительный свёрток упал мне в руку. Я опустил голову. Без букв, без этикеток. Он выглядел, как завёрнутая в фольгу конфета.       Я потянул за край, и бумажка с хрустом развернулась. «50.571638, 136.978976». Я спрятал ее в кулак и оглянулся вокруг. Наркотики в нашем городе не такая редкая находка.       Загудело почти в то же время где-то в отдалении. Я встал, сунул руку со свёртком в карман и вышел на край платформы.       Когда, помимо гула, я смог различить стук колёс, что-то внутри затрепетало. Я уставился на приближающийся трамвай. Он подъехал и заскрипел, как огромное, ржавое ведро. По металлическому корпусу тянулась оранжевая реклама шипучек. Я сделал несколько шагов назад.       Дверь c хлопком открылась. Над входом затрещала красная лампочка.       «Роддом — Поликлиника — Рынок».       Охрана там особо не следила, об этом мне рассказал мой друг — Вадим, который не раз дурил работников общественного транспорта, и в этом деле был поднатаскан.       Из трамвая выскочил мужчина, и, ещё не ступив на бетонную платформу, сунул в зубы сигарету. Другой. Особый вид желатина. В России ходят с такими лицами, будто у каждого во рту оранжевая шипучка.       Я вынул руку из кармана, бросил свёрток в канализацию у путей и занырнул в вагон.       Под ногами затрясло, забрезжал свет. В стороны протянулись белые, стерильные стены и прямые ряды пустых мест. Я сразу посмотрел в конец вагона, где намеривался прятаться, когда трамвай отправиться в депо.       Я был насквозь мокрый. Старуха, которая сидела как тень возле входа, недовольно посмотрела на меня, когда вода стекла с локтей прямо в её белый пакет. Дед в морщинистой дублёнке тоже повернулся, а следом и высокий парень, который стоял у поручней. Я замер, когда его раскосые глаза остановились на мне.       Встреча с кем-то, кто не кривит ртом, стала неожиданностью. Я и сам принял его за чужака и в ответ на любопытный взгляд нахмурился.       — Вы оплачиваете?       Из коридора выкатилась женщина. Она положила руку на сумку, выпятила живот и заставила отступить к дверям. Потянуло кислятиной, будто из старого, мокрого ботинка. Я нащупал в кармане мелочь. Старуха вдруг снова покосилась на меня.       — Проезд оплачиваем, — уже потребовала кондуктор.       Монета упала обратно в карман, и я растерянно подобрал её пальцем. Она была горячей и мокрой. Как оказалось, остальные были такими же.       — Молодой человек!       Я обвёл взглядом вагон. Чёрные, раскосые глаза ещё смотрели на меня.       Я так и не вынул руки из карманов — развернулся и шагнул наружу.       На улице лучше.       Бетон под ногами не трясётся, люди на улицах друг на друга не смотрят. Трамвай стоял, подогнув дверь, словно раненную лапу. Мне хотелось, чтобы он убрался прямо сейчас. Чтобы люди не выглядывали в окна, не искали меня глазами. Не всматривались. Не думали, кто я.       Я знал, что не сразу сяду в трамвай. Что мне нужен будет третий или седьмой, чтобы я, наконец, устроился. И я хотел, чтобы все эти семь трамваев куда-нибудь делись.       Свет красной лампочки заслонился. На плечи опустилась ветровка; слабый запах пива перебил канализационную вонь. Когда я поднял голову, раскосые глаза смотрели на меня.       В эту минуту меня нашли.       Издалека кричала мать. И всё-таки дура-соседка увязалась. Зачем она за мной таскается я не знал, но даже в этом подозревал родителей.       Мама подлетела, схватила меня и враждебно посмотрела на незнакомца.       Тот улыбнулся ей:       — Он вроде взрослый.       — До свидания! — бросила она и утянула меня в сторону. — Ты с кем водишься? С ума сошёл?       Парень прошёл к остановке и сел на скамью.       Когда мама, не выпуская из рук капюшон моей новый ветровки, почти доволокла меня до дома, навстречу вышли одноклассники. Я пересёкся с ними взглядом и опустил голову.       «Привет» — сказали мы тихо друг другу. Девочки в нашем классе были добрыми. Но Давлатов, который шёл за их спинами, прошептал:       — Мамкин выблядок…

***

             — Что за рвань на тебе?       Мама плотно закрыла дверь с кожаной обивкой, которая подавляла любые звуки, и схватилась за ремень. На такой случай он висел на крючке в коридоре.       Торт, который стоял на столе в кухне, ещё не успели вскрыть. Рядом лежали запакованные свечи, тут же на стуле бросили пакеты с подарками и продукты к праздничному ужину.       Теперь мне двадцать четыре. Перевоспитать меня не вышло, хотя семейный психолог — мамина подруга — обещала, что мой характер этому легко подаётся. «Я всё разрушаю», — думал я в самые максималисткие годы своего юношества. С годами стало понятно, что я не главный герой своей жизни. Я не тикающий механизм, который можно разминировать; я — то, что горит после взрыва, и если вовремя не окатить водой, то ещё и воняет.

Глава 1

1

      Я пропускаю лестничный пролёт, простуженно здороваясь с соседкой, и, навалившись на дверь, оказываюсь на улице. По подъездной крыше барабанит.       Я плотнее запахиваюсь в прохудившуюся ветровку. Рядом трепыхается объявление: «МГНОВЕННЫЙ кайф: @…»       Сорвав листовку, я заныриваю под дождь и по кромке бордюра обступаю лужу, набежавшую вчера из канализации. Я, не поднимая голову, переставляю одну за другой ноги, обутые в летние кроссовки.       За шесть лет ничего не изменилось. Ни во мне, ни в отношении ко мне других.       «Уличная интеллигенция» — отшучивался отец, когда по-детству ещё нужно было выгораживать перед учителями и соседями. Я часто слышал от него, что я неплохой парень. Он говорил, что мне не хватает соуса. Вряд ли сальсы. Скорее хотел от меня больше характера. Такого у меня никогда не было.       Надо признаться, что по отношению к родителям я поступил бессовестно. Надежд и амбиций по поводу меня у них было достаточно, если не сказать иначе.       Выбрасываю в мусорный бак коврик и забегаю в придорожный киоск за хот-догом. Магистраль визжит от проносящихся машин.       Мне вдруг подумалось: вдруг я его забыл? Хватаюсь за карманы и нащупываю на груди плоскую коробку. На месте. Слава богу…       — Товарищ Лань Чжань?       Я оборачиваюсь.       Позади стоит Анатолий Николаевич, с тусклыми навыкате глазами и шапкой на лбу. Арендодатель, с которым я не виделся больше месяца.       — Так это ты. Долго же ты бегал, парень.       Он потрясывается и крутит перед собой тростью с набалдашником. Год назад я продал квартиру, которую мне оставили родители, теперь — снимал её у Анатолия Николаевича.       Мне нечего сказать, поэтому я просто слушаю.       — У тебя неуплата за два месяца, а трубки не берёшь. Я уж думал, как бы ты мою квартиру не обнёс и не смотался по-быстрому. Как хорошо, что я тебя поймал!       — Сейчас нет денег, — честно отвечаю я.       — Я уже подписал бумаги в участке. Не бери на свой счёт. Знаешь же, я человек недоверчивый и не люблю разбираться во всем самостоятельно. Я мало что понимаю в этом.       — Ясно.       — Слышал, ты восстановился в универе? Надеюсь, не создам проблем?       — Всё хорошо.       — Ты бы… хоть трубки брал. Знаешь, не люблю в чужое логово вламываться без звонка, а мало ли — не ушёл. Мало ли чем там занимаешься?       — Я понял, дядь Толь.       — Ты только это, свои вещи-то вывези завтра. Мне квартира нужна. Ты вот… встал, ничего не говоришь, а я и не знаю, удобно тебе будет съехать? Есть ли куда пойти? Чтож молчишь-то?       Я пожимаю плечами.       — Удобно.       — Замечательно, — он хлопает меня по спине.       — Я могу заселиться обратно, когда найду деньги?       — Э-эх, — хрипит он и упирается тростью в раскуроченный бордюр. — Ты славный парень… — голос старика становится тише и после превращается в бормотание. — …Я приду утром. Оставь ключи под ковриком.       Я прощаюсь с Анатолием Николаевичем, и навстречу, из пятен огней, выходит человек в дублёнке и с портфелем под мышкой; поправляет задранную ветром лапку зонта и удивленно на меня смотрит. Пройдя, оборачивается. Я жду, пока он скроется, и откусываю сырой хот дог.       Возможно, он видел моё лицо в новостях? Или в газете? Неважно. Он скорее подумает, что ему показалось, чем решит, что случилось что-то важное.       Раздаётся топот лап. Я не планирую обернуться и убедиться в этом. Вместо этого я перепрыгиваю лужу, потому что останавливаться я тоже не планирую. Как минимум, из-за высокого шанса огромной бездомной псины у меня за спиной.       Топот уже совсем близко, я, наплевав на всё, делаю шаг в лужу и вижу, как по кромке тротуара меня обгоняет шпиц. Он трясёт грязным хвостом и бросается к первой перевёрнутой коробке. Сует морду под отсыревший край и высовывает. Скулит и бежит дальше, волоча зелёный поводок.       Дождь с ветром скрипят на куртке и толкают в спину. Я догоняю собаку, распрямляю хот дог и бросаю ей надкусанную сосиску. Чёрт знает, что едят эти мыши. Шпиц Люси умер от болезни почек, наверное, потому что сидел на одних сосисках.       Шпиц исчезает в траве. Слышно только его чавканье.       Интересно, а что там с моими почками?       На кольцевой вертятся зелёные огни трамваев. На противоположной стороне улицы бьёт фонтан. Он тут не так давно, и местечко последнее время оживленное.       Красные огни светят в лицо. Светофор догорает последние секунды, толпа выныривает из телефонов, убирает ото рта бутылки и движется навстречу.       Зонтики. Сумки. Столкновения, неловкие шаги вправо-влево. И как бы не наступить никому на ногу. Я сжимаю мелочь в карманах ветровки. Басы гудят под ногами, когда я пробегаю окна ночного клуба. Я прижимаю шею, глядя вперёд, в бездушный переулок.       В очередном дворе я открываю телефон и нескладно намекаю на встречу. На глаза попадаются сообщения, отправленные в другие дни. Знаю, промолчишь и на эти.       Чем глубже я продираюсь, тем чаще на торцах появляется трафаретная реклама наркотиков. «МЕФ и ГАШ» — гласят объявления и обещают низкую цену. Панельные дома жмутся друг к другу, как стянутые проводами в бантик. Я нахожу у этих линий много сходств с шелковыми нитями, может быть, знаешь, которыми зашивают раны. Я зашил себя в улицы этого города, рядом с воспоминаниями о том, как ты поселился в доме напротив.

2

      Я замираю у табачной и даю отдых глазам. Последний трамвай отгремел, и на длинной полночной улице все смолкло. Только настольная лампа в киоске по-прежнему горит. Кассирша сидит уже в пальто и шляпке — закроет стеллаж роллетами и уйдет домой, спать.       — Здравствуйте. Регал, пожалуйста.       Свет из квартирных окон желтеет на кособокой тропинке. Кажется, она вообще никуда не ведёт. Провод, который тянется через голову к торцу дома, качается от ветра, и на розовых, перекрученных шнурках прыгают кроссовки. Я не смотрю на время, но часы тикают где-то в районе груди.       — Сигареты «Регал» сорок рублей.       Большая капля падает на губу. На нос. Улица наполняется шумом. Я осматриваюсь в поисках укрытия, дождь тугой струёй бежит за шиворот. Кассирша протягивает в окошко пачку сигарет, я расплачиваюсь и бегу вперёд.       Слабый свет подъездного фонаря пробивается сквозь стену воды и подсвечивает крыльцо кирпичного дома. Новый порыв ветра толкает в его сторону. Я прижимаю ветровку ближе к телу, чтобы не трепалась, и забегаю под козырёк. На дверях знакомое граффити. Политкорректно. «Фея».       На втором этаже свет из зашторенного окошка с геранью: стоило в него посмотреть, тут же в нос ударил Беломорканал. Я заныриваю обратно под козырёк, и из груди со свистом вырывается пар. Около уха хрустит шелуха рекламного папье-маше; язык подсушивает песочный воздух старой, проржавелой улицы.       Я помню эти папиросы слишком хорошо. Курить после них потом долго не хочется.              Над светлым окошком — твоё, тёмное и зарешёченное, с деревянными рамами. Капли дождя бьются в него, словно рой мух, собираются на карнизе и со звуком камней обрушиваются на нижние этажи.       Я стоял под этим окном вечерами, после школы. Подслушивал разговоры, которые с дымом и кислым запахом алкоголя спускались из форточек и просиженных подоконников твоей квартиры.       С тех лет все выросли, девчонки поменяли юбки на коляски, у одного меня всё та же кислая физиономия. Родители думают, что «благоразумие», «стабильность», «уравновешанность» — это про меня. А про меня только твои шутки, какой я скучный.       Внезапная вспышка освещает лицо в окне, к которому тянется папироса, и тухнет. Карман вибрирует, и я сую за телефоном взмокшую ладонь.       «Давай увидимся».       «Я дома».       Судорога сдавливает локоть, и телефон выскальзывает из сжатых пальцев в лужу. Я кидаюсь за ним. Между кнопками скапливаются песок и камни и забиваются под ногти. Я вытираю телефон насухо, пробую снова и — ничего. Сдох.       Я звоню в домофон, жду около пяти гудков, потому что сперва ты выглянешь в окно. Домофон крякает. «ГОВОРИТЕ» — светятся красные буквы на мониторе. На том конце провода ни звучит ни слова. Раздаётся писк, и я вбегаю в подъезд.       Аварийный дом, уже много лет несущий свои балконы, встречает густо расписанными стенами. Я дёргаю дверь громоздского лифта. Та со скрежетом подаётся. Раньше мы с отцом помогали смазывать эти петли. Без нас снова всё пришло в запустение.       Я заглядываю в пустую шахту. Давно его сняли?       Видать, ржавый лязг кабины надоел людям. Никто не обслуживал его. Никому не был нужен ни этот лифт, ни его кованные двери, ни история.       Когда я забегаю на лестницу, ветровка цепляется за вбитый в стену гвоздь. Гулом разносится треск. Что за придурок это сделал? Я в спешке высвобождаю накрутившуюся ткань, хватаюсь за перилла и вбегаю на третий этаж.       Я пропускаю последнюю ступень и ухаясь на корточки отдышаться. Обтираю об куртку руку, на которую что-то налипло, и попадаю пальцами в дырку в месте, которым угодил на гвоздь.       Рядом, в пролёте бьёт от ветра пустая створка.       Стёкла здесь не остаются целыми долго. В голых, сквозящих окнах подъезда мерцает разлиновоное радиосетью небо.       «Ордер на выселение» — гласит бумажка на двери.       У тебя поразительный дар обходиться без денег. С сотней рублей в кармане, которые ты неизбежно тратишь на пиво. Окружающие сами несут деньги, чтобы наблюдать за тобой, как за хомяком в лабиринте.       И есть одна фраза, которая тебе нравится. Эдакий припев. «И что?».       Нет ничего привлекательного в том, чтобы, как ты, учить матерным словам детей из детсада под моим домом, там же оставлять бутылки из-под Марти Рэя, запах сигарет перебивать леденцами и жаловаться, что от трещин на Чупа-Чупсе болит язык.       Но вот почему я думаю, зло популярно: у тебя может быть кто-то с безумным планом, который никогда не сработает — но ты будешь с ним общаться, потому что другие не будоражат кровь.       Щелкают магнитные запоры. Дверь отодвигается, скрипя петлями, и на лестничной клетке появляешься ты; в футболке и шортах, держа руку на дверной ручке.       Тухленький шлейф мусоропровода перебивает запах перегара, который тащится из квартиры.       — Привет, — говорю я.       Ты щуришься от мерцающего света, уводишь дверь за спину и озираешься по сторонам.       — Я отправил сообщение минуту назад.       — Был неподалёку.       Дверная ручка за твоей спиной мелко дрожит и перебивает треск лампы на этаже выше. Разговор не клеится. У нас так часто. Молчать — это то, что у меня с детства хорошо получается.       — Сообщение было неожиданным? Устал после учёбы?       Я даже не знаю, что искать на твоём лице. С чего вдруг мы видимся сегодня? Последние месяцы ты не брал трубки, не появлялся в онлайне. Тебя не увидеть в окнах, по вечерам даже свет не зажигаешь.       — Нет.       С улицы слышно, как ползёт во дворах машина.       Ты встаёшь спиной ко мне, поджимаешь локти, и из-за плеча тянется дым. Встряхиваешь руку со спичкой, она падает на ступеньки и катится вниз.       — Так у тебя ничего не случилось? — спрашиваю я.       Ты разворачиваешься полубоком, так, чтобы видеть меня и окно, где на обломке стекла трепыхается аптечный пакет; набираешь полный рот дыма и задерживаешь в щеках.       — Только не пытайся ничего придумать. Нам что, нужен повод увидеться?       — С днём рождения, Лань Чжань, — дым хлопьями срывается со рта.       Я замираю, а ты гуляешь глазами вниз по ступенькам лестничного пролёта. Наверное, думаешь, нелепо — забывать о нём третий год подряд?       — Спасибо.       Получается, мне больше не двадцать четыре. Как и тебе — давно не двадцать пять.

3

      Ветровка висит на батарее, распятая, как беглый раб; образовшаяся под ней лужа стучит.       Я сижу на лестнице. Ты свешиваешь сигарету в углу рта. Я не встречал человека, который бы столько курил.       — И что? Они отдали тебе квартиру?       — Переехали в новую, — говорю я.       — Детям не всегда достаётся лучшее, не так ли?       — …Она неплохая.       — За тридцать лет, наверное, ещё новенькая, скажешь? Особенно водоканал. Ты видел, что у тебя под подъездом?       Я зарываюсь носом в воротник. При тебе о благодарности лучше не заикаться. Ты крутишь в руке спичечный коробок, он гремит и вдруг смолкает.       — Так ты теперь один живёшь?       — Хочешь прийти?       Жмёшь плечами и снова крутишь коробок.       — Не сейчас.       Я вслушиваюсь в отдалённый телевизионный гул в одной из квартир. «Сейчас среда, двадцать три — пятьдесят, и наш корреспондент находится… ” — говорит диктор новостной сводки. «Двадцать три — пятьдесят» ещё не так поздно.       В этой тревоге я несколько дней тупел, сдавался мыслям и боялся встречи с тобой. Репетировал, репетировал, репетировал…       Я неволей улыбнулся. И в самом деле, так старался… Улыбку я почувствовал, только когда кожа под носом натянулась, как тугая резина. Твой брезгливый взгляд застыл на моём лице. Я повыше задрал воротник.       — Ты что-то собираешься делать со шрамом?       — Он мне… наверное, нравится.       — Мне — нет.       Жаль, что ничего с ним сделать в общем-то нельзя.       Внизу кто-то возится и стучит по бетонным ступеням железкой. Мы успеваем переглянуться и по-юношеской, старой привычке спрятать окурки под подошвы.       Над лестничным пролётом появляется норковая шапка. Дед с тростью и рыболовной сумкой останавливается между вторым и третьим этажом.       — Курите, малышня, а! Курите, черти! — смеётся он и тащится к нам. — Видел я всё.       Я натягиваю кепку ниже. Ты, не стесняясь, припадаешь к сигарете снова. У тебя холодные, тёмные глаза, про которые говорят, что они как две дырки — пустые.       Железный наконечник трости стучит о бетонные ступени и задевает металичесскую решётку перилл. Мы молча пережидаем. Старик кряхтит, и с каждой секундой меняется твоё лицо.       — Нельзя потише?       Дед останавливается и смотрит на нас.       — Простите, детки, но тише я не могу. Я уж стар… Это, знаете ли, отнимает много сил.       — Тратьте свои силы в другом месте. И вонючие сумки в тамбуре оставлять нельзя. Весь этаж рыбой завонялся.       Дверные петли загудели, в спину рванул поток воздуха. «БАМ!»       Ты даже не обернулся на хлопок. Несмотря на длинные, пушистые волосы, за которыми ничего не видно, маленькие незаметные рога там имеются.       — У стариков слабые нервы… Будь добрее, — на меня ты тоже не смотришь. — Ты действительно позвал меня, чтобы поздравить?       — Человек, который должен был прийти сегодня… — морщина пролегла между бровями, но ты махнул рукой, и тлеющий огонёк очертил в воздухе ровную, грубую линию. — Не пришёл он в общем. Иначе бы обошёлся сообщением.       Сейчас, когда моя жизнь похожа на герметичную упаковку, твоя ложь даже улыбает.       — Спасибо за честность.       Я опускаю голову ниже в воротник и сильнее натягиваю кепку. Ты подсаживаешься рядом и даёшь прикурить.       Ты знаешь, как я ненавижу сигареты, но позволяешь придуриваться дальше. Равнодушно смотришь в пролёт, на дверь соседа и рассасываешь фильтр. Я мусолю сигарету в ожидании, когда она дотлеет сама. Неужели высматриваешь рыболовную сумку в тамбуре? Сколько помню, ты всегда был инициатором конфликтов. Кажется, будто мы выросли и изменились, а многие вещи — остались прежними.       Ты добрался до ширинки.       Я толкаю тебя. Ты отстраняешься, всматриваясь в лицо.       — Как хочешь, — тушишь сигарету о холодные ступеньки. — Хотел поздравить.       Забираешь мою, чтобы докурить и её; потом бросаешь к первой скуренной.       — Не унижайся.       Взгляд затравленно метнулся. Поджимаешь губы, в конце концов, я понимаю, что ты просто злишься.       — Какое тебе вдруг дело? С чего ты взял, что я унижаюсь?       Грудной голос эхом проходится по подъездным стенам. Ты бросаешь бычок и приминаешь кроссовком.       Вчера мне сказали, что у меня Аутизм, или расстройство аутистического спектра. Ты об этом наверняка давно догадывался, а я только пытаюсь это принять. Заболел и, наверное, немного подустал.       Ты прикуриваешь очередную сигарету, и я выбиваю ее из рук вместе с коробком. На ступеньках стучат просыпавшиеся спички.       Ты к этим психам привык. Больше они в тебе не отзываются. Не меняясь в лице, ты поджигаешь окурок из собравшейся под ногами кучи. Я беспомощно наблюдаю, как между пожелтевшими ногтями раскуривается бычок, и твой колючий, непримиримый взгляд прожигает во мне что-то. Что-то, что он жжёг всё эти годы, что-то, отчего почти ничего не осталось.       Мы сидим молча и дальше. Ты думаешь, а я просто не знаю, о чем говорить. Я уже привык к звуку шуршащих труб в твоём подъезде, потому что редко слышал здесь что-то, кроме него. В основном потому что ты ничем не делишься. А другая причина, наверное, мой аутизм.       — Мне нужен твой DVD.       Ты смотришь на меня, будто не привык, что напрошусь. Заторможенно киваешь.       Твоя квартира — двушка с советской стиральной машинкой, которая занимает весь коридор и выглядит, как зелёное ведро с колпаком. Ты пугал, что рук из неё целыми не вытащить, запах стоял всё время мыльный. Больше ты так не говоришь. Наверное, потому что я вырос. Ты сложил на неё коробки с кассетами, старые джинсы, разобранную полку с серванта, и я не помню, когда последний раз она бухтела.       В кухне, над столом трещит жёлтая лампа. Такого же жёлтого холодильника нет. Стена на его месте голая, бетонная.       В два шага преодолеваешь комнату и собираешь со скатерти бычки в пустую сигаретную пачку. Я сажусь на низкую табуретку. С окна, заклееного газетами и куском фанеры, поддувает.       Сидеть с тобой тут — все равно что прятаться на чердаке. Кухня — всё, что осталось от бетонных дворов, покатых крыш и поросшего вагона на отшибе города. Раньше чердак был больше. Я хочу, чтобы было как раньше.       Ты ставишь на стол DVD и садишься напротив. Пустая кухня наполнена шумом дождя и стучащего карниза. Вместо чая у нас будет мытая пепельница, я так думаю? Вытаскиваешь из-под стола мятую пачку Беломорканал и красную пластиковую зажигалку.       — Хорошо спишь, Лань Чжань? А то вид у тебя усталый.