Взрослеть на потеху публике

1

      Первый раз я услышал о тебе от знакомых. Это твои окна вторую неделю не давали высыпаться перед учебой.       «Китаёза» — объясняли тем, кто тебя ещё не знал. Иногда они говорили это с оглядкой на меня. Для всех это был некий маркер.       Твоё настоящее имя подменили простым «Саня». Нечто подобное почти произошло со мной. Наверное, «Лань Чжань» закрепилось только потому, что я не отзывался ни на какие другие варианты моего имени, которые могли бы облегчить другим жизнь.       Когда в мае, перед школой я заходил за другом, мне пришлось раз побывать в твоём подъезде. Родители запретили даже гулять у тебя во дворе.       Вадим сбежал по лестнице. Под подошвой захрустело стекло. Ну и повезло же с соседями. Я действительно не был в восторге, но смотрел вверх лестничной клетки, думая, что может быть ты появишься там, и я смогу увидеть тебя хотя бы краем глаза. Со жгутом на плече и уродливым, осунувшимся лицом, как описывала мама.       Вадим навалился с последней ступени и взволнованно прошептал:       — Интересно, там есть какой-нибудь дресс-код? — он стал громко смеяться. — Да хотя… туда нас с тобой не пустят. Особенно с тобой. Тебе-то только в учительской рады.       Я кивнул.       — Ладно, идём. Пока Зинаида Трофимовна родичам твоим не позвонила.       До лета оставалась пара недель, и единственное, что волновало меня тогда — это переход в выпускной класс. Я уже оставался на второй год до этого. Так что в то время ты меня даже бесил.       О тебе я вспомнил только в августе, после встречи в трамвае, когда ты отдал ветровку с нашивками, среди которых я запомнил слова «Shoot To Thrill» на рукаве; и когда после этого мы встретились в магазине, на углу моего дома.       Ты стоял позади меня в очереди на кассу, пока я судорожно искал мелочь в карманах, чтобы скорее расплатиться и убежать.       — Не хватает, — кассирша запустила ленту, и очередь, нагрузившая её до краёв, упёрлась мне в спину.       Пришлось встать у самого края кассы.       — Отменяю? — громко вздохнула кассирша.       — Сколько не хватает? — ты высунулся из толпы.       Ты расплатился и незаметно подвинул пиво с чипсами впереди старушки, которая занимала очередь за мной. Я обреченно развернулся.       — Не хочешь вернуть её?       И уже принялся стягивать рукав.       — Я давно купил новую, — улыбнулся он, и тут же его в спор увлекла стоявшая за мной пожилая женщина.       И тем же вечером, ещё толком не зная тебя, я лежал в постели и под ревущую магистраль думал об этой ветровке, трамвае и двух чёрных заколках, которые прыгали в волосах, когда мы вместе спускались с крыльца магазина. Я думал об этом несколько часов к ряду и о том, что говорили остальные. Меня страшно занимала мысль, какого это, быть тем, кто способен привлечь столько внимания?       Ветровка так и лежала под матрассом в моей комнате, потому что мама бы выкинула её, как только увидела. Наощупь я помнил её липкий воротник.       Иногда я вставал с постели, чтобы посмотреть на кирпичный фасад дома с бесчисленными балконами, похожими на птичьи клетки. От моего он отличался только тем, что в нём почти не горели окна. Это просто дом. С перебоями в электричестве, недобросовестными комунальщиками. Но он обычный. А я задерживал дыхание каждый раз.       Тропа от твоего дома ответляла одним концом к мерцающей аптеке, другим — к большой вывеске «ТАБАК». Только красный, двухметровый плакат высокой женщины хорошо было видно на стене того киоска.       Ничего примечательного. Но если оглядеться — мой дом и моя комната ещё непримечательнее. Злосчастный стол с тетрадями, рюкзак и полки. Я не мог портить обои плакатами, не говоря уже о том, чтобы пришить что-то на одежду. Я уверен, что во дворе нашего дома не висит двухметровых женщин, что нет Табачной. Полки у меня всегда были забиты канцелярщиной и книгами, которые нравились отцу и должны были типа нравиться мне, и статуэтками фениксов, и символами удачи…       Это полный отстой.       И если в тот день, когда я стоял в своей комнате и разглядывал тюльпаны на обоях, я ещё надеялся на что-то, то после очередной ссоры из-за оценок, я убедился: надеяться — это слишком долго.       Улицу я знал, как любой ближайший двор: узкая, с битыми тротуарами и сильно клонилась в сторону. Никогда, пробегая широкие дворы новостроек, мне не хотелось задержаться там подольше.       Но если до сегодняшнего дня она отпугивала лишь историями, которые сочиняли родители, и своей обветшалостью, то теперь, глядя на ржавые прутья оконных решёток; вандализм; заклееные бумагой, трепыхающиеся двери: «ПОМОЩЬ НАРКОЗАВИСИМЫМ», я действительно поверил в то, что слышал всё детство. Я шёл деревянными шагами, прикрывая ладонью Микки Мауса на единственных джинсах, что у меня были, и оглядывался.       Частично закрытые стеллажи киосков смотрели на пустую улицу. Рядом не было никого: ни мужчин, ни детей, кто хотел бы купить сигареты. Взгляд метался, как теннисный мяч, брошенный между узкими стенами.       Пожарная лестница, будто обугленная, приделанная сбоку дома, как дополнительная подпора там, где бутафорские колонны не справлялись, и уже само здание кренилось к земле своими тонкими балконами.       Я поднял голову. Тут же перед подъездом, под оживленными окнами третьего этажа, стояли двое людей.       Парень, одетый в драповое пальто, держал руки сложенными в под мышках. Блондинка разговаривала с ним шёпотом и куталась в пушистую шубу, слегка оживляемую ветром.       Я прошёл мимо и остановился у покошенного ограждения клумбы, рядом с урной, будто мне было что выкинуть. Отсюда я всё ещё их не слышал, расстояние паршивое. Какой был шанс, что они из твоей квартиры? Я думал, что достаточно высокий. Я не сократил расстояние между нами и заговорил с того места, на котором стоял.       — Здравствуйте.       Они посмотрели на меня. Я вытащил мокрую руку из кармана и указал на окно третьего этажа.       — Вы из этой квартиры?       Блондинка подтолкнула парня ко мне и, сложив руки на груди, отвернулась. Полуоблетевшая сигарета подпалила мех на её шубе.       Кажется, я удачно вписался в их разборки.       — Мне друга забрать надо. Он напился, — сказал я, но что-то дёрнуло меня удариться в ещё большую ложь: — То есть, у него аллергия. Жуткая.       — Мы поняли, парень, — вздохнул незнакомец и, оглянувшись на свою подружку, шагнул к подъезду.       Он открыл ключом дверь, и девушка, которая до этого оставалась у тротуара, подлетела и нырнула в подъезд первая.       — Люська! — крикнул парень уносящейся по лестнице блондинке.       Я тише мыши занырнул следом и придержал за нами дверь. Чтобы не хлопнула. Я сам не знал, к чему так заморачивался. Если бы это был мой подъезд, я бы вбежал без оглядки на свой этаж и с хлопком подъездной двери уже разувался бы дома.       — Курица тупая… — прозвучал надо мной голос.       Плитка под ногами крошилась, и это было громко — как бить в блядские тарелки рядом с мышью, которая застряла в горящей стене. Я ощущал такую непоправимость произошедшего… Когда передо мной открылась железная дверь, я споткнулся о край ковра в прихожей.       Меня придержали за локоть.       — Аккуратнее, приятель.       Я растерянно шевельнулся. Блондинка уже была внутри и поправляла волосы у зеркала. Она повела плечами и скинула шубу, пахнущую пудрой.       — Повесь, пожалуйста, — обратилась она ко мне, игнорируя человека за мной.       Холодный мех коснулся локтей. Нет, она пахла чем-то ещё. Ацетоном.       — Не нужно, — сухой голос раздался над ухом, и парень забрал у меня вещи.       Первое, что я увидел, это девчонок, которые красились, рассевшись в центре комнаты с зеркальцами. Запах ацетона перебился алкоголем. Я остановился в тамбуре. В ванной на всю катушку молотил слив.       Я не замечал, что облокотился на куртки, валившиеся с крючков. Когда одна из них треснула, я дернулся и запнулся о груду обуви. От потемневших стелек, которые торчали наружу, поднялась вонь. Я смущенно присел и принялся расставлять обувь, как она стояла до меня.       На обувнице торчали выдохшиеся, полупустые бутылки из-под лимонада. Такие же валялись опрокинутыми на ковре в зале       Меня пугала мысль, что люди, которые меня заметят, подумают, что я ворую или вроде того.       Из колонок орало какое-то техно. Они хрипели так, будто просили их пристрелить. Ты в свои двадцать шесть выглядел как человек, который не в курсе, что взрослые ходят на работу. Ты на ходу тащил папиросу из пачки и пытался забросить пустую банку из-под пива в подвешенное к потолку ведро. Вода бежала с твоих длинных волос на ковёр.       Почему все эти люди не глумились над твоим внешним видом? Я был уверен, что со мной было бы всё иначе.       Громкий голос, донёсшийся из подъезда, заставил меня вскочить с кроссовками в руках и обернуться на дверь.       «Проваливай! Нет, это не в этой квартире!»       На крик обернулось несколько человек. Ты влетел бедром в распахнутую створку. Папироса упала на ковёр. Ты развернулся, и когда я увидел бегущие по стенам прищуренные глаза, вжался в прихожую тумбу, упиравшуюся мне под коленками.       Взгляд очертил грудную клетку поперёк, будто кто-то провёл по ребрам пальцем. Но ты не подошёл. Не спросил, кто я. Как здесь оказался. Как будто меня не было там: в том тесном тамбуре, заваленном куртками и обувью, спрятанного за рукавом чьей-то ветровки.       — Смотрю на тебя, и даже жалко становится.       Я обернулся. Очередная незнакомка прикрывала дверь; я выдавил из себя едва слышное:       — Здравствуйте.       Она подняла брови: яркие, рыжие и редкие, будто сожжённые краской или подпаленные спичкой. На её сапоге щёлкнуло больше десятка заклёпок.       — Я Катя, — ответила она и опустила кудрявую голову к заклёпкам на другом сапоге.       Вадим предупреждал, чтобы я не при каких обстоятельствах не общался с девчонками, которых бы звали «Катя».       Я пригнулся, чтобы положить в обувницу кроссовки, которые все это время держал в руках. Катя все ещё говорила со мной, хотя мне казалось, что она просто тяжело дышала.       — Проходи. Не стой.       Я неуверенно посмотрел на неё, ничего не отвечая. Она задрала голову и выглядела вспотевшей. И, кажется, была немного злой.       Катя разулась, бросила сапоги у двери с такой яростью, будто я уже сделал что-то не так, схватила меня горячей рукой и втащила в квартиру.       — Стой! Я там ещё не закончил… — громко зашептал я, выкручивая запястье.       Я потащился за ней и сощурился от яркого света голой лампочки, висевшей над нашими головами.       — Гости! — крикнула она и отпустила меня посреди комнаты.       Она исчезла за дверью вместе со звуками отдаленных разговоров. Я остановился на том месте, где меня оставили.       Несколько секунд все смотрели на меня.       «Какой-то придурок искал тебя, — донёсся приглушенный голос. — Я не собираюсь охранять твою дверь».       Кто-то докрутил колёсико магнитолы до упора, и теперь кассета с записанными саундтрэками из фильмов визжала в динамиках.       Я постарался скорее скрыться от любого любопытного взгляда в мою сторону. Диван, на который я собирался сесть, был завален вещами и сумками, и я замедлился, потому что нужно было время подумать, получится ли тут вообще хоть как-то приткнуться.       Я подобрал кофту, которая висела на одном рукаве; осмотрелся, положил в основную кучу и сел на ее место. На самый край диванной подушки. И я тоже почувствовал себя кофтой, которая держится за диван, и изо всех сил пытался не свалиться на пол.       Чтобы занять руки, я потянулся за банкой Марти Рэя.       — Даже не притрагивайся.       Девушка пересела ко мне из кресла в углу, которое я даже не заметил. Я вернул руку на место, неловко потёр колено в поисках того, на что ещё можно было отвлечься, и зацепился за голос из комнаты, в которую вошла Катя. За приоткрытой дверью жестикулировала рука с папиросой: задевала обои и роняла пепел.       — Пойло премерзкое, — снова сказал голос рядом.       Дверь распахнулась. Музыка, которую было едва слышно за закрытой дверью, хлынула с потоком холодного воздуха из открытой в кухне форточки.       Ты вышел из комнаты. Было что-то надменное в уголке рта, к которому ты прислонял полосатую трубку, вставленную в банку «Ягуара».       — Если начинать пить, то с самого начала прививать хороший вкус, а иначе вырастишь на этой теме любителем Марти Рэя.       Дальше был долгий монолог о вреде алкоголя, несколько примеров из жизни ее друзей и какая-то странная, пустая история, на которую она отвлеклась.       — …Я думаю, ты даже не куришь? В сигаретах, наверняка, тоже не разбираешься. Знаешь, девчонки любят тонкие Кисс, а вот я… Кстати курящих мальчиков они ещё любят, хах.       «Болтливая, — подумал я. — Кажется, придётся отсесть».       Через час я сидел в кругу людей, в самом его центре. Миша сунул мне в руку сигарету и чирканул спичкой.       — Затягивайся. Тебе вкатит.       Я не знал, как здесь оказался. Вернее, я помнил последовательность событий, приведших к такому итогу, но это был невообразимый набор случайностей… Сам бы я никогда не схватился за сигарету.       Ты сам обратил на меня внимание. Прямо как в трамвае, внезапно посмотрел из другой части комнаты.       — У вас есть зажигалка? — ты поднёс к губам два пальца. — Tu as une cigarette?       Твой голос отвлёк их от меня. Неужели в комнате был хоть один человек, для которого нужно было дублировать слова на итальянский?       — La cigarette, — повторил ты, и несколько человек выбрели в коридор и зашуршали куртками.       Ты все ещё смотрел, так что мне приходилось прятать глаза в чужих коленях и ступнях, которые я только и мог видеть из-за опущенной головы.       — Спасибо, — снова раздался голос и звук чиркающей спички.       Либо отхватываю здесь, либо дома. Я смял свою сигарету, замер и глянул на то, что от неё осталось. Миша тоже повернулся. Какое-то время мы тупо смотрели друг на друга.       — Малой, ну ты ахуел? — только и сказал он, вырвав у меня из рук её остатки. — Я тебе, блять, последнюю дал.       Я остался один. С подъезда тянулись разговоры и дуло по ногам из открытой двери.       Когда сверху что-то упало, я вскочил.       Между спинкой дивана и сидением воткнулся диск, подписанный «Hollywood Undead». Я растерялся, глядя на полки серванта. Куда? К статуэткам ангелов, фотографиям неизвестных людей или к книгам? Я почувствовал на плече руку и обернулся.       — Я уберу.       Ты забрал диск и упал с ногами в груду вещей. Они посхлопывались, как пакеты с воздухом. Я опустился на прежнее место и почувствовал тепло, исходившее от твоей кожи, запах пива и какой-то вязкой кислятины, чем обычно пахнут девчонки.       Голос подвел, поэтому я просто выдавил короткое:       — Привет.       — Привет-привет, — ты затряс ногой и на секунду посмотрел в сторону, где сидели люди. Я напрягся. Я слишком часто оказывался в таких ситуациях. — Ты не тушуйся. У нас тут правил немного, главное на кота не наступить, он где-то под диваном.       Мы помолчали, и он снова спросил:       — Как зовут?       — Лань Чжань.       — Мм, — протянул ты липкими розоватыми губами, и я понял, так пахнет девчачий блеск. Тушь комьями расползлась по носу и щеке. — А попроще?       Снова повисло молчание, которое ты прервал очередным вопросом:       — Скучно здесь, да? Посмотри, чем я занимаюсь, — ты обвёл пальцем лицо. — Мне ведь скучно, так?       Ты улыбался.       Я не знал, что ответить. И знал, что вежливо спросить твоё имя тоже. Но не пиздец спрашивать, если знаю? А если не спрошу — то буду выглядеть как придурок? Примерно так шевелилась мысль в моей голове, пока я разглядывал шкаф со стеклянными задвижками, между которым был сунут плакат «SPIDER PUNK».       Когда ты неловко зашевелился в ожидании ответа, взгляд упал на компьютерный стол и кусок скотча в центре монитора, видимо, от любви к шутерам.       Ещё минуту ты смотрел на меня, а я уже отрешенно глазел на свою ногу, двигая ею туда-сюда. Ты ушёл.       Я схватился за банку Марти Рэя.       Я пил, пока не стало плохо. Потому что слышал, что это помогает справляться со стрессом.       Алкоголь сразил меня до удивительного быстро. От Вадима я слышал, что нужно не менее ящика, чтобы хорошо напиться. Того, что было на столе, до ящика не дотягивало.       Резкие выкрики заставляли меня оборачиваться, пьяные разговоры удерживали на диване, как поводок. Я боялся отключиться в гостиной. Я не уверен, что справился со стрессом.       Мой котелок больше не варил.       — Миш, сгоняй взрослым за пивом. В холодильнике.       — Я схожу.       Я встал, схватился за край журнального стола, сгрёб пустые банки и медленно выпрямился.       — Я схожу… — снова повторил я, и, наверняка, в этот момент выглядел просто как пьянная сволочь.       Я выполз в тамбур, где небольшая компания курила у открытой двери; просунулся глубже по коридору и налёг на кухонные дверцы.       Кухня распахнулась. Я вскарабкался на табурет и, проронив весь жестяный мусор под ноги, схватился за стол двумя руками; тот зашатался на хрустящих, деревянных ножках. Я прислонился лбом к холодной, эмалированной поверхности и лежал без движения некоторое время.       «Иди домой, Лань Чжань. Иди, пока они первые не сказали проваливать».       Но эти мысли перебивались совершенно пьянным и невменяемым:       «Не хочу».       Никотиновая вонь закупорила грудь. Я вдохнул медленно и глубоко, чтобы вытолкнуть эту «пробку» из трахеи.       Когда я поднял голову, чтобы осмотреться, взгляд споткнулся о противоположный край стола. Ты наблюдал за мной, кажется, уже долго, и отставив ото рта сигарету, сказал:       — La cigarette?       Голова болталась, зудел отлежанный лоб и, наверняка, ещё светился, как огромный рекламный билборд.       — У тебя приятный трезвый голос, — произнёс я. — Но я ничего не понимаю.       Ты вынул из пачки сигарету и протянул вместе со стаканом остуженной воды с подоконника.       — Спасибо, — сказал я и обреченно сунул сигарету в рот.       «Хороший мальчик». Но я бы мать родную продал за возможность иметь характер хотя бы на день.       Когда я подался вперед, чтобы прикурить от зажигалки, что-то громыхнуло, и я случайно перевернул пиво. Оно с жестяным лязгом загремело, выпустило пену, и что-то застукало под столом. Ты поставил банку, бросил на колени полотенце.       — Извини.       Я отполз и шмякнулся обратно на табуретку. Дым повалил со рта большими, серыми гроздями. Я подставил под него лицо, надеясь проветрить мозги, но он снова как будто бы встал в горле, осел глубоко за языком и зудел там.       — Судя по звукам, вечеринка удалась. — Ты вдавил окурок в пепельницу, сунул в зубы новую сигарету и брякнул пачкой об стол.       — Ага, — повторил я неуверенно.       — Тусовщик?       Я сел неподвижно и целую минуту таращился на пепельницу посередине стола.       — Почему нет? — запнулся я.       Ты смотрел, не мигая.       — Потому что твоя мать странная.       Форточка за спиной пристукнула от ветра. Я оттянул ворот футболки.       — Плохо?       Я сдержанно кивнул, не уточняя, что вот-вот обрыгаю тебе стол.       — Выйдём на балкон?       Мы вернулись в зал, и когда толпа ребят, которым я не принёс пиво, вывалилась из зала и задавила меня в коридоре, ты вернулся за мной и протащил через зал за руку.       Часть серванта упала. Одна из полок была заколочена куском ДПС, и то ли кусок был слишком рыжим, то ли слишком рыжей была макушка девушки, заслонявшей его. Настолько, что даже рябил в глазах её оранжевый фруктовый сок.       Кажется, этот сервант — и был тот самый звук удавшейся вечеринки.       Ты открыл дверь балкона, и отрезвляющая прохлада вошла в квартиру. Вынырнув в крепкий холод улицы, я вздохнул так глубоко, что покачнулся и упёрся руками в бортик.       Балкон оказался не большим, и хотя хлама почти не было, втроём уже было бы тесно.       — Это фото твоей мамы? — спросил я.       Фото приклеили на ограждении, и оно уже изрядно потёрлось чужими телами. Ты посмотрел вниз.       — Бывшая девушка. Мы разошлись в прошлом году, — ты закурил, снова предложил мне, но, посмотрев на мое зеленое лицо, убрал вторую сигарету в пачку. — Она хотела больше внимания. Но, наверное, было и что-то ещё.       Я опустил глаза к фотографии. На ней была взрослая женщина восточной внешности. Тогда я думал, что всё это правда. Сейчас, по прошествию лет могу сказать, что на фото, действительно, была твоя мать. То, что ты патологический лгун, я убедился потом ещё не раз.       — Ты смотришь фильмы или типа того?       — Иногда.       — Предки не следят? Наверняка, даже порно не включить.       Я крепче вцепился в холодное ограждение.       — Я такое не смотрю.       — Я одолжу тебе несколько дисков.       Я глазел на улицу и не представлял, как сменить тему. Над крышей моего дома блеснула молния. Почему-то мне захотелось оправдать мать.       — Она… своеобразная.       — Пф. Да как угодно. Пацанам как будто меньше везёт с предками. У девчонок всегда всё на мази, ага?       — У нас девочка с шестого этажа прыгнула, — вспомнил я, — когда её шнуром избили.       — Шестая школа?       — Ага.       — Я слышал.       Ты смотрел на улицу, щурился и даже тень улыбки появилась на лице. Такая же появлялась на моём после быстрой болтовни с приятелями. И тут меня дико перекосило — стало стрёмно, что я использую чужую трагедию, просто чтобы хоть как-то поддержать разговор. С другой стороны, много ли у меня своего опыта, чтобы я мог выдать хоть какие-то, блять, нормальные темы?       — Нам надо будет прогуляться.       Прозвучало это почему-то настолько бестолково, что я сразу заподозрил обыкновенную вежливость, которую ко мне проявляли одноклассники и ребята во дворе, когда я пытался навязаться.       Я просто кивнул.       — Хорошо.       Мы вернулись внутрь.       Ставни отделяли комнату от грозы. Самые возливые её части, как ни странно, были те, куда попадало меньше света. Ты сидел в темноте, на полу, уже с другими людьми.       Я не перестал пытаться. Иногда я подговаривал друга, и мы прибивались к вам на улице. Это было ненадолго и всего пару раз. Один такой раз твой взгляд снова остановился на мне.       Я замер и стоял без движения, пока не перестал быть тебе интересен снова.       Мне нужно было становиться смелым. Мне нужно было стать смелым всего на один раз.

2

      Я мялся у подъезда вместе с незнакомым типом. Бровь всё ещё саднило после того, как, я, уйдя в мысли, встретился со столбом: в школе снова обвинят, что подрался, и Татьяна, если узнает, подтвердит, что видела.       Мужчина смотрел в окна верхних этажей или просто слишком высоко запрокинул голову. Я был не уверен ни в одном из вариантов, вестибулярный аппарат, мягко сказать, у него был паршивый. Он вдруг обернулся на звук маленьких пластмассовых колёс, и резко ушёл по пятам девчонки, которая пронеслась мимо на самокате.       — Мужчина! — позвал я.       Он не оборачивался и ковылял вперёд, наваливаясь на правую ногу.       После диверсионного звонка Зинаиды Трофимовны ко мне домой, я снова остался без телефона. Я позвал мимо проходящую бабушку. Тележка со скрипом остановилась.       — Простите.       — Что?! — рявкнула она, и я отступил на несколько шагов.       Всё-таки это была лишь пожилая женщина и, наверное, она плохо слышала, поэтому я заговорил снова:       — Вызовите полицию.       — А?!       Я попытался объяснить, но она махнула картонкой, которую держала в руке. Тележка скрипнула и покатилась.       — Бестолочь… — прохрипела она едва слышно. — Бестолочь.       Я в растерянности посмотрел вдоль улицы, куда ушли этот тип и девчонка, и куда теперь катила свою тележку пожилая скряга. Я думал, что спрошу кого-нибудь ещё, но мимо никто не проходил. В голову закрались ленивые мысли, что девочка была на самокате, и скорее всего едва плетущийся мужчина вряд ли догнал ее. Когда я завидел очередного незнакомца, который вышел из-за угла и прикурил, я не смог произнести ни слова.       Я простоял ещё порядка нескольких часов. Уже темнело, и меня наверняка спохватились родители. Я думал о разговоре, который меня ждёт дома, о тебе, о девочке, поглядывал во дворы, которые были пустыми, в окна, которые были такими же.       Прошло ещё время. Я уже не мог стоять и сел на забор, который ограждал клумбы.       Когда со дворов вырулил ты со своей толпой, легче мне не стало. Ты меня узнал, притормозил, и все твои тоже уставились в мою сторону. Разговоры разом заглохли.       Я поднялся.       — Хотел спросить…       Меня конкретно закусило, и я замолчал, до хруста дергая замок на балахоне. Ты переглянулся с друзьями и протянул сухарики. На дружбу это не тянуло. Я уже видел такое. Обычно люди вели себя так, когда им становилось стрёмно рядом со мной.       Всё-таки я забил на всё и пригласил тебя увидеться завтра вечером — насел на то, что ты вроде как обещал. Я никогда не делал так. Никогда не пользовался чужими обещаниями, чтобы кого-то прогнуть. И мне было дико стрёмно воспользоваться этим сейчас, но главное, что прокатило.       — Забились.

3

      Золотой Будда свалился на бок, как неповоротливый толстяк. Я взял его за голову и вернул на место; аккуратно прикрыл входную дверь.       — Мой-то? В фантазиях своих… сутками. Он как будто меня даже не слышит. Когда я к нему обращаюсь, Маш, даже в такие моменты.       Мама сложила ногу на ногу и облокотилась прямой спиной на спинку кресла. Тётя Маша — подруга мамы, которую мне лишь велено называть тётей — расположилась на диване.       Они даже не обернулись, хотя слышали, как я вошёл. Я бросил ключи на тумбу в прихожей, скинул рюкзак и зашаркал в комнату.       — Тебе кто-то сказал, что ты можешь войти?! — донеслось по коридору.       Я остановился. Я даже не вздохнул. Любой посторонний звук, что угодно, что может ей не понравится — сыграет не в мою пользу. Я молча закинул сумку в комнату и вернулся в зал.       — Глянь, опять с фингалом. Стыдоба.       — Мужчиной растёт, — посмеялась тётя Маша. Они все начинали смеяться от неловкости, когда мама начинала это.       — Ничего не говори…. Он весь в отца, — она фыркнула и отвернулась.       Уходила тётя Маша вспешке. Чуть не забыла шляпу, оставила нетронутый кусок пирога и чай.       Я сидел в кухне, таращась на хлебницу на столе, в которой вверх пузом лежал высохший таракан. Невероятно живучие существа… Могут жить без головы, без еды и их хитиновый панцирь выдерживает огромное давление. Почему он умер в наполненной хлебнице?       — Лучше бы ты это время потратил на учёбу. Думаешь, будешь кому-то нужен после школы? Твои одноклассники уже выбрали ВУЗы и глотки друг другу грызут за место. А ты чем занят? — Мама бросила полотенце у раковины. — Собой! Ты ничем не лучше других.       Я проснулся утром, в пять часов. Было тихо, окна напротив пустовали, только некоторые горели жёлтым электрическим светом. Я потёр холодные руки, схватился за подоконник, рядом с греющей батареей, и навис над силуэтами бело-красных труб вдалеке.       Худая рука на той стороне толкнула створку и мерзляво исчезла в синеве комнаты. Призрачно закачались провода и сигаретный дым.       Я замер. Удивление было недолгим. Ты высматривал в полулысых ветках рябины воробьёв и курил.       Воробьи попискивали. Гудела водосточная труба, с протяжным железным «БАМ» стучал карниз. Я взял со стола лист бумаги.       Был у тебя один поворот головы, который брал какой-то равнодушностью; сказавшейся, может быть, в сведённых бровях или выдвинутом подбородке, когда ты шевелил сигарету зубами, поднимал её к носу и стряхивал пепел.       Я не успел закончить и половины.       Ты докурил и исчез с глухим, едва донесшимся хлопком.       За обедом родители велели после уроков сразу плестись домой. В нашем районе пропала девочка. В горло так ничего и не залезло.       Я брёл на встречу, уверенный, что ты ушёл. Брёл и стыдливо оглядывался, держа в мыслях девочку на самокате.       Свалить из дома было тем ещё квестом. Родители стали конкретно меня пасти, словно я под следствием. Как чувствовали, что что-то задумал, а может, тоже думали о пропавшей девочке. Не знаю, на что я рассчитывал, когда в полночь, лёжа под одеялом в ветровке и обуви, вслушивался в шаги в коридоре. На то, что ты прождёшь пять часов?       Пока я это переваривал, протупил и шагнул в выбоину, полную воды. Я тут же выскочил на сухой асфальт и вытряс почерневший кроссовок.       Да что за нафиг…       Чтож, ты хотя бы этого не увидишь.       Воздух стоял душный. Аллею не освещали фонарями. Сквозь поредевшую листву горел стеллобат стеллы. Оттого, что раньше я не сбегал из дома в столь поздний час, эта ночь казалась глухой и нелюдимой; темнее, чем обычно.       Когда я подошёл к лестнице, ведущей вниз на набережную, я увидел тебя на белой балюстраде.       Ноги в джинсах отражались в чёрной воде луж, на плечах — куртка с логотипами панк-коллективов и символами альтернативной сцены. Ты дожидался под фонарём и, уткнувшись в телефон, с силой прожимал кнопки.       Я глянул вниз, на убитую олимпийку, с затёртостями на локтях и в подмышках. Стоило задуматься над внешним видом, раз я хотел больше времени проводить с тобой.       Я подошел и остался за спиной. Какое-то время я смотрел, как ты выдаёшь результат всё хуже.       «Конечно, найдёшь. Ты сильно мне отбашлишь, если потерял».       Ты смахнул сообщение, а я не смог сдержать удивленного вздоха. Спина передо мной выпрямилась.       — Привет, — зачем-то сказал я.       Ты обернулся. Пару секунд тишины, после которых ты медленно сполз на асфальт.       — Я чуть не помер…       — Я не хотел.       Ты, кажется, хотел спросить что-то ещё, нахмурился и промолчал.       — Не пускали… — сказал я и отвёл глаза.       Ты сел и наполовину перевалился через балюстраду.       — Ты что… сбежал что ли?       Это типа круто или, наоборот, должно быть стрёмно? Ответить мне было нечего.       — Ты со мной на всю ночь застрял получается, — сказал ты через чур уж жизнерадостно. — Место тебе одно показать, а? Там и приткнёмся на ночь.       Ты спрыгнул с балюстрады и потянул за собой. Я поволочился следом.       — Давно сюда переехали?       — Ага.       Сунув руки в карманы, мы зашоркали по палым листьям. Как бы я не старался идти в шаг с тобой, ты летел впереди, выбрасывал стрёмные словечки, которые, наверное, считал смешными, и иногда оборачивался, если я долго молчал.       Мы вышли с набережной, заплутали по дворам, зашли в гаражи, взобрались на насыпь и с высоты взглянули на железнодорожные пути.       Ты вдруг упал мне на плечо. Я растерялся и придержал. Но, вспомнив, что ты зрелый парень, который упадёт, только если сам того захочет, убрал руку обратно в тёплый карман.       — Лань Чжань, Лань Чжань, — бубнил ты все ещё с моего плеча. — Такой загадочный.       — Я?       — Разве нет? Ты будешь смеяться над моими шутками или нет?       — Я просто не считаю их смешными.       Ты закатил глаза и отстранился. Через пару сотен метров, когда я оказался позади, я заметил болтавшийся у тебя на джинсах оторванный карман. Ещё через пару сотен нанюхался чабреца до зуда в носу. Горький дым и вздымающийся песок не делали ситуацию лучше. За всё время мы пропустили два поезда. Сходили с рельс и, втянув шеи, морщились от ударов колёс.       Ты взбежал на рельсы и обернулся. Я взбирался следом.       — Что за кислое лицо? Не так уж и громко.       — Шумно и пыльно.       — Да не шумно и не пыльно, — махнул ты.       Поезд отгремел и гудел уже вдалеке. С каждым следующим километровым столбом теплее не становилось. Мы шли, притеревшись, а я всё ещё думал о том, что скажу родителям, когда вернусь домой.       — Устал?       Холодные пальцы скользнули в руку.       — Нет.       Я отнял ладонь и спрятал в карман. Я не держусь с парнями за руку. Потому что я не держусь за руку даже с девчонками.       Ты отстал.       Время шло. Ноги ломило. Тебе, кажется, совсем стало всё равно.       Ты пинал камни — они укатывались вперёд по шпалам и один за другим ударялись об рельсы. Хотел бы я, чтобы и во мне было что-то такое… Непринужденное. Что-то, что заставит других общаться со мной.       Вдалеке залаяли собаки. Замелькали заводские огни. Два силуэта бело-красных труб высунулись из-за облаков.       — Нам нужно свернуть здесь.       Ты указал в сторону, где рельсы глубоко уходили в землю.       Ты всё так же летел впереди, а я настороженно плёлся за тобой, под скрип рельс и стук твоих прыгающих чёрных ботинок.       Я задумался совсем ненадолго.       Зеленая громадина возникла передо мной из ниоткуда. Это был вагон. Он просто застыл вдоль железнодорожной ветки, весь заросший травой и заброшенный.       Ты высунулся из пустой рамы окна.       — Ну что встал?       В первые же кусты были свалены санки, части велика и сдутые колёса. Я шагнул в высокую траву.       — Иду.       Я просто тупил и не боялся, по-детски как-то. Но пока на меня никто не наезжал, мне было нормально. Куда лучше, чем тот ад, из которого я только свалил.       — Давай в темпе Иосифа Виссарионовича.