Весна божественная

      В долину приходит весна. Она поднимает ввысь пронзительно-голубое небо, застилает живым ковром поляны и пригорки, пускает гулять обманчиво теплый ветер. Вместе с весной к людям в долине возвращается темный вала и его майа.       Всю дорогу сегодня Мелькор разглядывает сидящего напротив Майрона и молчит. Майрон молчит тоже, опирается подбородком на сложенные на навершии двуручного меча ладони. Он раньше почти никогда не пользовался таким тяжёлым оружием. Владея им в полной мере, он все же предпочитал то, что дает больше свободы, больше пространства для маневра и игры. В последнее время майа изменил предпочтения.       Уже на подъезде к человеческому городу Мелькор обводит последним внимательным взглядом простой, матово-серебристый доспех майа, его туго заплетенные рыжие волосы. Усмехается:       — Так мог бы выглядеть служитель Эру, если бы тот образумился и принялся вершить божественное возмездие.       Взгляд Майрона в ответ такой же тяжелый, как меч под его руками:       — Я сам готов вершить возмездие. От твоего имени. Потому что я не знаю других богов, кроме тебя.       Майрон не дал Мелькору явиться к людям внезапно. Он спорил и скандалил, пока не добился разрешения отправить сначала гонцов. Теперь Повелитель тьмы и его вечный страж стоят посреди городской площади, глядя на местного правителя и его приближенных, склоненных в три погибели. Простой люд толпится поодаль, разрываясь между любопытством и страхом. Майрон не подпускает близко к Мелькору никого, даже для вручения приветственных даров. Выслушав все долгие и витиеватые речи, он заявляет, что Повелитель желает встать лагерем на краю города и что завтра у людей будет возможность вручить ему свои дары и отметить его прибытие подобающим празднеством.       Правящий городом Ашнур Шурру всерьёз рассчитывает подгрести под себя земли соседей с помощью Мелькора, а потому пытается выслужиться с самого начала:       — Позвольте уточнить, — он неловко приподнимает руку, привлекая внимание.       — Уточняй, — Мелькор позволяет.       — Мы думали, что праздник в вашу честь можно будет устроить в храме. Он отстроен совсем недавно и, простите мою нескромность, великолепно отделан. Так, как и подобает храму, посвященному истинному Повелителю этого мира.       Майрон бросает хмурый взгляд на многоступенчатый зиккурат из темно-красного камня, довлеющий над городом. Мелькор бросает взгляд на Майрона. Он видит, как майа дергает плечом, уголком губ.       — Мы сообщим о месте празднества, — это все, что темный вала считает нужным ответить, и Ашнур лишь молча кивает, не решаясь больше ни о чем спрашивать.       Мелькор в сопровождении своего майа и отряда, который тот притащил с собой, снова выезжает из города.       Не заботясь о сохранности засеянных полей, Майрон приказывает ставить шатры прямо на них и оцепляет лагерь орками. С какой-то невозможной скоростью первым собирают шатер Мелькора, и когда тот заходит внутрь, то почти уверяется в том, что майа вывез с собой пол-Ангбанда, чтобы воссоздать для вала привычную атмосферу крепости.       Майрон следит сразу за всем и везде, и когда он в очередной раз ураганом врывается к Мелькору, чтобы убедиться, что все обустроено «как дóлжно», вала одергивает его:       — Майрон, остановись! — Мелькор не злится, но он устал от этого вездесущего контроля.       Темный вала заставляет Майрона сесть в кресло напротив, протягивает ему полный бокал:       — Я вез им туманные обещания, силу Тьмы, несколько бочек вина и соблазн еще раз мне продаться, — Мелькор ставит локоть на столик, подпирает ладонью голову, улыбается. — А ты запугал их прямо с порога, нагнал чуть ли не армию и вытоптал их поля. Не похоже на то, что мы ищем тут союзников.       — Ты хотел, чтобы я стал твоим мечом и щитом. Я всего лишь соответствую запросу, — Майрон послушно выпивает предложенное вино, но делает это залпом и без всякого удовольствия.       — Ты просто не любишь людей, — Мелькор продолжает разглядывать своего майа в таком непривычном для него амплуа.       — Очевидно, — Майрон не может, или не хочет, скрыть презрения на лице.       — Они могут быть хорошими слугами… хотя и не без сложностей, — вала пожимает плечом.       — Они могут быть хорошими рабами, — презрения становится больше.       Спорить с Майроном о людях бесполезно: недавно он стерпел их в Железной крепости, но там они были жалкой кучкой просителей, а он помнит, каковы они на своей территории — гниль и плесень, способная паразитировать даже на Великой тьме.       Майа поднимается с кресла:       — Если я тебе сейчас не нужен, то я хотел бы заняться подготовкой к завтрашнему торжеству.       Мелькор вздыхает, может быть, даже немного разочарованно:       — Мне думалось, что раз люди нас встречают, то они и устраивают торжество.       — Я не дам им самостоятельно ничего устраивать. Тем более в той гробнице, которую они называют твоим храмом, — Майрон непрошибаем.       — Ты считаешь, что я должен бояться людей?! — вот теперь Мелькор начинает злиться.       — Я считаю, что ты не должен бояться ничего. Но я хотел бы проследить, чтобы все было так, как ты любишь.       И что на это ответить?! Мелькор взмахивает рукой, сдаётся. Наливает себе еще бокал:       — Иди.       Майрон выходит из шатра. Вдруг снова заглядывает обратно:       — Ночью я буду с тобой, обещаю, — на лице тень лукавой улыбки.       На секунду Мелькор видит того огненного, соблазнительного майа, каким Майрон и бывает обычно… Но только не когда они в окружении людей.       Ночью Майрон, конечно, возвращается. Гремит доспехами, шипит на неуклюжего орка, который помогает ему с ремнями и застежками, чем-то шуршит по углам. Наконец забирается к Мелькору под шёлковое покрывало, оказывается в районе его живота и сразу прикипает частыми поцелуями. Подползает выше, обнимает ледяными с улицы руками. От него пахнет дымом лагерных костров, металлом и почему-то жженым сахаром.       Когда Мелькор просыпается, Майрона уже нет. Есть только опрокинутый ночью столик возле кровати и успевшие высохнуть пятна на простынях. Вала завтракает один и снова заваливается в кровать. Нет желания выходить наружу, лень что-то решать и отдавать приказы. Майрон хотел, чтобы все было так, как он любит, — вот и пусть занимается. Мелькор решает проспать все оставшееся до праздника время и так славно устраивается в куче подушек, но в шатер возвращается майа:       — Я думал, ты собираешься, — бросает Майрон, подходя к кровати.       — Найди, что мне надеть, — лениво отзывается вала.       Майрон хмыкает, вздыхает, но не спорит. Он роется в дорожных сундуках, потом возвращается к кровати и раскладывает на ней то, что выбрал, — плотная, гладкая материя, строгость линий, никаких лишних деталей.       — Ты выбирал, тебе и одевать, — Мелькор не торопясь вылезает из кровати, встает напротив майа.       Тот принимается за дело совершенно невозмутимо. Одевает темного вала медленно, аккуратно и… мучительно, — слегка удивляется собственным ощущениям Мелькор, когда Майрон затягивает шнуровку по бокам, подгоняя одеяние по фигуре.       — Слишком туго, — замечает Мелькор.       Майрон в ответ только сильнее дергает за шнурки. Мелькор резко выдыхает, чувствует возбуждение острее и слаще.       — Сядь, пожалуйста. Нужно причесаться, — майа будто не понимает, что происходит.       Мелькор садится на кровать боком, невольно сжимая бедра. Майрон сзади собирает в руку его волосы, прочесывает гребнем, потом распускает по спине. Проводит несколько раз ладонями, теперь уже просто для собственного удовольствия. Майа просит Мелькора встать, оглядывает: чёрный, матовый шелк одежд и черный, блестящий шелк волос. Чистая, острая красота тьмы. Ничего больше.       — Ни украшений, ни символов власти? — спокойно уточняет вала.       — У меня есть кое-что для тебя. На улице. Думаю, ты оценишь.       Мелькор молча соглашается. Майрон отдергивает полог шатра, пропуская темного вала вперед. На улице его встречает торжественное построение орков, между двумя рядами которых Мелькор проходит к выходу из лагеря, Майрон на шаг позади.       Теперь выход обозначен черной кованой аркой, украшенной флагами и золотыми вышитыми лентами. Человеческая работа, — замечает про себя Мелькор, проходя мимо. За аркой начинается пространство для праздника. В середине его — длинный помост, ведущий к возвышению, на котором установлен трон для Повелителя тьмы. Люди выстроились с двух сторон в ожидании самого почётного из всех возможных гостей. Приближаясь к помосту, Мелькор думает, что он укрыт странным, пушистым ковром, но, подойдя ближе, видит: это не ковёр вовсе, а цветы. Мелькор замирает на секунду у помоста, медленно делает первый шаг. Нога его ступает на цветочный покров, он чувствует, как приминаются под тонкой подошвой упругие, живые еще головки цветов. Вала переносит вес на ногу и слышит едва уловимое похрустывание. Неторопливым, мягким шагом Мелькор приближается к приготовленному для него трону. Майа идет вслед за Мелькором и упивается каждым его движением. Это по его приказу в округе не осталось ни одного цветка — все они лежат густым ковром под ногами темного вала.       Мелькор садится на трон, поднимает на своего майа вопросительный взгляд. Тот обещал ему что-то, что Мелькор должен бы оценить. Майрон подает знак, и один из людей подносит ему вышитую подушку, на какую обычно укладывают корону в торжественный день. Но на подушке не корона и не венец — на ней венок из белых, душистых цветов.       Майа спрашивает почти шепотом:       — Можно?       Мелькор кивает, и Майрон опускает венок на его голову. Он расправляет несколько лепестков, задерживает на миг руки на гладких черных волосах. В Ангбанде в избытке и золота, и серебра, и драгоценных камней. Но цветов там нет. И Майрон хочет дать темному вала то, чего у него еще не было. Он вообще хочет, чтобы все в этом мире принадлежало Мелькору: каждая пядь земли, каждая жизнь, каждый камень в реке и каждая былинка в поле.       Майрон отступает на пару шагов назад, опускается на одно колено и приклоняет голову. Склоняются перед Мелькором люди, замирают, затаивают дыхание. И только мелкая серенькая пичуга продолжает выводить свои звонкие трели, радуясь наступившей весне. Темный вала бросает прищуренный, хитрый взгляд в сторону птицы, усмехается. Потом снова становится серьёзным. Майрон поднимается с колена, поворачивается лицом к толпе у трона. Его лицо наливается чем-то отчаянным, яростным, скулы и лоб краснеют. Он не провозглашает, но выкрикивает в толпу, надрывно, до хрипа:       — Да здравствует Повелитель!       Люди вздрагивают, а потом подхватывают его вопль. Вторят и вторят приветственным крикам. Но вот Майрон замолкает, и крики людей тоже стихают. Слова просит Ашнур Шурру. Мелькор слегка ерзает на троне, приваливается боком к подлокотнику. Он знает, что это надолго. Тянутся бесконечные речи правителя и его главных приближенных, тянется вереница с дарами Повелителю, каждый из которых Майрон проверяет лично. Мелькор разве что не закатывает глаза от такой бдительности.       Наконец торжественный пафос людей иссякает, и Майрон выходит вперед. Мелькор отдал всю эту встречу ему на откуп, так что и сам с любопытством смотрит на майа, не зная, чего от него ожидать.       — Я уверен, что вы думаете: «Они лишили наши деревья цветов и наши поля всходов», — Майрон начинает неожиданно, но, судя по тому, что некоторые из людей отводят взгляды, он прав. — Да, это так. Без цветов нет плодов. Но Великая тьма не считается с законами природы, когда желает дать своим верным служителям все, что они просят, и даже больше. Для этого она следует лишь законам войны, в которой вы… — Майрон берет паузу, обводит взглядом притихшую толпу, — снова заняли верную сторону.       Майа взмахивает рукой. Какое-то время ничего не происходит, люди переглядываются. Но вскоре раздается поскрипывание колес, к праздничной площадке подъезжают одна за одной груженые повозки. Часть из них накрыта рваными и окровавленными эльфийскими знаменами. Стоящий возле одной из повозок орк сбрасывает знамя на землю — повозка полна мешков с зерном.       — Это лишь малая часть трофеев Тьмы, — Майрон обводит широким жестом вереницу повозок. — И по воле Повелителя она ваша.       Радостные и благодарные возгласы наполняют площадку. Люди всегда любили получить что-то за чужой счёт, — думает Мелькор и благосклонно улыбается. Он абсолютно доволен тем, как Майрон всё устроил.       Ранний вечер укладывает на землю голубоватые тени, и праздник перетекает в более неформальную свою часть. На площадке появляются низкие столы и скамьи, на столах — еда и вино. Очень много вина из Ангбандских хранилищ.       Мелькор пересаживается в низкое кресло во главе стола, по правую руку от него садится Майрон, по левую позволено сесть Ашнуру. Выпив несколько бокалов, тот и начинает разговор о жертвоприношениях в храме Мелькора. Майа заметно напрягается. Он знает, что дикие, кровавые ритуалы, которые люди посвящают темному вала, свидетельствуют об их слепой вере в его могущество, и этому можно только порадоваться, но воображение услужливо подбрасывает картинки из далёкого прошлого, когда темный бог чуть не стал жертвой собственного культа, и вино не лезет Майрону в горло. Ашнур всё говорит и говорит, а майа не может оторвать взгляда от его мокрых, покрасневших губ. Он представляет, как губы эти присасываются к окровавленному колену Мелькора или его бедру… Майрон роняет кубок на стол.       Мелькор лишь мельком смотрит на майа рядом, вскидывает руку, заставляя Шурру замолчать на середине фразы:       — Если бы смерть была тем, что мне угодно прямо сейчас, то вы все были бы уже мертвы.       Ашнур и люди, сидящие рядом с ним, покрываются землистой бледностью, обливаются холодным потом. Над столом повисает мертвая тишина. Мелькор же невинно улыбается, делая очередной глоток из своего кубка. Шурру берет себя в руки, пытается исправить ситуацию, которую сам же и создал:       — Если Повелителю не угодна смерть, то может быть, ему угодна любовь?       — Возможно, — отвечает Мелькор.       Майрон рядом с ним насмешливо фыркает, закатывает глаза.       К Мелькору подводят девушку. Тонкая, юная, она, наверное, красива, но так обвешана золотыми побрякушками и тяжелыми вышитыми тряпками, что ее собственной красоты почти и не видно.       — Присядь, — предлагает ей Мелькор.       Девушка растерянно оглядывается вокруг, но не видит ни одного свободного места. Она испуганно смотрит на Ашнура, не понимая, что же делать.       Майрон поднимается со своего места:       — Сядь, — его голос абсолютно спокоен, но девушка пугается еще больше. Вжимает голову в плечи, шмыгает носом, пытается удержать набегающие слезы.       Майрон цокает раздраженно:       — Как тебя зовут?       — Залиль, — ответ такой тихий, что Майрон еле разбирает его.       — Сядь, Залиль, — повторяет он устало.       Для него расторопные орки уже принесли еще одно кресло.       Залиль садится, пытается искоса рассматривать майа.       — Не запрещено на него смотреть, — Мелькор кивает в сторону Майрона.       Залиль поворачивает голову к майа, смотрит с опасливым любопытством. Тот больше не проявляет к девушке никакого интереса.       — Нравится он тебе, Залиль? — в голосе темного вала откровенное веселье.       — Да, — Залиль отвечает не из страха: Майрон и правда красив, и глупо с этим спорить.       — Мне тоже, — неожиданно бросает Мелькор, вгоняя в непонимающую неловкость всех, кроме самого майа.       Все взгляды на несколько секунд устремляются вниз, только черный и бледно-золотистый держат невидимую нить за оба конца, натягивают ее до тонкого звона. Мелькор переводит взгляд на Залиль, нить рвется, рассыпая хрустальные искры, Майрон вдруг улыбается.       — У тебя есть возлюбленный? — спрашивает темный вала всё еще испуганную девушку.       — Да, — отвечает та, несмотря на гневные взгляды, которые бросает на нее Ашнур. Что ей правитель людей, когда вопросы ей задаёт темный бог?       — Чудесно! Приведите его сюда, — требует Мелькор.       Через какое-то время слуги Ашнура приводят мрачного, невысокого юношу с разбитой бровью и губой. Не слишком привлекателен на вкус Мелькора, но что-то же Залиль в нем нашла. И почти сразу темный вала понимает, что именно. Юноша поднимает на Мелькора гневный взгляд и заявляет:       — Я Накби и Залиль — моя невеста.       Мелькор удивленно поднимает брови:       — А меня должно это волновать?       — Нет, — Накби вздёргивает подбородок. — Но это волнует меня!       — И? — Мелькор заинтригован, и даже на лице майа проступает настоящий интерес.       — И я…       Девушка испуганно вскакивает:       — Накби, не надо! — она боится, что каждая следующая фраза ее жениха может стать для него последней.       В ситуацию, которая ему совершенно не нравится, решает вмешаться Ашнур Шурру:       — Повелитель, всё это чушь. Никакой он ей не жених. У него нет денег на выкуп такой невесты и никогда не будет. Позвольте увести его…       — Не позволяю, — спокойно отвечает Мелькор Ашнуру и обращается к Залиль: — Хочешь за него замуж?       — Да! — от испуга и волнения Залиль почти выкрикивает свой ответ вала в лицо.       Мелькор наклоняется к Майрону:       — Принеси мой ларец. Мне всё равно не понадобится, — вала касается пальцами венка на голове.       — Мелькор, что ты делаешь? — майа возмущенно сопит, хмурится.       — Ну… я думал в качестве развлечения посмотреть, как они трахаются… Но видишь, какое дело. Вмешалась любовь, — темный вала ослепительно улыбается. — Неси сюда ларец.       Майрон укоризненно качает головой, но слушается. Он приносит ларец с украшениями Мелькора, ставит перед ним на стол. Вала откидывает крышку, и Ашнур захлебывается алчностью, видя, что под ней скрывается. Не глядя, Мелькор выгребает из ларца кольца, браслеты, цепи, бросает перед Ашнуром:       — Это подарок городу и его правителю в честь счастливого события — свадьбы Накби и Залиль. — А это, — Мелькор захлопывает крышку наполовину еще полного ларца и двигает его в сторону Накби, — на выкуп невесты и ту самую свадьбу.       Мелькор поднимает свой кубок:       — Тьма благословляет этот союз. Отныне вы муж и жена.       Все присутствующие поднимают кубки вместе со своим Повелителем.       — Поцелуй же любимую, — бросает Мелькор юноше.       Накби неуверенно шагает к Залиль, но вдруг сгребает ее в объятия и впивается поцелуем. Оторвавшись друг от друга, новоявленные муж и жена занимают место слева от Мелькора, там, где до этого сидел Ашнур. Вала приказывает налить им вина.       Праздник продолжается, и все, кажется, забывают про импровизированную свадьбу, случившуюся в угоду странному капризу Повелителя. Накби хмелеет всё больше, и присутствие темного вала и его майа его будто бы уже не смущает. Мелькор жестом велит ему придвинуться ближе и спрашивает вдруг:       — Ну что, Накби, я дал тебе в жены любимую женщину… Готов ты рискнуть своей жизнью для меня, когда я потребую этого?       Накби замирает, теряется в требовательной глубине чёрных мелькоровых глаз, а потом тихо, но уверенно отвечает:       — Да, Повелитель.       Мелькор откидывается на спинку своего кресла, еле заметная улыбка трогает его губы. Больше он с людьми не заговаривает.       Накби и Залиль, осмелевшие под покровительством самого Повелителя тьмы, возвращаются к своим поцелуям, совсем расслабляются. Мелькор смотрит, как поцелуи перетекают в более откровенные ласки, как сплетаются двое в объятиях. Он потягивает вино, гладит пальцами запястье Майрона с внутренней стороны. Майа так и сидит рядом в полном доспехе, выпрямив спину, но он закрывает глаза и тихо постанывает каждый раз, когда Мелькор рисует на его коже очередной виток невидимого узора.       — Это ведь всего лишь запястье, — горячо шепчет Мелькор на ухо Майрона, забывая и про вино, и про людей.       Майа в ответ глаз не открывает, чуть откидывает голову назад, облизывает губы.       — Велю намертво заклепать на тебе доспех и прикасаться буду только к твоим рукам. Что станешь делать тогда? — шепот Мелькора гуще, ниже. Он прижимается бедром к бедру майа, закованному в мутную сталь. Теперь он считает, что ничего более возбуждающего, чем этот доспех, Майрон при нем не носил.       — Научусь кончать от этого, — Майрон отвечает чётко, как на плацу.       Мелькор вспыхивает, сжимает пальцы на тонком, сильном запястье. О, он уверен, что майа может научиться и этому. Его воле всё подвластно. Железная воля в стальной оправе. И так хочется эту оправу разобрать, разоблачить Майрона, достать его из этого панциря. Мелькор встает, тянет майа за собой. Судя по его взгляду из-под полуопущенных век и приоткрытым, нездорово покрасневшим губам, под сталью доспеха скрывается стоящий член. Не говоря ни слова и никого не предупреждая, Мелькор тащит своего майа в шатер, весь сжимается внутри, предвкушая, представляя себя под Майроном.       Оказавшись внутри, вала задергивает полог, забирает у майа его меч, отбрасывает в сторону.       — Повелителю угодна любовь, — Мелькор прижимается губами к губам, до боли давит на челюсть, заставляя открыть рот шире. Майа стоит, вытянув руки по швам, сжав в кулак левую ладонь. Мелькор снимает с него доспех, опускается перед ним на колени, чтобы снять последние детали. Майа позволяет делать с собой то, что хочет Мелькор: раздеть себя, распустить туго заплетенную косу. Он стоит обнаженный, с лицом бледнее обычного, с прояснившимся взглядом.       — Хочешь меня, — Мелькор просто констатирует факт, поглаживая налитой член майа.       — Хочу, — Майрон просто подтверждает и без того очевидное.       Мелькор сам раздевается, пока Майрон терпеливо ждет. Он ложится на кровать, раздвигает ноги, слегка упираясь коленями в матрас. Майрон ложится сверху.       — Убери руки, — просит вала, уткнувшись лицом в подушку.       Майа перестает опираться на руки, наваливается всем весом. Мелькор выдыхает долгий стон. Майрон прикусывает его за загривок, и стон превращается в экстатическое, почти рыдание. Зубы разжимаются, майа возится за спиной, между ягодиц становится скользко и холодно. На фоне этого холода пальцы, проникающие в тело, такие горячие. Один, второй. На третьем Мелькор невольно вскрикивает. Рука Майрона зажата между их телами, и места почти нет, и пальцы в Мелькоре движутся коротко и часто. Дыхание Майрона такое же частое и резкое. Он толкается членом в тыльную сторону собственной ладони, задавая ритм. Потом отдергивает руку, вставляет член сразу, суетливо, неаккуратно. Держит Мелькора за бедра, упираясь лбом ему в спину. Выдыхает с таким облегчением, какое бывает, когда перестают наконец ковыряться в ране, вытаскивая стрелу. Мелькор под ним прогибается, подставляется больше.       Он помнит, как Майрон имел его первый раз: сходил с ума, боялся, спрашивал всё: «Можно ли овладеть тьмой?» Оказалось, что нельзя. Только она может владеть, а ты — отдаваться. Теперь Майрон отдался тьме полностью, он весь принадлежит ей. И сейчас, одержимо двигая бедрами, Майрон не берет, но служит, слепо и фанатично. Мелькор принимает в себя его член и его служение и думает, что это самый честный секс, который возможен. Он уверен, что если попросить сейчас майа отрубить себе пальцы, то он отрубит. Достанет этот свой огромный, гребаный меч и отрубит. Что если обменять один его мизинец на свое сердце? Вывалить ему под ноги кровавую кашу из разодранной грудной клетки. Большое, тяжёлое сердце упадёт на пол с глухим стуком, забрызгает кровью босые ступни майа.       Мелькор чувствует приближение оргазма. Говорит самое глупое и банальное:       — Не останавливайся…       Майрон приподнимается над вала на руках. Его глаза широко раскрыты, не моргают даже. Он вперивается взглядом в белые лепестки, застрявшие в чёрных волосах, и повторяет:       — Нет бога, кроме тебя!       На спину Мелькора падают и разбиваются горячие слезы. Он сводит лопатки, изгибается весь, зажимает в себе член майа:       — Нет бога без его паствы. Нет паствы, кроме тебя!       На спину капают слезы, на постель брызгает сперма.       За стенами шатра весенний ветер гонит по земле мёртвые цветы, треплет сброшенные с телег эльфийские знамена. Начинается дождь.