Служебное рвение

Полицейский участок у парка Камэари погрузился в послеобеденную дремоту. Пылинки танцевали в луче солнца, пробивавшемся сквозь жалюзи. В воздухе витал сладкий запах чая, который только что разлила Рэйко. Накагава аккуратно заполнял отчёт, изредка бросая взгляд на своего сэмпая. Рёцу, развалившись на стуле, сосредоточенно клеил модель истребителя «Зеро». Он уже подобрал краску «хаки» для камуфляжа и представлял, как поставит готовую модель на полку рядом с танком «Тип 97». — Рёцу! — грохот, от которого задрожали стаканчики с кисточками, был предсказуем, как восход солнца. — Опять бездельничаешь?! Дайдзиро Охара стоял в дверях, его лицо было пунцовым от ярости, а усы, казалось, топорщились сами по себе. В руке он сжимал свежий номер газеты, которую только что получил от патруля. — Начальник! — Рёцу вздрогнул так, что чуть не опрокинул баночку с клеем на форму. — Я… я изучаю историческую военную технику! Для повышения эрудиции офицера! — Эрудиции?! — Охара шагнул вперёд, и весь участок замер. Даже тиканье часов на стене будто стихло. — Ты знаешь, что сейчас на первой полосе?! «Полицейский в гэта устроил гонки на мопеде с бабушкой-нарушительницей по торговой улице Ниси-Ниппори»! С фотографией! И на этой фотографии — твоя физиономия, Рёцу! Накагава тихо вздохнул и отложил ручку. Рэйко прикрыла лицо ладонью. Терай, сидевший у окна, постарался стать как можно меньше. — Это была не гонка, начальник! — оживился Рёцу, вскакивая. Сандалии-гета громко зацокали по полу. — Это было… сопровождение! Бабушка О-Тэру на своём мопеде «Super Cub» 1972 года неожиданно превысила скорость, пытаясь успеть на распродажу тофу в магазине «Фудзии». Я, как ответственный офицер, принял решение двигаться параллельным курсом для визуального контроля! А гета… они лучше сцепляются с педалями велосипеда! — Визуальный контроль… на скорости 40 км/ч в час пик, — прошипел Охара, приближаясь. Его глаза сузились до щелочек. — И где же твой велосипед «Чидори» сейчас? Рёцу заколебался. — В ремонте… Неожиданная поломка рамы. От усталости металла. — Он прикован к ограде у магазина «Дон Кихот» за неуплату в 5000 йен за разбитую полку с игрушками, — безэмоционально доложил Терай, не отрываясь от своего блокнота. Наступила тишина, густая и тяжёлая, как рисовые лепёшки моти. Охара медленно подошёл к Рёцу вплотную. Они были почти одного роста, но начальник в этот момент казался гигантом. — Моя репутация, — тихо начал Охара, и в этой тишине его слова прозвучали громче любого крика. — Репутация нашего участка. Каждый твой «творческий порыв» — это пятно на нашей форме. На моей форме. Я тридцать лет служу. Тридцать лет строил это место! А ты… ты как сорняк. Пролезешь в любую щель, лишь бы не работать. Рёцу опустил голову. Неожиданный приступ стыда сковал его. Он вспомнил, как десять лет назад, молодой и глупый, впервые надел эту синюю форму. Охара тогда сам повязал ему галстук, грубо, но тщательно. — Простите, начальник, — пробормотал он неожиданно для себя. — Молчи! — Охара отвернулся и прошёлся по кабинету. — Ты думаешь, я не знаю, почему ты здесь? Почему до сих пор здесь? У тебя талант, Рёцу. Талант находить проблемы там, где их нет, и талант решать те, которые никто не может решить. Но ты закапываешь его под кучей своего эгоизма и жадности! Он остановился у окна, глядя на безмятежный парк Камэари. — Знаешь, что мне сказал шеф из главка в прошлом месяце? «Охара, твой участок — самый проблемный по отчетности, но… с него ни разу не было жалоб от местных жителей. Наоборот, только благодарности». И я знаю, чьих рук это дело. Кто ночью отвозит на своём «Чидори» пьяного старика Ёсиду домой, кто мирит поссорившихся детей из соседних кварталов, кто находит потерявшихся кошек, даже если для этого приходится залезть на самое высокое дерево в парке. Рёцу смотрел на широкую спину начальника. Он никогда не слышал от него таких слов. — Но это не оправдание! — Охара резко обернулся, и в его глазах горел уже не просто гнев, а какая-то болезненная, отеческая ярость. — Полиция — это дисциплина! Порядок! Ты не можешь быть хорошим полицейским, если не уважаешь форму, которую носишь! Ты позоришь её своими дурацкими сандалиями и своими ещё более дурацкими схемами! — Эти сандалии… — начал было Рёцу. — Эти сандалии я тебе купил! — выкрикнул Охара, и в участке снова всё замолкло. Даже Рэйко перестала дышать. — Купил, когда ты, сопливый новобранец, натёр ноги до крови этими чёртовыми стандартными ботинками и ходил, хромая, как раненый барсук! Я сказал тогда: «Вот, носи, раз уж ты такой неженка». А ты… ты проносил их десять лет! И превратил в символ своего неповиновения! Охара тяжело дышал. В его глазах вдруг блеснула влага, которую он тут же яростно смахнул. — Я хочу, чтобы ты был лучше. Понял? Лучше, чем я. Но для этого надо сначала научиться быть просто нормальным полицейским! Он швырнул газету на стол Рёцу. — Завтра с утра — дополнительный патруль по всему району. Пешком. В нормальной обуви, которую ты найдёшь в своей каморке. И пока не обойдёшь каждый переулок от парка до реки Аракавы — не являйся ко мне на глаза. А сейчас… — он махнул рукой, — …исчезни. Чтобы я тебя не видел до конца дня. Рёцу стоял, опустив голову. В горле стоял ком. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и, поскрипывая гета, поплёлся к выходу. У двери он обернулся. Охара сидел за своим столом, уставившись в одну точку, его плечи чуть ссутулились. Он вдруг выглядел очень старым. *** Вечер застал Рёцу на берегу реки Аракава, недалеко от того самого разводного моста. Он сидел на парапете, болтая ногами. Рядом лежала пара выщербленных, но добротных чёрных полицейских ботинок. Он снял свои гета и смотрел на стёртые следы верёвок, на потёртую, но прочную кожу. В памяти всплыл образ: молодой, ещё без усов, Охара, красный от злости, выныривающий из реки у моста Кочидоки, после того как тот упал с разводного моста из-за идеи Рё-сана развести мост. А потом, годы спустя, тот же Охара, вручающий ему коробку с новыми гета. «На, дурак. Только никому не говори. Правила есть правила». — Сэмпай? Рёцу вздрогнул. Рядом, неслышно подкравшись, стоял Накагава в своём безупречном жёлтом костюме от Кардена. — Накагава? Что тут делаешь? — Искал вас. Начальник волнуется. Сказал, чтобы вы не вздумали ночью на мосту шастать, опять какую-нибудь глупость совершите. Рёцу фыркнул, но беззлобно. — Волнуется, значит. — Он всегда волнуется, — мягко сказал Накагава, присаживаясь рядом. — Просто показывает это… специфически. — Да уж. Через крик и летающие табуретки, — усмехнулся Рёцу. — Вы знаете историю его дочери? Хироми-сан? Рёцу покачал головой. — Когда она объявила о свадьбе, начальник устроил здесь, на этом мосту, истерику. Говорил, что никакой жених не достоин его маленькой девочки. Он три дня патрулировал этот район в одиночку, ни с кем не разговаривал. А потом… а потом пришёл на работу, посмотрел на вас, спящего на столе после ночной пьянки, вздохнул и сказал: «Хоть один мой ребёнок всегда останется ребёнком». И пошёл варить чай. Рёцу смотрел на темнеющую воду. Что-то горячее и неудобное сдавило ему грудь. — Я для него как… сын? — Скорее как наказание свыше, которое стало привычным и даже… дорогим, — улыбнулся Накагава. — Но да. В каком-то смысле — да. Они молча сидели в наступающих сумерках. Где-то вдалеке зажглись огни Токио. — Завтра патруль, — хмуро сказал Рёцу. — Пешком. В этих колодках. — Это хорошая обувь, сэмпай. Кожаная. Прочная. — Они жмут. — Потерпеть надо. Разве вы не всегда так делаете? Терпите, чтобы добиться своего. Рёцу взглянул на своего напарника, потом на свои старые гета. Он медленно натянул ботинки. Они действительно жали. Но в них он стоял твёрже. — Пойдём, Накагава. Купим начальнику по дороге домой те сладкие рисовые лепёшки, которые он любит. От магазина «Суйдзин». Только чтобы никто не видел. А то опять заорет о подкупе. Накагава улыбнулся. — Считайте, что корпорация «Накагава» финансирует операцию «Умиротворение начальника». Они пошли вдоль реки, и цокот гет сменился тяжёлым, мерным стуком кожаных подошв по асфальту. Рёцу шагал неуверенно, ковыляя, как медведь в тесной клетке. Но шагал. А в кармане его полицейской куртки лежали старые, стёртые верёвки от сандалий. На память. В участке, погасив свет, Дайдзиро Охара смотрел в тёмное окно, за которым мерцали огни ночного Камэари. На столе перед ним лежала фотография: молодой Рёцу, только что получивший значок полицейского, стоит навытяжку, пытаясь выглядеть серьёзно, но не могущий скрыть дурацкую, радостную ухмылку. А рядом — он сам, ещё без усов, положил руку на плечо новобранцу. «Дурак, — беззлобно прошептал Охара в тишину пустого кабинета. — Совершеннейший дурак». И, поправив фуражку, вышел, запирая дверь. Завтра будет новый день. И новый патруль. И он был почти уверен, что его самый проблемный офицер снова опоздает. Но, возможно, всего на пять минут. И, возможно, уже в правильной обуви.