Служебное рвение

Новый день в участке у парка Камэари начался с непривычной тишины. Тишины настолько гробовой, что Накагава трижды перепроверил, не застрял ли у него в ухе беруши от вчерашней шумной вечеринки у дома начальника (которую, конечно же, не устраивали). Рэйко, разливая утренний чай, замерла с чайником в руке, прислушиваясь. Отсутствовал привычный цокот гет по линолеуму, грохот падающих пластиковых моделей и сдавленные ругательства над пролитым клеем. — Он… опоздал? — неуверенно прошептала Рэйко, глядя на пустой стул Рёцу. Часы показывали 8:07. Терай, не отрываясь от газеты, лишь поднял бровь. В его взгляде читалось научное любопытство, словно он наблюдал за редким метеорологическим явлением. В 8:09 дверь с визгом распахнулась. В проёме стоял Канкити Рёцу. Но это был не тот расслабленный, вечно недовольный Рёцу. Это был человек, явно переживший внутреннюю катастрофу. Его синяя форма была застёгнута на все пуговицы, галстук завязан криво, но с претензией на правильность. На ногах — те самые чёрные, начищенные до блеска ботинки, которые выглядели на нём как ласты на кошке. Он стоял, тяжело дыша, его лицо было багровым от напряжения, а монобровь слиплась от пота. В руках он сжимал два пакета из магазина «Суйдзин». — Я… — он хрипло прокашлялся, — …на месте. Готов к патрулю. Все уставились на него. Рэйко чуть не уронила чашку. Накагава медленно закрыл папку с отчётами. Из своего кабинета вышел Дайдзиро Охара. Он окинул Рёцу взглядом, начиная с ног и поднимаясь к лицу. Его взгляд задержался на ботинках. В глазах начальника промелькнуло что-то сложное — смесь недоверия, подозрения и крошечной, едва уловимой надежды. — Ты… — начал Охара, но голос его сорвался. Он снова кашлянул, взяв себя в руки. — Почему дышишь как паровоз? — Бежал, начальник! — выпалил Рёцу, вытягиваясь в струнку. — Велосипед «Чидори» всё ещё в… ремонте. Пришлось бежать. От общежития. В новой обуви. Чтобы не опоздать. Ложь была настолько прозрачной и настолько искренней в своей наглости, что даже Охара не нашёлся, что сказать. «Чидори», по слухам, уже был выкуплен из залога корпорацией «Накагава» и мирно стоял у заднего входа участка. — Патрульный маршрут, — сухо произнёс Охара, протягивая листок. — Пеший. Весь сектор «Альфа». От моста Аракава до храма Сёдзэн-дзи. Без сокращений. Отчёт о подозрительных лицах и нарушениях — к 17:00. — Так точно! — Рёцу так резко кивнул, что чуть не слетела фуражка. Он взял маршрут и, мельком взглянув на сумку с лепёшками, припрятанную за шкафом, заковылял к выходу. Его походка напоминала движение пингвина, только что выбравшегося на сушу после нефтяного разлива. Наступила пауза. — Он… в ботинках, — первым нарушил молчание Накагава. — Они жмут, — констатировал Терай, не отрываясь от газеты. — Походка Вертека 3-й степени. Болезненная. — Но он в них, — тихо сказала Рэйко, и в её голосе прозвучало что-то вроде уважения. Охара молча смотрел выход из участка. Потом резко развернулся и ушёл в свой кабинет, хлопнув дверью. Но не до конца. *** Патруль стал для Рёцу настоящим испытанием на прочность. Ботинки не просто жали — они, казалось, сжимались с каждым шагом, превращаясь в раскалённые тиски. Он ковылял по набережной Аракава, и каждый его шаг отзывался тупой болью в мозолях, которые образовались ещё в первую получасов. «Зачем я это делаю?» — стонал он внутренне, глядя на безмятежных рыбаков. — «Мог бы быть сейчас в зале патинко «Удача дракона», пить холодный чай и планировать покупку акций той новой компании по добыче лунного грунта…» Его мысли прервал детский плач. У пирса, спускаясь по скользким ступеням к воде, пятилетний мальчик в слишком большой кепке потерял равновесие и уронил в реку новенький, ярко-жёлтый кораблик. Игрушка быстро отплывала по течению. Без единой мысли, на чистом рефлексе, Рёцу сорвался с места. Боль в ногах моментально испарилась. Его тело, привыкшее к лени, в критические моменты всегда проявляло чудеса грации и силы. Он стремглой сбежал по ступенькам, скинул ненавистные ботинки и носками, и одним резким прыжком с пирса — не в воду, а на край бетонного блока, — нагнулся и длинной палкой, валявшейся рядом, подцепил кораблик за мачту. — Держи, капитан! — он протянул влажное, но целое судно рыдающему ребёнку. Мальчик уставился на него широко раскрытыми глазами, а потом расцвёл улыбкой, способной растопить лёд. — Спасибо, дядя-полицейский! Рёцу кивнул, стараясь сохранить суровую мину, но уголки его рта предательски дёрнулись. И тут он посмотрел на свои ноги. Носки промокли и порвались, а из-под них предательски выглядывали красные, распухшие мозоли. Ботинки стояли наверху, у ступеней, немые укоры его новообретённой дисциплине. «Чёрт, — подумал он. — Начальник убьёт. Или заплачет. Хуже того — и то, и другое». Он с трудом втиснул ноги обратно в адскую обувь, и боль вернулась, удвоенная. Но когда он поднялся на набережную, его ждал неожиданный сюрприз. Поблизости не было никого, кроме старой женщины с тележкой, но на перилах, рядом с его ботинками, лежала аккуратно сложенная пара простых, мягких носков из хлопка и маленькая баночка мази от мозолей. Ни записки, ни намёка на дарителя. Рёцу огляделся. Никого. Он вздохнул, сел на скамейку и, скрипя зубами, сменил носки. Мазь оказалась волшебной. Боль не ушла полностью, но стала терпимой. Он поднял голову и увидел вдалеке, у входа в парк, знакомую коренастую фигуру в синей форме, быстро удалявшуюся в сторону участка. Широкие плечи, характерная, чуть сутулая посадка головы. Сердце Рёцу ёкнуло. Он долго смотрел вслед удаляющемуся начальнику, потом аккуратно спрятал пустую баночку в карман. И пошёл дальше по маршруту, уже не ковыляя, а просто идя, медленно и тяжело, как подобает полицейскому на нелёгкой службе. *** К 16:55, хромая уже откровенно, Рёцу доплёлся до участка. Он был грязный, потный, с разорванным в другом месте носком, но с целой стопкой записей в блокноте: «Подозрительный кот, крадущийся у рыбного ларька», «Велосипедист без фонаря (сделано устное замечание)», «Заблудившийся турист из Осаки (провождён до гостиницы)». Охара ждал его в основном зале, скрестив руки на груди. — Отчёт. Рёцу молча протянул блокнот. Начальник пробежался глазами по записям. Его губы подёргивались. — «Подозрительный кот»? Это что за полицейская классификация? — У него был очень хитрый взгляд, начальник. Как у мошенника с патинко. — Хм. — Охара отложил блокнот. Его взгляд снова упал на ноги Рёцу. — Сапоги. Снять. Рёцу покраснел, но подчинился. Он снял ботинки, и все увидели его распухшие, в кровавых мозолях ноги в порванных, но чистых носках. Рэйко ахнула. Накагава помрачнел. Охара подошёл, присел на корточки (что далось ему нелегко) и осмотрел повреждения молча, с сосредоточенностью хирурга. — Дурак, — произнёс он наконец, но в его голосе не было ни капли гнева. Была лишь усталая, почти отеческая досада. — Новую обувь разносят постепенно. Не за один день. — Я… пытался выполнить приказ, начальник. В срок. — И выполнил, — Охара поднялся, кряхтя. — Иди в медпункт. Пусть Рэйко обработает. А потом… — он отвернулся, делая вид, что изучает график дежурств, — …пойдёшь со мной. В баню «Кинэю». Там мне нужно кое-что обсудить с владельцем насчёт шумных посетителей. Ты поможешь. Ноги в тазу с холодной водой отмачивай. Это было почти что приглашение. Почти что признание. Рёцу кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Позже, сидя в дымной, пропахшей кедром и мылом предбаннике «Кинэю», с ногами в прохладной воде, Рёцу слушал, как Охара ведёт переговоры с хозяином. Он говорил жёстко, но справедливо, находя компромисс. И в какой-то момент, глядя на его уверенную, коренастую фигуру, Рёцу поймал себя на мысли, что хочет именно так — уметь решать проблемы, а не создавать их. Быть столпом, а не камнем преткновения. — Рёцу, — окликнул его Охара, закончив разговор. — Завтра выходной. Приходи ко мне домой. Жена хочет отблагодарить тебя за помощь с тем пьяным Ёсидой на прошлой неделе. Испечёт моти. — Я… не уверен, что стоит, начальник… — Придёшь, — это был не приказ, а что-то иное. Тон, не терпящий возражений, но в котором сквозила тёплая, неуклюжая забота. — И можешь надеть свои дурацкие сандалии. Только, ради всего святого, вымой ноги перед тем, как заходить в дом. Рёцу смотрел на запотевшее окно, за которым темнел вечерний Токио. Его ноги болели. Его амбициозные планы по быстрому обогащению с помощью продажи «умных» кормушек для голубей лежали в руинах. А в кармане лежала пустая баночка от мази. И впервые за долгое время он чувствовал себя не неудачником, мечтающим о миллионах, а кем-то другим. Кем-то, чьи мозоли и порванные носки что-то значили. Кем-то, кому сказали «приходи». — Спасибо, начальник, — тихо сказал он. Охара лишь хмыкнул, наливая себе чаю из термоса. — Не за что, дурак. Совсем не за что. И в этом «дураке» прозвучало что-то настолько родное и привычное, что стало ясно — завтра всё вернётся на круги своя. Будет и крик, и летающие бумажки, и безумные схемы Рёцу. Но что-то изменилось. Что-то маленькое, но невероятно важное, словно треснувшая чашка, склеенная золотым лаком — не идеально, но прочнее, чем была. Как и их странные, необъяснимые, вечные отношения начальника и подчинённого. Отца и блудного сына. Двух дураков, которых судьба намертво связала у парка Камэари.