Оттепель

Рассвет, мягко касаясь территории академии, только начинал набирать краску, медленно спускаясь с верхушек сизых елей. Воздух здесь был на удивление влажным и прохладным – вокруг пахло свежей листвой и землёй после ночного полива газонов. Изуку сидел на скамейке во внутреннем дворе, обхватив ладонями бумажный стаканчик с кофе из автомата – его запретное удовольствие, осуждаемое ребятами из класса. Глаза слипались, но он не чувствовал усталости. Не потому, что скитался с бессонницей. А потому, что после всего, что случилось, сон казался чем-то вторичным. Мидория молчал. Он с трепетом слушал шум ветра, травы, клонящихся к земле деревьев. Слушал жизнь вокруг. Слушал своё сердце, которое впервые за долгое время было спокойным. Это чувство было настолько непривычным, что юноша боялся пошевелиться; боялся спугнуть его неосторожным движением. Годы погони, годы борьбы – сначала за мечту, потом за право эту мечту нести, потом за саму жизнь – приучили его к постоянному внутреннему напряжению. К тику где-то в груди, напоминающему: «беги, думай, сражайся, спасай». А сейчас тика не было. Был только этот двор, эти ели, этот прохладный воздух, который так чисто входил в лёгкие, что казалось, будто он промывает каждую клеточку изнутри. Но в мгновение всё замерло. Мидория услышал шаги за секунду до того, как рядом тяжело опустилось тело. Кацуки даже не взглянул на него. Он поставил свой кофе на спинку скамейки, сунул руки в карманы и вытянул ноги, глядя прямо перед собой, на розовеющий горизонт. Тишина была не той, что раньше. Раньше она звенела от напряжения, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Сейчас она была просто тишиной. Тягучей, утренней, почти сонной. Такой, которая возникает в диалогах между давними друзьями.       – Знаешь, Каччан, – тихо начал темноволосый, не поворачивая головы. — Я раньше часто просыпался до рассвета, смотрел в потолок и думал о тебе. О том, что ты уже, наверное, бежишь кросс по пустынному пляжу. Или отрабатываешь удары по манекенам. И мне становилось так не по себе.       – Зачем ты это говоришь? – голос Бакуго прозвучал хрипло ото сна, но в нём не было обычной колючей злости.       – Не знаю, – Изуку улыбнулся, пожав плечами. – Наверное, потому что сейчас я сижу здесь, рядом с тобой, и мне не горестно. Я просто рад, что ты есть. Что мы оба здесь. Кацуки шумно выдохнул носом и провёл пятерней по взлохмаченным волосам. Луч солнца скользнул по его лицу, на секунду сделав алые глаза почти огненными.       – Я тебя ненавидел, – вдруг просто сказал он, словно констатировал факт о погоде. – Не за то, что ты был слабаком. А за то, что смотрел на меня так... – он запнулся, подбирая слово. – Будто я был чем-то большим, чем был на самом деле. Будто я твой личный герой. А я знал, что я и мизинца твоего не стою. И это бесило. Изуку замер, боясь спугнуть момент.       – Ты был для меня маяком, Каччан. Ты всегда светил ярко. Может, иногда обжигал, но... – он замолчал, и это молчание будто бы обозначило всё, что так отчаянно крутилось в голове. – Без этого света я бы не нашёл дорогу. Не стал бы тем, кто я есть. Кацуки фыркнул, но как-то по-новому – без издёвки.       – Мы оба прошли через ад, Деку, – это прозвище прозвучало не как оскорбление. – Ты тащил на себе Всемогущего и его долбаную волю. Я тащил свою гордость. И нам обоим было тяжело. Тяжело настолько, что становилось невыносимо. Он медленно обернулся к Мидории, и их взгляды наконец встретились. Вблизи, в в этом чистом утреннем свете, Изуку видел каждую морщинку в уголках его глаз, каждую крупицу усталости и... тепла. Юноша смотрел на Кацуки и видел не того мальчишку из детства, что вечно пугал его взрывами и называл никчёмным. Не того агрессивного одноклассника, что бросал вызов на каждом экзамене. Не того соперника, что рвался вперёд, не разбирая дороги. Он видел человека. Человека, который сидел сейчас так близко, что можно было разглядеть, как на скуле всё ещё розовел шрам после боя с Шигараки. Как ветер шевелил светлые пряди у виска, делая их мягче, чем обычно. Кацуки смотрел в ответ. В его взгляде не было вызова. Не было привычного «ну, чего уставился?», готового сорваться с губ в любую секунду. Было что-то другое. Что-то, от чего у Изуку внутри всё переворачивалось с тихим копошением. Будто солнечный луч пробился сквозь рёбра и согрел сердце изнутри. В алых глазах, всегда таких колючих и неприступных, сейчас плескалась глубина. Та самая, которую Мидория всегда подозревал, но никогда не мог разглядеть за стеной криков и взрывов. В них была усталость – настоящая, вымотанная до дна. Была боль, которую Кацуки ни за что не признал бы словами. Была решимость – та, что помогала ему подниматься снова и снова. Изуку почувствовал, как перехватило дыхание. Они сидели так, наверное, целую вечность. Молча. Не отрывая взгляда друг от друга. Вокруг просыпался мир – птицы начинали петь громче, ветер шелестел листвой, где-то в академии хлопнула дверь. Но для них двоих ничего не существовало. Только этот момент. Только этот взгляд. Мидории показалось, что он видит в глазах Кацуки отражение самого себя – такого, каким его видел Каччан все эти годы. Не жалкого никчёмного Деку, а того, кто шёл за ним; верил в него; никогда не отворачивался, даже когда получал искрами в лицо.       – Каччан... – выдохнул юноша одними лишь губами, без звука. Но Кацуки услышал. Он моргнул, и на секунду его ресницы дрогнули – то ли от ветра, то ли от чего-то другого, чему Мидория не решился бы дать имя. Но взгляда он не отвёл. Он просто смотрел. И в этом молчании между ними происходило что-то гораздо более важное, чем любые слова. Словами они уже сказали всё. А сейчас они просто были. Были рядом. Были настоящими. Были теми, кого жизнь ломала, гнула, испытывала на прочность – и не сломала.       – Я был неправ, – голос Кацуки сел до шепота. Слова давались ему с таким трудом, будто он вытаскивал их из себя клешнями. – С самого начала. Я бил того, кто верил в меня сильнее всех. Я..., – он сделал паузу. – Прости. Не за тот бой. Не за то, что говорил про твою причуду. За всё. За то, что заставлял чувствовать себя мусором. У Изуку защипало в носу, но он не дрогнул. Он лишь неспешно уместил пустой стакан рядом с собой на скамейке и посмотрел вперёд, заворожённо наблюдая за новорожденным рассветом.       – Я.. я тоже хочу извиниться, Каччан. За то, что не понимал. За то, что жалел тебя, когда ты не хотел жалости. За то, что был слепым. Бакуго отвернулся, но прежде чем тот спрятал лицо, Мидория заметил, как дрогнули уголки чужих губ.       – Мы идиоты, – констатировал Кацуки, глядя на пробуждающийся город.       – Ага, – легко согласился Изуку, и они снова замолчали. Теперь тишина между ними была другой. Она была знакомой, родной. Такой, какая бывает только между людьми, которые прошли сквозь бурю и встретились на рассвете по ту сторону шторма.