Mariposa

Когда вокруг смыкаются объятия тьмы, Джемму снова хватает за горло страх. Подцепляет острым когтем внутренности и тащит вверх, к вставшему в глотке сердцу. Лента на шее тут же кажется удавкой, перекрывающей лёгким возможность полностью раскрыться. Роген мерещится, что прямо сейчас перед её глазами снова возникнет злополучный пиктский тоннель, который уходит всё глубже и глубже. Всё ниже и ниже. Только приторный аромат роз вырывает её из этого видения. Запах и нестихающий глухой стук. Он тихим шёпотом проникал в голову, тарабанил по черепу изнутри нарастающей мигренью. Проход казался бесконечным. Сколько бы не прошли - словно стояли на месте. Глаза медленно привыкали к темноте, выхватывая чёрные складки ткани, силуэты корзин с цветами и маленькие бортики, уходящие куда-то ещё дальше в чернильный зёв. Как рельсы в тоннеле. - Как думаешь, там в конце будет свет? - шепчет Кэл, поверх глухого стука в ушах. - Лишь бы там вообще был конец, - отвечает Джемма. А потом на красном, поглощающем их шаги ковре появляются белые пятна. И их становится всё больше. Грудами лежащие по краям, похожие на ободранные от коры ветки деревьев. Тонкие и сухие. Только вот это были не ветки. Под их ногами трещали кости. Джемма слышала их стук друг о друга, словно старая гадалка перекатывала их в деревянной миске, чтобы узнать судьбу. Мешанина из костяных тире, точек, запятых, завитушек и знаков, записанных на полях огромного тетрадного листа. Отдельные черепа, челюсти с редкими зубами, сломанные остатки рук и ног, маленькие, отколовшиеся от основной картины осколки. Клетки рёбер, которые раньше были приютами для живых сердец, сейчас напоминали ей стойки для велосипедов. Пустые глазницы смотрели на них с укоризной. - Заплетися, плетень, заплетися, - Роген замирает на месте, - Ты завейся, труба золотая… - Ты слышишь? - тихо спрашивает она. - Ритуальные песни? - ей видно, как напрягается мощная спина, а рука машинально сжимает пистолет сильнее. - Слышу. В конце действительно мелькает тёплый отблеск. Трепещущее пламя, оживляющее тени в ткани, отражающее их танцующие фигуры. На огромном манеже танцуют маски. Они держат в руках ленты и жгуты, кружатся около крестовины в центре, перескакивают друг через друга, заплетая причудливую косу. Джемма видит безглазое лицо, тонкую шею, острую линию плеч и ей кажется, что обвитые лентами рёбра - человеческие, видно с одного из разобранных скелетов - движутся, вдыхая. Бубны и ложки трещат, маски хохочут, раззевая клыкастые пасти, с которых стекает кровь, пятна которой остаются на лентах вокруг чучела. Колокольчики на их мешковатых одеждах звенят в такт хлопкам и топоту хоровода: - Завернися, камка травчатая! - брёвна выкладывают под крестовину, по которой течёт что-то чёрное. - Ах ты, сера утица! Потопила малых детушек… По часовой стрелке они плетут чучело, которое собираются предать огню. Джемма клянётся, что слышит его дыхание, стук сердца и видит, как на безносом лице расплывается кровавая улыбка. - По солнцу идут, - голос предательски срывается в середине. - Там, - Кэл указывает ей в сторону зрительских мест. Роген через силу отводит глаза от красных клякс на плетёном теле. На трибунах сидят пропавшие. Они слепо смотрят на то, как рождается чучело из чужих жизней. - Надо их вытаскивать, - Джемма оглядывается. Ни одна маска близко не стоит. Но она чувствует, как за ней следят. - Что не в меду, не в патоке, что не во святой сохранности! Кэл берёт на руки девушку с косичками, Джемма хватает за окровавленный рукав Донована. Твари не поворачивают головы в их стороны, продолжая хоровод. Роген чувствует удушливый запах роз от одежды аналитика, он смотрит не на неё, а на висящее на крестовине чучело. Останавливать их никто не собирается. За пределами шатра тоже плетут. Заплетися, плетень, заплетися, Ты завейся, труба золотая, Завренися, камка травчатая! Вокруг растут крестовины с чужими костями. Они глядят безликими идолами на то, как они по одному вытаскивают людей из шатра, тащат их по заполненными масками проулкам под хор и топот сотен голосов и удушливый запах роз. К нему добавляется примесь кипящего масла и запах теста, жуткий звук ревущего огня, и даже земля под ногами словно раскаляется. Ах ты, серая утица! Потопила малых детушек, Что не в меду, не в патоке, Что не во святой сохранности! Когда они заходят в шатёр в третий раз - последний - чучело уже готово. Она видит, как маска лисы подносит к сложенным у крестовины дровам спичку. Твари продолжают свой пляс, кружась вокруг друг друга. Против часовой стрелки. Огонь тут же пожирает брёвна, взвиваясь под самый купол. Он сжигает землю, поглощает чёрную от теней ткань шатра с ненасытной жадностью. Расплетися, плетень, расплетися, Ты развейся, труба золотая, Развернись, камка травчатая! Ах ты, серая утица! Задыхаясь от едкого дыма, Джемма выбегает из того, что осталось от шатра. Маски ликуют, танцуя и смеясь. Красные потёки на безликом лице улыбаются ей в спину. Кости трещат под ботинками, чернея от огня, который лижет ей затылок. Запах горящей плоти забивает ей горло, застилает глаза. Потопила малых детушек, Не в меду, не в патоке, Не в ясной сохранности! Улица горит. Палатки, прилавки и куски плоти на них, ленты и десятки чучел - всё полыхает заревом поднимающегося над лесом солнца. Гори, гори ясно, Чтобы не погасло! Джемма падает на землю, закашливаясь. Она вытирает лицо, размазывая золу по щекам и смотрит, как огонь пожирает поляну ярмарки. Чёрные тени в масках продолжают тянуть свою песню, поднимая руки к небу. В центре кружится фигура в треугольной короне, звеня колокольчиками и цепями. Когда она вся пропавшая дымом, розами, с разводами чёрного угля и золы на щеках и пеплом в волосах возвращается в номер с неработающим светом, на прикроватной тумбочке с её стороны лежат два золотых самородка. Гори, гори ясно, Чтобы не погасло! Гори, гори ярче, На том свете встретят жарче!