Затемнение

Они шли по ночному району, и Арсений кожей чувствовал, как этот город пытается их сожрать. Ветер завывал между серыми панельками, кидая в лицо мелкую ледяную крошку. Арс был в своей куртке, но его колотило так, будто он стоял голым на морозе. Адреналин медленно выветривался, оставляя после себя мерзкую, липкую слабость в ногах. Антон шел впереди, засунув руки в карманы своей тонкой олимпийки. Его плечи были подняты, он сутулился больше обычного. Он не оборачивался, и Арсений видел только его затылок и взлохмаченные волосы, которые смешно топорщились на ветру.  — Шаст, — позвал Арсений, когда они свернули в какой-то совсем глухой двор, где не горел ни один фонарь. — Ты как? Он притормозил, но не обернулся.  — Пиздец, Арс, — бросил он через плечо. Голос был хриплым, безжизненным. — Извини, что втянул тебя в это дерьмо. Не так я планировал эту ночевку. Хотел, блять, кино показать, чай с сушками… А в итоге ты послушал лекцию о том, какой я выродок.  Арсений догнал его и схватил за локоть, заставляя остановиться. — Заткнись, — сказал Попов, глядя Антону прямо в глаза. — Просто заткнись. Ты ни в чем не виноват. Это он… он конченый. Твой отец просто ебанутый наглухо, понимаешь? Антон криво усмехнулся. В темноте его лицо казалось белой маской с черными провалами вместо глаз. — Он не ебанутый, Арс. Он просто живет в своем мире, где всё, что не по его принципам..думаю ты понял. Знакомая песенка, да? Только мой выражает это кулаками и игнором, а твой — графиками успеваемости.  Он вырвал руку и пошел дальше. — Димка живет в том доме, на седьмом этаже. Надеюсь, он не вырубил телефон.

***

Дверь им открыл Дима. Он был в растянутой майке и каких-то нелепых семейных трусах, заспанный и лохматый. Увидев их на пороге в три часа ночи — взмыленных, бледных и дрожащих — он даже не удивился. Просто отошел в сторону, пропуская внутрь. — Опять? — коротко спросил он, закрывая дверь на все замки. — Опять, — Антон прошел вглубь коридора и просто сполз по стенке на пол, закрыв лицо руками. — Извини, Поз. Нам больше некуда. — Забей, — Дима посмотрел на Арсения, задержав взгляд на его перекошенной от шока физиономии. — Проходи, Арс. Куртку кидай на стул. Родители на даче, так что орать никто не будет.  На кухне Дима молча поставил чайник. Он не задавал лишних вопросов, не ахал и не охал. Было видно, что для него это — рутина. Что он уже не раз видел Антона в таком состоянии. И это понимание ударило по Арсению сильнее, чем крики отца Шастуна. Сколько раз это уже было? Сколько ночей Антон проводил вот так, на чужих кухнях, прячась от собственного дома? — Чай пейте, — Дима подвинул им две кружки с чёрным чаем. — Сахар там, в банке. Арс, ты чё как неживой? Хлебни, отпустит. Арсений взял кружку. Пальцы всё еще мелко дрожали, стуча по керамике. — Дима, — начал Арсений, глядя в мутную жидкость. — Его отец… он орал такие вещи… про то, что Антон… — Я знаю, — перебил Позов, садясь напротив. Он поправил очки и серьезно посмотрел на Арсения. — Я всё знаю, Арс. И про отца, и про ориентацию, и про шрамы. Если ты сейчас решил прочитать мораль или свалить в закат, потому что твой идеальный мир треснул — делай это сейчас. Пока Шаст не вырубился.  Попов посмотрел на Антона. Тот сидел, уставившись в одну точку, и, кажется, вообще их не слышал. Он выглядел так, будто из него выкачали весь воздух. — Я никуда не уйду, — твердо сказал Арс. — Я просто… я не знал, что бывает так...  Дима хмыкнул. — Бывает и хуже, Арс. Добро пожаловать в реальность. В этой стране просто бьют по лицу и называют пидором за то, что ты не такой, как все. 

***

Дима выдал им по одеялу и подушке. — Спите в зале на диване. Тесно, но поместитесь. Я в свою комнату, завтра в школу всё равно идти, хоть пару часов надо дожать.  Они легли. Диван у Позова был старым, продавленным и скрипучим. В комнате было прохладно, пахло какими-то старыми книгами и пылью. Парни лежали на спине, глядя в потолок, на котором плясали тени от фар проезжающих машин. — Арс? — позвал Антон через какое-то время. Его голос в тишине прозвучал совсем по-детски. — Да? — Тебе правда не противно? Ну… после всего этого. После того, что он наговорил.  Арсений повернулся на бок, лицом к Антону. В темноте он видел только контур его носа и ресницы. — Антон, послушай меня внимательно. Мне плевать на твоего отца. Мне плевать на то, что он думает. Ты — это ты. Ты талантливый, ты крутой, ты спас меня от той скуки, в которой я тонул. И если тебе нравятся парни… значит, тебе нравятся парни. В чем проблема? Мир не рухнул.  Антон молчал долго. А потом Арсений почувствовал, как Шастун нащупал его руку под одеялом. Его ладонь была горячей, сухой. Он сжал пальцы Арсения — не так, как сжимают руку друга, а как-то… иначе. С какой-то отчаянной надеждой. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, — как страшно было это услышать от тебя. Я думал, ты сейчас встанешь и уйдешь. И я останусь один. Совсем один.  Арсений сжал руку Антропа в ответ. — Не останешься. Никогда.

***

Они так и уснули, держась за руки. Это было странно для Арсения, это было ненормально с точки зрения любого человека из его прежней жизни, но в ту минуту это казалось единственным правильным действием на всей планете.  Под утро Арсению снились заброшки, крики и ярко-красная краска, которая заливала всё вокруг. Он проснулся от того, что Антон во сне прижался к нему, уткнувшись носом в плечо. Он дышал ровно, спокойно, и на его лице больше не было той затравленной маски. Арсений лежал и смотрел на него, и в голове билась одна мысль:  — Отец Антона застукал его, когда тот целовал парня. И Арсений понял, что не чувствует осуждения. Он чувствует… зависть? К тому парню из подъезда? К тому, что Антон смог быть с кем-то настоящим?  Арсений осторожно, чтобы не разбудить Антона, убрал прядь волос с его лба. Антон был красивым. Не той журнальной красотой, которую любила его мать, а какой-то дикой, изломанной, как его собственные рисунки. И в этот момент Арсений признался себе в том, что скрывал даже от самого себя всё это время.  Он не просто хотел дружить с ним. Он хотел защищать его. Он хотел, чтобы он смотрел на него так, как, возможно, смотрел на того парня в подъезде.  — Пиздец, Попов, — подумал Арс, закрывая глаза. — Ты влип. Ты влип по самые уши.

***

В семь утра их разбудил Дима, бесцеремонно пнув диван. — Подъем, актеры погорелого театра. Пора в школу.  Они собирались в молчании. Антон выглядел помятым, но спокойным. Он натянул свою олимпийку, поправил волосы перед зеркалом.  У выхода из подъезда Дима Позов, уже успевший натянуть очки и закинуть рюкзак на плечо, коротко кивнул им: — Идите. Я зайду с другой стороны, чтобы не светиться втроем. Арс, держи лицо. Если твой батя узнает, что ты был не у Матвиенко, нам всем крышка. Арсений кивнул. Он знал это. Но страх перед отцом внезапно показался ему чем-то мелким. Дорога до школы заняла минут пятнадцать. Они шли рядом, но не касались друг друга. Между ними висело всё то, что было сказано и сделано ночью. Арсений ловил себя на том, что постоянно смотрит на профиль Антона. Тот шел, низко опустив голову, спрятав руки в карманы олимпийки.  — Он целовал парня в подъезде.. — думал Арсений.  Эта мысль не отпускала его. Она крутилась в голове, обрастая вопросами, на которые у него не было ответов. Каково это — решиться на такое, зная, что за дверью — осуждение? Откуда в этом долговязом, избитом жизнью парне столько смелости быть собой? У школьных ворот их ждал Серёжа. Он выглядел встревоженным. Завидев Арсения, он тут же подлетел к нему, игнорируя Антона. — Арс! Ты где был? Я твоему отцу вчера подтвердил, что ты у меня, но он звонил в час ночи! Сказал, что у него плохое предчувствие. Я наплел, что ты телефон в куртке в коридоре оставил, и вырубился чуть ли не в восемь вечера. Ты совсем страх потерял? Арсений посмотрел на Серёжу. Проблемы Матвиенко — подозрения отца, ложь, репутация — казались ему сейчас детским лепетом. — Спасибо, Серёж. Выручил. Всё нормально. — Ничего не нормально! — прошипел Серёжа, косясь на Антона, который уже медленно шел к крыльцу. — Ты посмотри на него. От него за версту проблемами несет. Арс, остановись, пока не поздно.  — Поздно, — отрезал Арсений. — Пошли на физику. Весь учебный день прошел как в тумане. Арсений сидел партой, идеально ровно держа спину, записывал формулы, отвечал на вопросы учителей. Но его мысли были в конце коридора, в кабинете истории, где сидел сейчас Антон.  На переменах они не разговаривали. Антон мастерски держал дистанцию, снова превратившись в того самого холодного и безразличного прогульщика. Но Арсений видел: каждый раз, когда они оказывались в одном пространстве, Антон неосознанно искал его взглядом. И когда их глаза встречались, Арсений чувствовал, как по телу пробегает дрожь. Это была опасная игра. Арсений понимал, что Серёжа прав: он на краю пропасти. Но самое странное было в том, что ему хотелось прыгнуть.  В обед он нашел Антона на заднем дворе школы. Тот курил, прислонившись к кирпичной стене. — Уйди, Попов, — не оборачиваясь, сказал Антон. — Матвиенко на нас так смотрит, будто готов сдать тебя прямо сейчас. Тебе нельзя здесь быть. Арсений подошел вплотную. Он чувствовал запах табака и дешевого одеколона Антона.  — Мне плевать на Серёжу. И на отца.  Он сделал паузу, глядя на то, как Антон стряхивает пепел. — То, что он сказал… твой отец. Что он тебя застукал. Это… это правда был твой парень? Вы сейчас не общаетесь? Антон замер. Он медленно повернул голову, и в его глазах Арсений увидел смесь вызова и боли. — А тебе-то что, отличник? Хочешь подробностей? Или проверяешь, не заразно ли это? — Не хами мне, — тихо сказал Арсений. — Я просто хочу знать. Антон выдохнул дым прямо в лицо Арсению, но тот даже не поморщился. — Не парень. Так… одноклассник из прошлой школы. Мы просто… — он запнулся. — Я просто хотел почувствовать, что я кому-то нужен. Это длилось две минуты, пока батя не зашел в подъезд. С тех пор я — официальный позор семьи. Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то окончательно обрывается. Его рука сама собой потянулась к Антону, но он вовремя остановился, сжав кулаки. — Ты не позор, Антон. Ты лучше всех них.  Антон горько усмехнулся и выкинул бычок. — Красиво говоришь. Актер. Ладно, иди на уроки, Арс. У тебя впереди великое будущее и всё такое. Не пачкайся об меня. Арсений ничего не ответил. Он развернулся и пошел к школе. Но в голове у него уже зрел план. План, который не имел ничего общего с юриспруденцией и одобрением отца.  Он понял одну вещь: он больше не может просто дружить с Антоном. В ту ночь, когда он увидел шрамы и услышал крики, он переступил черту. И теперь, глядя на свои чистые, холеные руки, Арсений Попов мечтал только об одном: чтобы эти руки могли когда-нибудь так же крепко сжать ладонь Антона, как это было в темноте на продавленном диване Позова.  Это было безумие. Это был крах всего. И это было самое живое чувство, которое Арсений когда-либо испытывал.

***

Вечер в квартире Поповых напоминал затишье перед казнью. Арсений стоял в своей комнате, глядя на ровные ряды книг на полках. Всё было на своих местах. Каждая вещь знала свою цену и своё предназначение. Но сам Арсений чувствовал себя здесь лишним элементом, какой-то деталью, которую по ошибке вставили не в тот механизм. Его отец зашел без стука. Он не кричал, не махал руками — он просто стоял в дверном проеме, и от этой тишины Арсению хотелось лезть на стену. — Матвиенко сказал, что ты заснул рано, — произнес Сергей Попов, внимательно изучая лицо сына. — Но почему-то у тебя вид такой, будто ты всю ночь разгружал вагоны. И от куртки пахнет...табаком. Арсений не отвел взгляда. Он научился этому у Антона — смотреть прямо, даже когда внутри всё дрожит. — У Серёжи отец курит на лестнице. Видимо, натянуло, — спокойно ответил он. — Мы правда много работали. Я могу показать конспекты. Отец еще минуту сверлил его взглядом, а потом коротко кивнул. — В понедельник после школы я заеду за тобой. У нас встреча с деканом юридического. Неофициальная, просто чаепитие. 

***

Понедельник прошел в напряженном ожидании. Арсений видел Антона только мельком, на большой перемене. Тот стоял у окна в компании Димы, что-то быстро рассказывая и активно жестикулируя. На нем снова была безразмерная черная толстовка, скрывающая всё: и шрамы, и страхи, и ту ночь в подъезде. После уроков, как и обещал, отец ждал у входа. Машина пахла кожей и дорогим освежителем. Арсений сидел на заднем сиденье, глядя в окно на то, как мимо пролетают знакомые улицы. Он видел, как Антон и Дима выходят из ворот школы. Антон на мгновение остановился, провожая взглядом черный мерседес, и Арсению показалось, что он кожей чувствует этот взгляд. Встреча с деканом была невыносимой. Два часа Арсений вежливо улыбался, кивал и отвечал на вопросы. — Если бы они знали, — думал Арсений, глядя на холеное лицо декана, — что в четверг я спал на продавленном диване в однушке у Позова, держа за руку парня, которого все считают отбросом... они бы, наверное, вызвали экзорциста.

***

Он освободился только к семи вечера. Отец высадил его у дома, бросив короткое:  — Молодец. Можешь, когда хочешь. Скажи матери, что буду позже. Как только машина скрылась за поворотом, Арсений, не заходя домой, рванул в сторону метро. Он знал, где они. Дима упоминал старый мост через окружную железную дорогу.  Он нашел их через сорок минут. Под мостом было темно, сыро и пахло бетонной пылью. Антон стоял на стремянке, подсвечивая стену мощным фонариком. Дима сидел на корточках, перебирая баллончики с краской. — Попов? — Антон обернулся, услышав шаги. — Ты с ума сошел?  Арсений подошел ближе, тяжело дыша. На нем всё еще был официальный костюм, который теперь выглядел в этой обстановке совершенно нелепо. — Мне всё равно, — выдохнул он. — Я больше не могу там находиться. Антон спустился со стремянки. Он подошел к Арсению, рассматривая его безупречный пиджак. — Ты в этом прикиде выглядишь нелепо, Арс. Снимай пиджак, запачкаешь — батя тебя расстреляет. Арсений послушно скинул пиджак, оставшись в белой рубашке с закатанными рукавами.  — Что рисуем? — спросил он, чувствуя, как адреналин начинает вытеснять усталость. — Поз придумал концепт. Типа стена рушится, а за ней — космос. Начинай снизу, делай контур обломков. Они работали в тишине, прерываемой только шипением краски и грохотом поездов, проносящихся над головой. Арсений чувствовал, как краска оседает на пальцах, как пачкается его дорогая рубашка, и это приносило ему почти физическое удовольствие. Каждый мазок был актом вандализма против его прежней жизни. Через час Дима ушел к машине — замерз и захотел курить. Арсений и Антон остались одни у стены.  — Арс, — тихо позвал Антон. Он перестал рисовать и теперь просто смотрел на синее пятно на бетоне. — Ты правда не боишься? Арсений отложил баллончик. В свете фонарика, стоящего на земле, его тень на стене казалась огромной и изломанной. — Чего именно я должен бояться, Антон? — Всего. Арсений сделал шаг к нему. Расстояние между ними сократилось до минимума. Он видел каждую ворсинку на толстовке Антона, чувствовал его прерывистое дыхание. — Я боюсь только одного, — прошептал Арсений. — Что однажды я проснусь, а тебя нет. Что ты решишь, что я — просто еще один человек, который на тебя как-то не так. Он осторожно, кончиками пальцев, коснулся подбородка Антона, заставляя его поднять голову. — Мне не нужен этот серый мир, если в нём нет тебя. Понимаешь? Антон смотрел на него так, будто видел впервые. В его глазах отражался свет фонарика и синяя краска со стены. Он медленно поднял руку — ту самую, в шрамах — и накрыл ею ладонь Арсения.  — Ты идиот, Попов, — выдохнул он, и в этом слове было больше нежности, чем во всех похвалах отца Арсения.  В этот момент, под старым мостом, среди запаха краски и грохота поездов, Арсений окончательно понял: его старая жизнь закончилась. Он стоял в испачканной рубашке, прижимаясь лбом к лбу парня, которого общество считало ошибкой, и чувствовал, что он наконец-то дома.  — Поцелуй меня, — прошептал Арсений, закрывая глаза.  Арсений стоял неподвижно, его пальцы всё еще касались подбородка Антона. Он чувствовал, как Шастуна бьет мелкая дрожь — не от холода, а от того внутреннего напряжения, которое, казалось, вот-вот разорвет его на части. — Поцелуй меня, — повторил он, едва слышно, но в тишине под мостом эти слова прозвучали как выстрел. Антон замер. Его взгляд метался по лицу Арсения, задерживаясь на губах, на глазах. В этом взгляде было столько сомнения, что Арсению стало почти физически больно. Антон медленно покачал головой, его рука, всё еще лежавшая на ладони Арсения, судорожно сжалась. — Арс… ты не понимаешь, — прошептал Антон, и его голос сорвался. — Ты сейчас на адреналине. Тебе кажется, что это бунт, что это круто. А завтра… завтра ты проснешься в своей комнате и тебе станет тошно от того, что ты сделал. Тебе станет тошно от меня. — Не станет, — отрезал Арсений, делая еще полшага вперед, так что между ними не осталось даже воздуха. — Хватит решать за меня, Антон. Хватит думать, что я сделан из хрусталя. Я хочу этого. Я хочу тебя. Антон тяжело задышал. Он выглядел как человек, стоящий на краю обрыва: один шаг — и падение в бездну, из которой нет возврата. Он вспомнил крики отца, вспомнил холод подъезда, вспомнил все те годы, когда он убеждал себя, что недостоин ничего, кроме этих шрамов на руках. — Я тебя испорчу, Попов, — выдохнул он, и в этом было столько отчаяния, что Арсений не выдержал. Он сам сократил последние миллиметры. Когда их губы встретились, мир вокруг перестал существовать. Поцелуй не был нежным или картинным, как в тех пьесах, которые Арсений репетировал перед зеркалом. Он был горьким от табака, терпким от химии баллончиков и отчаянным, как крик о помощи. Антон сначала застыл, словно не веря, что это происходит наяву, а потом внезапно ответил — порывисто, почти грубо, сминая губы Арсения. Его руки вцепились в плечи Арсения, комкая тонкую ткань дорогой рубашки. Арсений запустил пальцы в запутанные волосы Антона, притягивая его ближе, желая раствориться в этом моменте, в этом запахе, в этой запретной близости. Над ними, сотрясая опоры моста, с оглушительным скрежетом понесся товарный поезд. Вибрация прошла сквозь землю прямо в подошвы их кроссовок, отдаваясь в груди. В этом грохоте их дыхание и тихие стоны были слышны только им двоим. Они оторвались друг от друга лишь тогда, когда легкие начало жечь от нехватки воздуха. Антон прижался лбом к лбу Арсения, его глаза были закрыты, а губы припухли. — О-о-о-о, ну я так и знал! — раздался внезапный, нарочито громкий голос откуда-то со стороны дороги. Они резко отпрянули друг от друга. В десяти метрах от них, прислонившись к бетонной опоре и скрестив руки на груди, стоял Дима Позов. В свете фар своей «девятки», припаркованной неподалеку, он выглядел на редкость довольным собой. — Дима! — выдохнул Антон, лихорадочно поправляя толстовку. — Ты какого хрена тут подглядываешь? Позов медленно подошел к ним, поправляя очки. На его лице блуждала ехидная ухмылка. — Я не подглядывал, я наблюдал за культурным обменом слюнями, — Дима хмыкнул, переводя взгляд с раскрасневшегося Антона на Арсения, у которого воротник рубашки был безбожно смят. — Я еще две недели назад сказал себе: Поз, спорим на сотку, что эти двое в итоге засосутся прямо на фоне какой-нибудь стены? — Поз, иди в жопу, — буркнул Антон, отворачиваясь к стене и делая вид, что очень заинтересован недорисованным космосом. — Не, ну а че? — Дима подошел к Арсению и похлопал его по плечу. — Я же видел, как ты на него смотришь. У тебя на лбу было написано: Хочу бросить всё и стать бродячим актером-геем. Поздравляю с дебютом. Арсений смутился, но неожиданно для самого себя рассмеялся. Это был нервный, освобождающий смех. — Ты правда всё знал? — спросил он Диму. — Арс, я живу с этим чучелом в одном районе всю жизнь, — Дима кивнул на Антона. — Я его за версту чую. А ты… ты слишком очевидный. Переигрываешь, когда пытаешься казаться просто другом. Антон обернулся, его лицо горело, но в глазах больше не было того смертельного холода. — Поз, если ты хоть слово скажешь в школе… — Ой, да брось, — отмахнулся Дима. — Я могила. Но с вас обоих по пицце. И, Арсений, — Дима стал серьезным на секунду, — береги его. Он у нас хрупкий, хоть и строит из себя терминатора. Арсений посмотрел на Антона. Тот стоял, опустив голову, но его рука незаметно нащупала руку Арсения и крепко сжала пальцы.  — Я знаю, — тихо сказал Арсений. — Я сберегу. — Ну и отлично, — Дима снова стал собой. — А теперь заканчивайте свои телячьи нежности и дорисовывайте. Скоро патруль поедет, а я не хочу объяснять ментам, почему у меня в машине сидит сын юриста в синей краске и с лицом влюбленного идиота.