Rookie Season

      Апрель 2010 года — Колумбия, США.       Перспектива провести сеанс самокопания и сравнительного анализа его жизни пропадает вместе с появлением вездесущего Хейдена Пайка. Илья замечает его в лобби-баре между третьей и четвёртой рюмками водки, которые он вливает в горло, не чувствуя привычной омерзительной горечи. Хорошая водка, такую действительно сложно найти в Канаде. Может, ему стоит переехать в Америку? Отрезвляющая в своей абсурдности мысль приходит неожиданно, как и эта водка, которая уже не обжигает, а послушно стекает вниз в полупустой пищевод.       Сменить команду. Обосноваться, скажем, в Нью-Йорке? Скотт Хантер, хоть и до усрачки горяч, любезно уступит свою капитанскую нашивку.       Давно пора.       — Роз! Я думал, ты уже спишь.       Сильно покачиваясь, Хейден опадает поодаль на барный стул. Илья мрачно забавляется, наблюдая, как его сокомандник заходится в приступе икоты.       — Как видишь, нет.       — Я больше никогда не буду пить.       — Ты говоришь это каждый раз.       Хейден пытается усмехнуться, но его ведёт в сторону, и он протяжно хныкает, пережидая очередной рвотный позыв. Закатив глаза, Илья заказывает ему двойное эспрессо и спасительную порцию картошки фри. Себе — заключительную на сегодня рюмку водки.       — Выпей. Поешь. Потом иди спать.       — Не могу, — протестует он, растекаясь унизительной лужицей по барной стойке. — Я потерял ключ-карту. Шейн не открывает мне дверь.       Илья непроизвольно вздрагивает при упоминании маленького, лицемерного канадского мудака, которого он всё ещё хочет проглотить живьём.       — Может быть, его нет в номере, — равнодушно предполагает он, с досадой отмечая, что надеется на противоположное. — Или он спит.       — Сомневаюсь. Я слышал рингтон его мобильного через дверь. Скорее всего, он в душе, вот и не отвечает.       — О господи. Хейден, это был очень, очень долгий день. Я спрошу один раз: ты был на ресепшене?       — Нафига?       — Ну, не знаю, — раздражённо бросает Илья, перекатывая рюмку между пальцев. — Например, попросить у администратора новый ключ, а не заебывать Холландера. Как тебе такое?       — Оу. Я не подумал.       — Вот именно.       Хейден морщится, облизывая соль с губ, и отодвигает тарелку с недоеденной картошкой.       — Ты прав. Я схожу за ключом.       Он пытается встать — зрелище одновременно жалкое и уморительное: задница отрывается со стула с неимоверным усилием, ноги у него заплетаются, и Хейден начинает заваливаться вперёд, как сломленное дерево. Не зря Илья славится своей молниеносной реакцией: он едва успевает подхватить Хейдена за локоть, не давая ему рухнуть лицом в мраморную плитку.       — Твою мать, — шипит Илья, закидывая его руку себе на плечо. — Только не смей блевать.       — Всё нормально, — заплетающимся языком бормочет Хейден. — Чувак, стены плывут.       — Придурок, это ты плывёшь.       Хейден предупреждающе икает, и Илья на минуту останавливается, не желая знакомиться с содержимым его желудка. Стоит опасности миновать, он тащит его, очень тяжёлого, сначала к стойке регистрации, игнорируя невнятные благодарности и обещания вернуть должок, а затем запихивает его в лифт. Илья мысленно стонет. Он всего лишь хотел побыть в одиночестве, выкурить пару-тройку сигарет, вернуться в свой номер и забыться во сне, лишённом ярких красок.       Хрен там.       Сигареты закончились — отель теряет прибыль, не имея в ассортименте табачных изделий. Ебучий Хейден Пайк, вывалившийся мешком из лифта, явно нуждается в его опеке. Последняя извилина его пропитого мозга готовится заночевать прямо в коридоре перед дверью, медленно сползая по стене.       — Вставай, — рычит Илья, хватая горе-пока-что-не-жениха за шкирку. — Хейден!       Свободной рукой Илья шарит по карманам в поисках запасной ключ-карты, которую ему дала милейшая девушка на ресепшене. Хейден не сдерживает громкую отрыжку, вынуждая Илью ускориться, приложить карту к магнитному замку и затолкнуть его тушу в дверной проём.       Все эмоции, которые Илья упорно подтапливал в себе последние часы, мгновенно возвращаются на своё законное место. Торшер у окна — единственный источник света, выхватывающий из полумрака спящую фигуру.       — Роз, ты лучший.       — Тихо, — шепчет Илья. — Шейн спит.       — Люблю тебя, чувак, — слабо улыбается Хейден, на ходу проваливаясь в сон. Благо, икота проходит.       — Ага.       Сбросив Хейдена на кровать, Илья выпрямляется и поневоле подходит к кровати Шейна. Он опускается на корточки, рассматривая его лицо. Припухшие веки сомкнуты, ресницы похожи на паучьи лапки, слипшиеся от влаги. Под глазами залегли глубокие тени, будто кто-то вычерпал из него все соки. Кожа бледная, почти прозрачная, с голубоватыми прожилками у висков, и на этом блеклом фоне, как искры на пепле, ярко горят веснушки. Шейн тревожно сопит, глазные яблоки под закрытыми веками безостановочно бегают, словно в кошмаре.       Блять, он выглядит разбитым. Из-за него?       Шейн Холландер паразитировал в его организме как раковая опухоль: врос, пустил метастазы, лишив возможности затаить простую обиду на слова, которые не открыли чего-то нового о его сути. Испорченный. Грязный. Ветреный. Илья знает это, спасибо, но слышать это от Шейна — удивительно больнее. Оболочка, которой он прикрывается, непосильна крепка: не пробить, не прорезать.       В крови пульсирует волнение. Илья украдкой бросает взгляд на Хейдена. Он понимает, что должен уйти. Осознает, что это очередная глупость — вести сражение, заранее зная победителя. Проклиная себя за слабость, Илья касается лица Шейна. Нежно, почти невесомо. Его пальцы очерчивают контур веснушек, обманчиво утоляя голод, который поселился в нём так давно, что он уже не помнит, когда это началось. Сотня мест, тысяча возможностей, миллион украденных невинных прикосновений: достаточно близко, чтобы согреть онемевшие пальцы, и вопиюще далеко, чтобы приходилось объяснять, почему его тепло так жизненно необходимо.       Очевидно, это была огромная ошибка — так связаться с Шейном Холландером. Илья возвёл рамки, в которые себя же и вогнал, и теперь бьётся о них, как кролик в браконьерской клетке перед убоем. Он продолжает делать вид, что контролирует ситуацию: что волен в любой момент изменить исход событий; что дурацкая дружба — его выбор, а не безопасная возможность быть ближе.       И вот в чем вся хрень — он может всё изменить. Все карты раскрыты. Воображение услужливо подбрасывает картинку: Шейн, зажатый между его телом и кирпичной стеной, с открытым влажным ртом и сбитым дыханием. Он не отталкивает. Ждёт — горячий, трепещущий и нуждающийся. В нем. В Илье.       У меня есть принципы.       Картинка разбивается на мелкие осколки. Всё, что он мог: ударить его в ответ самым гнусным способом. Надавить на очевидное.       — Ты заслуживаешь лучшего, — шепчет он.       Шейн тихо шмыгает носом, инстинктивно прижимаясь щекой к его ладони. Он сонно приоткрывает глаза — застывшие слёзы в красной каёмке подрагивающих век. Илья, чёрт его побери, рассыпается на части. Он уже не помнит, почему злился на него, утопая в алкоголе.       — Илья, — растерянно ахает он.       — Спи. Я уже ухожу.       — Что ты здесь делаешь?       — Хейден, — просто объясняет он, неохотно отбирая ладонь от его лица. — Он перебрал с выпивкой. Возможно, его будет тошнить, но это уже не мои проблемы.       Шейн кивает, отводя взгляд на мерно похрапывающего Хейдена.       — Спасибо, что позаботился о нём.       — Ерунда.       — Нет, не ерунда.       — Ты плачешь, — тихо вырывается у Ильи. Он проглатывает кислую шипучку, что зовётся гордостью. — Не надо, Шейн. Я не хотел тебя расстраивать.       — Нет, это... Боже, Илья.       Шейн закрывает лицо руками и весь сжимается, закрываясь от окружающего мира.       — Прости меня. Я не хотел, — сбивчиво тараторит Шейн. —  Правда, прости меня. Мне так стыдно.       — Это пустяки. Ты не сказал ничего нового, чего я сам о себе не знаю.       — Нет, Илья...       — Всё хорошо, Шейн. — Илья гладит его по волосам, выдавливая ободряющую улыбку. — Спи. Мы оба устали. Потом поговорим.       Внутри Ильи воет сирена, причина которой не складывается в слова ни на русском, ни на английском языках. Вердикт, который заставляет забыть, зачем он на самом деле здесь. Эгоистичный трус, играющий в прятки, не способен отказаться от искренней близости, которую Шейн предлагает одним своим существованием. Илья жадно принимает застенчивые улыбки, длительные разговоры, редкие моменты, когда Шейн забывает о проблемах мирового масштаба и позволяет себе расслабиться в его руках, показывая острый язычок. Он хочет большего.       Илья так устал притворяться.

○○○

      Обратный полёт в Монреаль проходит ужасно: они не разговаривают. Какая-то часть его сердца не находит себе места, пожирая внутренние органы. Шейн садится рядом с Джей-Джеем, игнорируя существование Ильи. Как за завтраком, так и в автобусе по пути в аэропорт. Илья смотрит на его затылок через два кресла, на напряжённую, как струна, спину, и чувствует, как жар пульсирует в жилах.       Какого хуя? Разве он не дал понять, что простил его? Что ему ещё надо для полного удовлетворения? Упасть перед ним на колени? Илья исполнит это только лишь в одном случае.       Ладно, возможно в двух.       Шейн поворачивает голову, и их взгляды должны неминуемо встретиться впервые за этот день. Разочарованный свист вырывается из его прокуренных лёгких: Шейн смотрит сквозь него в хвост самолёта, приветливо улыбаясь бортпроводнику. Илья слегка краснеет, выдавливая горькую усмешку.       До конца полёта Илья заворожённо смотрит на облака, на бесконечное белое поле, которое тянется до горизонта, стараясь не думать о том, что не прошло и суток, как он, блять, умирает от тоски, как глупый мотылёк, который озарён яркой вспышкой на грани слепоты.       К счастью, Шейн ни черта не понимает. Или, к несчастью, не понимал до вчерашнего дня. Илья осознанно не делает первый шаг: он ждёт, провоцирует, подпускает, отдаляется — и снова подпускает, вероломно надеясь, что однажды напряжение само найдёт выход. Власть, которая всегда обжигала его пальцы, просачивается через стекло прямо к небосводу.       И кто после этого пугливый котёнок?       Самолёт касается взлетно-посадочной полосы, выдёргивая его из полудрёмы. Илья никуда не торопится, пропуская нетерпеливых парней. Привычная рутина в его карьере: рукав, паспортный контроль, багаж, автоматические двери, воздух, пропитанный выхлопными газами. И наоборот.       — Привет.       Он оборачивается, не сдерживая облегчённого выдоха. Шейн стоит в трёх шагах, один, без Джей-Джея, с обречённой решимостью в глазах, которой Илья не находит объяснения. Понять мотивы Шейна Холландера — непосильная задача.       — О, теперь ты на меня смотришь, — с издёвкой подмечает Илья. — Чем обязан?       — Прости, мне нужно было подумать.       — Неужели.       — Да, — огрызается Шейн на русском. Илья слишком увлечён желанным вниманием, чтобы заметить это. — Нам нужно поговорить.       — Так говори.       — Не здесь. — Он с опаской оглядывается на людей, которые проходят мимо. — Поехали ко мне.       Илья готов кричать от бессилия перед ним.       — Антон, — зовёт он. — Ты как, доберёшься сам?       — Да, конечно. — Антон поднимает телефон. — Я вызову такси.       Смутно ощущая тревогу, перемешанную с предвкушением, Илья хватает их сумки и закидывает в багажник ближайшего такси.       — Ну, поехали.       Дорога до квартиры Шейна занимает непозволительное количество мыслей, что грызут его черепную коробку. Шейн правильно считывает его разрозненное настроение, лишний раз не открывая рта.       Квартира Шейна находится в том же тихом, зелёном районе, что и его пентхаус, где дома приветливо соседствуют друг с другом, каждое утро пахнет свежей выпечкой из маленьких пекарен, а по вечерам тишину нарушает только шорох люксовых шин по асфальту. Внутри — ни намёка на кричащую роскошь. Здесь всё по-другому: уютный минимализм, серые и бежевые тона, никаких случайных предметов, никакого визуального шума. Всё продумано, выверено и подчинено какому-то внутреннему порядку, который Илья не может не уважать, даже если его собственный хаос восстаёт против такой стерильности.       Илья снимает кроссовки строго на входном коврике, не желая выслушивать словесный понос о паркете, который вздувается от лишней влаги, принесённой с улицы на подошве обуви. В другое время он бы в очередной раз подъебал его, сейчас — вынужден гасить в себе неопределённость выбора, который пока не готов сделать.       Он привычно заходит в гостиную, следуя за Шейном. На журнальном столике ютится стопка книг, на подоконнике покоится горшок с живым растением — одинокое яркое пятно в этой сдержанной гамме. На стенах несколько чёрно-белых фотографий, городские пейзажи, никаких лиц.       — Ты голоден? Я могу что-нибудь приготовить на скорую руку.       — Не нужно, — отвечает Илья, скрещивая руки на груди. — Так о чём ты хотел поговорить?       — О том, что произошло вчера.       — Шейн, забей. Это херня.       Шейн впивается в него недовольным взглядом.       — Это не херня. Илья, прости меня. Я вышел из себя.       — С кем не бывает.       — Просто выслушай меня, хорошо? — Шейн всплёскивает руками, и от взгляда Ильи не скрывается, как тот начинает нервничать. — Я не имел права так говорить о тебе, о твоей семье. Это не оправдание, но... ты не позволяешь приблизиться к тебе. Каждый раз, когда заходит разговор о чем-нибудь личном, ты переводишь тему. Я не знаю, как к тебе подойти, не знаю, какие слова подобрать, чтобы ты открылся мне. И это... — он замолкает, сжимая кулаки, — это бесит. Ты знаешь обо мне практически все. Господи, даже мои родители обожают тебя, а я чувствую себя так, будто должен заслужить твоё одобрение.       Илья смотрит на него и не может вымолвить ни слова. Правда, он не знает, что сказать. Внутри — родные сестры пустота и паника. Сложно перенастроить заводские настройки, когда всё, что он открывал этому миру, использовали против него. А если ему везло, попросту игнорировали.       — Хорошо, — выдыхает Илья. — Ты прав.       — Прекрати вести себя так.       — Как — так?       Шейну хватает наглости посмотреть на него с недоверием.       — Ты соглашаешься со мной лишь бы отъебаться. Опять.       — Поверь, это не так. — В натянутой улыбке Ильи скользит откровенная насмешка. — Я лучше спрыгну с моста.       — Блять, ты невыносим. Я хочу... Мне кажется, я не требую слишком много. Если тебе тяжело разговаривать на ту или иную тему, скажи мне прямо, а не игнорируй мой интерес. Ты оставляешь меня довольствоваться догадками. Илья, я не могу залезть в твою голову и прочитать твои мысли.       Илья вздрагивает. Как же он хочет, чтобы это оказалось возможным. Так было бы проще.       — Почему, — контролируя участившееся дыхание, тихо спрашивает он, — тебе так важно узнать меня?       Шейн стреляет в него глазами, полными тёмного напряжения.       — Очевидно, ты мне... я имею в виду, ты мне важен. Мы же друзья, верно?       Это натурально убивает его. Друзья. Лучшие друзья.       — Конечно, — вопреки всему проговаривает Илья. Он проводит ладонью по лицу, чувствуя, как горит кожа на щеках. — Что ты хочешь знать?       — Всё, — не задумываясь, твёрдо отвечает Шейн. — Я хочу знать всё, Илья.       Он чувствует себя как жалкий человек, пытающийся остановить асфальтоукладчик. Шейн Холландер никогда не отступит: ни на льду, ни в жизни.       — Всё — это много, — наконец выдавливает Илья.       — Начни с малого, — просто предлагает Шейн.       — Я лишился девственности в четырнадцать, — говорит Илья первое, что приходит на ум, — с девушкой постарше.       На мгновение лицо Шейна озаряет шок.       — Блять, Илья, — тянет Шейн, кусая нижнюю губу. — Ты знаешь, о чём я.       — Знаю, и это нервирует меня.       — Имей в виду, я начал изучать русский язык. В межсезонье я выучу каждое гребаное слово.       — Ага, напугал, — поддевает Илья, и уголок его губ всё-таки неизбежно ползёт вверх при осознании, что Шейн это делает ради него. — Удачи с грамматикой и ударением. Охуеешь.       Шейн шумно выдыхает, почти рассмеявшись его клоунаде, и это похоже на то, как лопается перетянутая струна на гитаре.       — Расскажи мне что-нибудь, — обнадеживающе просит он. — Какое твоё любимое блюдо?       — Пиздец, Шейн, — смеётся Илья, находя это очаровательным. — Не знаю, я не задумывался.       — Представь, у тебя сейчас есть возможность выбрать любое блюдо в мире — что бы это было?       Илья некоторое время молчит, чувствуя комок в горле, каждый раз, когда вспоминает о ней. Ему требуется вся сила, чтобы сложить слова в несколько простых предложений.       — Мамины блинчики, — хрипло отвечает Илья. — Мама всегда пекла блины по воскресеньям. Каждую неделю я просыпался по утрам от сладкого запаха, который наполнял квартиру.       Во взгляде Шейна мелькает осторожность, будто он подходит к краю пропасти и боится оступиться.       — Какой она была?       — Доброй. Очень красивой. И смелой.       — Вы действительно похожи, — замечает Шейн с робкой улыбкой. — Как она, — тихо продолжает он, зажмуривая глаза, — умерла?       Илья давно не отвечал на этот вопрос правдой, которую выжгли в нём многие годы назад.       — Случайно. Так всем говорит мой отец. Глупая женщина, которая ошиблась с дозой таблеток и уснула.       — Илья, ты не должен...       — Нет, всё в порядке. На самом деле, как бы странно это ни звучало, приятно говорить о ней. Все избегают этой темы как чего-то грязного. Мне не хватает этого.       — Она была несчастлива?       — Думаю, да. Прошло уже восемь лет, а мне все ещё тяжело осознать это. Мама много улыбалась, но это было... не так. Будто она притворялась, понимаешь? Она была одна, вот тут? — Илья мягко прикладывает ладонь к сердцу Шейна. Поглощённый воспоминаниями, он не замечает, как Шейн непроизвольно вздрагивает. — Отец был жесток с ней. Он человек старой закалки, который... не важно. Мне хочется верить, что он по-своему любил её, но этой любви ей не хватило. Как и моей. И брата. Мама всё равно ушла. И я...       Он захлёбывается вдохом, не смея произнести вслух ещё один трагичный факт его биографии. Шейн порывисто срывается с места, сокращая между ними расстояние. Он врезается в его тело, обхватывая прохладными ладонями его плечи. На секунду — нелепую секунду — Илья не знает, куда себя деть.       — Это ужасно, Илья. Мне так жаль.       — Мне тоже, — признаётся он, чувствуя иррациональное облегчение в груди. Может быть, это не так страшно — обнажать душу. Тяжело выдохнув, Илья крепко прижимается к Шейну. — Прости.       — Илья, всё хорошо, — шепчет Шейн. — Спасибо, что рассказал. Для меня это очень важно.       Илья улыбается сквозь слезы. Голос, приглушённый тканью футболки Шейна, едва распознать:       — Я думаю, ты бы ей понравился.       — Ты так думаешь?       Илья сжимает пальцы на его пояснице, чувствуя под тонкой тканью тепло, которое просачивается сквозь одежду, заставляя сердце обрести спокойный ритм.       — Да. Мама любила странных людей. Ты — самый странный из них.       — Так скучный или странный? Определись уже, — хмыкает Шейн, поднимая голову.       Встретившись с его взглядом, Шейн хмурится.       — Всё вместе. Мама бы сказала, что ты хороший, воспитанный мальчик. Ты отлично на меня влияешь.       Шейн не к месту краснеет. Он открывает рот, словно хочет что-то сказать, но в итоге просто отводит взгляд, утаивая угасающую улыбку. Его взгляд скользит вниз по телу Ильи и задерживается на том, как он все ещё удерживает его.       — Думаю, я всё-таки приготовлю пасту. Будешь?       Илья перехватывает его за запястье, когда тот стремительно выскальзывает из его рук. Шейн качает головой, отступая на два шага.       — Да, — выдавливает он из себя, чувствуя, как в комнате падает градус. — Буду.       Оставшись в одиночестве, Илья ходит по комнате, рассматривая новые книги на полках: детективы, научпоп, что-то про экологию. Никакой художественной литературы. Илья усмехается. Проводит пальцами по книжным корешкам, останавливаясь у стопки на журнальном столике. Сверху — «Собачье сердце» на английском. Илья осторожно берёт книгу, бегло пролистывая страницы. На полях разбросаны мелкие пометки карандашом, сделанные аккуратным почерком.       Шейн читает Булгакова. Пока еще на английском. Илья действительно боится его энтузиазма.       — Илья!       — Что? — кричит он, возвращая книгу на место.       — Иди сюда. Помоги мне.       Получив в руки разделочную доску, Илья криво нарезает лук. Он краем глаза следит за перемещениями Шейна по кухонному островку, ожидая выговора за неправильное обращение с овощами.       Шейн, как ни странно, не реагирует.       — Ненавижу лук, — жалуется Илья, быстро моргая, чтобы смахнуть слёзы. — Он заставляет меня плакать.       — Что, русские не плачут?       — Никогда.       — Не хочу тебя расстраивать, но прямо сейчас ты плачешь. — Шейн кидает ему влажное полотенце. — Протри глаза.       — Твоя очередь, — говорит Илья, кидая использованное полотенце ему в затылок. — Расскажи мне, что скрывает Шейн Холландер.       Поварёшка выскальзывает из рук Шейна, пачкая идеально отполированный паркет томатным соусом. Шейн замирает, глядя на красные потеки, расползающиеся по светлому дереву.       — Я... кхм. — Шейн переводит взгляд с пола на Илью, обратно, неизбежно возвращает к Илье, в его глазах нарастающий ужас. — Я... я лишился девственности в семнадцать лет.       — Не может быть! — Илья наигранно восторгается. — Ты и правда не девственник.       — Иди в жопу, Илья, — беззлобно огрызается Шейн. — Это было на выпускном. Мы встречались три месяца. Она была милой. Э-э, правда после этого мы больше никогда не разговаривали.       — Холландер, я просил тебя рассказать секрет, а не подробности твоих сексуальных, м-м, неудач. Это не считается. Ещё одна попытка.       Шейн гулко сглатывает: кадык дёргается вверх-вниз.       — Я не имею понятия, какой секрет ты хочешь услышать.       — Что-нибудь личное. — Илья собирается передать ему нарезанные ровным кубиком огурцы на салат — Шейн мгновенно отступает, создавая неуместную дистанцию в крошечном пространстве. Илья хмурится, ставя разделочную доску на кухонный гарнитур между ними. — Расскажи, что важно для тебя. Не для прессы. Не для команды. Не для меня. Лично для тебя.       Шейн молчит. Долго. Так долго, что Илья начинает думать, что он выдаст действительно что-нибудь интересное.       — Я хочу построить загородный дом, — наконец говорит Шейн. — Начать проект с нуля, контролировать каждый этап постройки. Я хочу построить место, где смогу проводить всё своё свободное время в межсезонье.       — Здесь? — Илья машет рукой в сторону окна, за которым шумит дневной Монреаль.       — Нет. В пригороде Оттавы, неподалёку от родительского дома, выставлен участок на продажу. Я выкуплю его.       — Ты уже всё спланировал.       — Да. Я много думал об этом. Представлял, как будет выглядеть мой коттедж.       — И как же?       — Большие окна, — визуализирует он, отправляя в кипящую воду спагетти, и каждое его слово сопровождает тёплая улыбка. — Много пространства. Веранда с южной стороны, чтобы можно было завтракать на улице, когда тепло. Знаешь, там есть озеро. Участок как раз выходит к воде.        — Дом на берегу озера, — мечтательно подытоживает Илья. — Звучит круто, Шейн. Ты пригласишь меня в гости?       Илья успевает заметить его румянец, который поднимается от ворота футболки к щекам, заливая даже кончики ушей, прежде чем Шейн отворачивается к плите.       — Да, — смущённо отвечает он. — Обязательно.       Обедают они без умолку, заваливая друг друга непринуждёнными блиц-опросами. Так Илья узнаёт, что Шейна практически арестовали копы по подозрению в бродяжничестве на автобусной остановке в Торонто.       — И что было дальше? — Илья давится смехом, представляя Шейна — собранного, правильного, образцового Шейна — в полицейском участке. — Тебя посадили?       — Господи, нет! Я так испугался, когда они подошли ко мне.       — И что ты сделал?       — Сказал правду: пропустил свой автобус, мобильный сел, а попросить у прохожих помощи я постеснялся, — натужно смеётся Шейн, качая головой. — Они позвонили маме.       — О, ставлю сотню, что Юна отчитала тебя.       — Конечно.       Илья возвращает должок, рассказывая, как впервые попробовал кленовый сироп и не понял, в чём весь сыр-бор. Шейн задумчиво хмурится и обещает научить его отличать настоящий сироп от подделки.       — Блины лучше есть со сметаной, — говорит он, оправдываясь. — Это знают все.       Илья тянется через стол за салфеткой, и его лодыжка случайно задевает ногу Шейна, который вздрагивает всем телом с панической гримасой на лице.       — Прости, — бормочет Илья, не понимая, за что именно он извиняется.       — Всё нормально, — уверяет его Шейн, пряча руки под стол.       Тревога, засевшая в нём с утра, накатывает пуще прежнего. Илья пытается подавить это чувство, загнать его в ту коробку, куда он прячет самосохранение во время игр, но крышка не закрывается: он все равно чувствует неладное. Он немного загоняется. Вроде бы всё хорошо, да? Они разговаривают, смеются, делятся отрывками из прошлого, заполняя пустоты. Шейн улыбается, открыто смотрит в глаза, не отворачивается.       Всё хорошо, да?       — Мне пора, — с сожалением говорит Илья. — Спасибо за пасту.       — Пожалуйста. Я провожу тебя.       Шейн стоит в проёме, прислонившись плечом к косяку. В мягком свете прихожей его лицо кажется спокойным, почти безмятежным. Привычка — или, может быть, отчаянная попытка успокоить себя, — толкает Илью вперёд. Шейн тихо выдыхает, позволяя Илье обнять его в прощальном жесте. Его руки так и остаются висеть вдоль тела, слишком равнодушные, чтобы ответить. Шейн не отталкивает, не вырывается, но и не участвует.       Три секунды. Может быть, пять. Этого хватает, чтобы Илья осознал перемены в его поведении. Ему хочется спросить, почему Шейн так напряжён; почему он не обнимает его в ответ.       Он не озвучивает ни того, ни другого.       — Пока.       — Пока, Илья, — отвечает Шейн с той же тёплой улыбкой, которая ещё час назад рисовала в воздухе стены дома на озере. Глаза же его пусты. — Увидимся на тренировке.

○○○

      Май 2010 года — Филадельфия, США.       Илья сильнее впивается лезвиями в лёд, чувствуя, как неистово горят лёгкие, когда он разворачивается в манёвре, цепляя клюшкой шайбу. Может быть, их командный врач прав: пора бросать курить. — Что, уже не так весело, Розанов? — Ублюдок из «Филадельфии», чуть не выбивший ему первый зуб в карьере, вдавливает его плечом в борт. — Пакуйте чемоданы. Хуй вам, а не серия. — Отсоси мой хуй.       Илья возвращает шайбу под свой контроль, отталкивая защитника «Блэйдс». Он открывается под обратный пас, разгоняясь в сторону ворот. Взмах кистью — шайба летит по траектории и ударяется в створ.       — Сука!       Игра не складывается. «Филадельфия» ведёт и в счёте, и в серии, приближая «Монреаль» к вылету из плей-офф.       Первый гол они забили красиво — Эдди подключился к атаке, отдал пас на Шейна в круге вбрасывания, и тот прошил оборону вратаря «Блэйдс» на пятьдесят девятой секунде. Илья тогда действительно поверил, что сегодня будет их вечер. А потом их вратарь, мать его, ебанутый Гомес, выкатился из ворот. Илья до сих пор не понимает, что тот делал на полпути к синей линии. Центровой «Филадельфии» подхватил шайбу, и всё, что оставалось их вратарю — это уныло смотреть, как она залетает в пустой угол.       С этого момента «Блэйдс» почувствовали кровь. Защитник хозяев забил с пятака — нарочито лениво подставил клюшку, и шайба перевалилась за ленточку. Через минуту с небольшим их левый нападающий удвоил счёт.

3:1

      Илья сплёвывает на лёд и катится к скамейке. Его смена закончилась.       Он сжимает клюшку, ощущая, как перчатка скользит по рукоятке: непривычно чужой, склизкой от нанесённого слоя воска, который никак не даёт нормального хвата. Пальцы внутри перчатки взмокли, но снаружи чувствуются только резина и нейлон, этот дурацкий воск, из-за которого клюшка выскальзывает в самый неподходящий момент. Вокруг него оранжево-чёрное море ревёт, скандирует домашние кричалки. «Блэйдс» играют жёстко — в каждом углу, у каждого борта. Их защитники не дают продохнуть, заставляя «Вояджерс» терять терпение.       Рядом на скамейку плюхается нападающий из третьего звена — он только что отбыл удаление, из-за которого «Филадельфия» забила третью шайбу.       — Твою мать, — выдыхает он, стягивая шлем. — Это не вратарь, а царь-горы какой-то.       Илья согласно мычит, поднимая глаза на табло. Третий период — время поджимает.       — Розанов, — Терио хватает его за джерси, толкая вперёд. — К Холландеру. Живо!       Илья перекидывает ноги через борт, выезжая на лёд. Шейн ждёт на точке вбрасывания, анализируя капитана напротив. Судья выбрасывает шайбу. Илья принимает её от Шейна на замахе, ложным движением заставляя защитника «Блэйдс», того самого ублюдка, броситься в блок. В последний момент Илья убирает шайбу, перекладывая её на обратную сторону клюшки, и простреливает с дальней на пятак.       — Я возьму! — кричит Шейн, въезжая в чужую зону.       Он подхватывает шайбу на скорости, разворачиваясь в пике, от которого у Ильи в изумлении перехватывает дыхание. Один защитник уже пролетел мимо него, второй пытается встретить корпусом — Шейн уходит, виртуозно перекатывая шайбу между ног, и выбрасывает её на синюю линию к Джей-Джею.       — Давай! — кричит Шейн, выкатываясь на позицию.       Джей-Джей бросает наотмашь. Шайба летит в сторону неприступных ворот. Вратарь «Блэйдс» отбивает перед собой — и Илья уже там, во вратарской зоне, вкатывается в яростную борьбу с оранжево-чёрными. Илья подставляет клюшку, пытаясь перенаправить шайбу в сетку, но вратарь успевает накрыть.       — Ещё! — орёт Илья, поднимаясь со льда.       Шейн дежурит у борта, срывает шайбу с клюшки защитника, и отдаёт на ход Илье. Илья разгоняется, входит в зону по правому флангу, оттягивая на себя двоих защитников, и в последний момент отдаёт назад, не глядя за спину, на Шейна.       Шейн бросает с ходу — шайба проскальзывает сквозь ловушку вратаря, ударяется в штангу, но вылетает в угол арены.       — Пиздец, — выдыхает Илья, снова разворачиваясь к центру.       Их смена становится лучшей за весь матч. Они катаются так, будто весь сезон играли в одном звене. Илья чувствует Шейна — его перемещения, Хейдена — его пасы, Джей-Джея — его замысел, Эдди — его силу. Шайба ходит между ними как по связующей ниточке, не встречая сопротивления.       Но вратарь «Блэйдс» сегодня непробиваем. Действительно, царь горы.       Илья, запыхавшись, заваливается на скамейку, принимая из рук Эдди бутылку с водой.       — Мы в дерьме, — обреченно говорит Джей-Джей. — Мы, блять, в полном дерьме.       — Закрой рот, — рявкает Шейн, не сводя глаз со льда. — Ещё есть время. Мы в игре.       На сорок седьмой минуте Хейден сокращает разрыв в счёте. Трибуны «Эксфинити Мобайл» громко освистывают гостей, и Илья молится всем богам, которых только знает: ещё немного, ещё один гол, и они вернутся в борьбу за Кубок Стэнли.       Время, как вода, неуловимо течёт. «Блэйдс» откатываются в оборону, садятся на низкий блок, и пробить их становится почти невозможно. Каждая шайба, каждый пас — удар о бетонную стену соперника.       Неожиданно один из защитников «Филадельфии» замахивается клюшкой в лицо Хейдену.       Кровь на льду. Наконец-то один выбитый зуб летит в копилку «Филадельфии».       Судья поднимает руку. Двойной малый штраф — четыре минуты большинства в пользу «Вояджерс».       Весь стадион затихает.       — По одному голу на каждую минуту! — орёт Терио со скамейки, раскачивая планшет в руках.       Илья подхватывает шайбу у борта. Шейн, приняв его пас, смещается в центр, утягивая за собой защитника. Приняв от него шайбу, Илья вкладывает всю мощь в бросок — последняя надежда молнией скользит по льду.       Вратарь едва успевает подставить щиток, хищно скалясь ему в улыбке за решёткой своего шлема.       Четыре минуты большинства тают, как лёд под солнцем.       Ни одного гола. Двенадцать ударов по воротам и ни одного забитого гола.       Когда большинство заканчивается, и остаются жалкие двадцать пять секунд основного времени, Илья впечатывает клюшку в борт за чужими воротами. Каким бы слаженным механизмом они не были, чудес не бывает.       Они были так близко. Так, блять, близко.

3:2

      «Монреаль Вояджерс» вылетают из борьбы, недовольно пакуя чемоданы.

○○○

      После матча Терио заходит в раздевалку буквально на минуту. Разочарование на сухом лице он не старается скрыть. Тренер говорит что-то про «спасибо за сезон» и «собрание послезавтра» — Илья слушает вполуха. Он стягивает форму, потной кучей бросая её в спортивную сумку.       — Какого чёрта это было? — выплёвывает Шейн, разрезая гнетущую тишину после ухода Терио. — Нахера ты выкатился из ворот, Брайан?       — Шейн... — осторожно начинает Хейден.       — Не лезь, — предупреждает его Шейн.       Илья вскакивает со скамейки, хватая Шейна за плечи.       — Не трогай меня, — цедит Шейн сквозь зубы.       — Шейн, успокойся.       — Мне жаль, — слабо отзывается Брайан. — Это была моя ошибка.       — Да плевать мне на твою ошибку, мне своих хватает. Я задал тебе простой вопрос: нахера ты это сделал?       — Холландер! — рявкает Илья, встряхивая его за плечи. — Достаточно!       Задумавшись на секунду, одной рукой Илья хватает свою спортивную сумку, другой — обхватывает Шейна за талию, не давая ему вырваться, и ведёт из раздевалки в пустой коридор. Шейн упирается, пытается сбросить его руку с себя, но Илья цепко держит.       — Какого хуя ты творишь? — шипит Шейн, отступая к кафельной стене, когда дверь за ними закрывается. — Ты подрываешь мой авторитет.       — Я спасаю тебя, идиот! Ты хочешь при всех сорваться? На Гомесе? Он и так себя винит. Ты думаешь, ему сейчас легко?       — А ты спроси, мне легко? — повышает голос Шейн. — Я — капитан. Илья, я должен был...       — Вот именно. Ты! — в тон ему вскрикивает Илья. — Ты должен вести команду, а не устраивать показательную порку при всех. Я прошу тебя, остынь. Это не ты.       Шейн сжимает кулаки.       — Я не справился, — тихо говорит он. — Я не справился, Илья.       Илья медленно делает шаг вперёд, стараясь не спугнуть его. Последние недели он пребывает на грани агонии. С апреля он живёт с ощущением, что между ними что-то сломалось. С одной стороны, ничего не изменилось — они всё также неразлучны. Вместе на тренировках, вместе в разъездах, вместе за пределами льда. С другой, стоит ему ненароком приблизиться, чтобы передать бутылку воды, телефон, ленту для клюшки — похуй, неважно, что — Шейн аккуратно отшатывается, вздрагивая при каждом прикосновении.        С каждым днём уверенность Ильи пошатывается, грозясь обрушиться карточным домиком.       — Мы все не справились, — говорит Илья. — Но это не значит, что надо срываться на своих же парнях. Каждый из нас разбит, Шейн. Не стоит тащить это на себе в одиночку.       Шейн закрывает глаза, прислоняясь затылком к стене.       — Я так устал от всего.       — Я знаю.       — Я не могу... — его голос срывается на тягостный стон. — Мне нужно поговорить с Брайаном.       — Позже. Остынь для начала.       — Я в порядке.       — Будешь, — уверяет его Илья. — Сейчас мы завалимся ко мне в номер, закажем ужин и забудем это дерьмо.       Шейн издаёт звук, похожий на понурый всхлип, и Илья хватается за последний аргумент, который есть в его арсенале:       — Пожалуйста. Я не хочу быть один.       И если он пользуется вежливостью канадцев, которые лучше откусят себе язык, чем проявят беспечность к чужим переживаниям, кто его осудит.       — Хорошо. Возьмём пиво?       — Я уже думал, ты не спросишь.

○○○

      Впервые за сезон удача действительно на его стороне: Илья не делит номер ни с кем. Довольный донельзя, он вытягивает счастливый билет — менеджер команды по ошибке забронировал лишний стандарт. Илья не мог упустить такую возможность.       В ожидании Шейна — конечно, ему нужно переодеться после матча — он, чертыхаясь, измеряет шагами гостиничный номер. Увидев в отражении зеркала распушившиеся кудри, Илья срывается в ванную, где приводит себя в порядок. Поправляет причёску, умывается прохладной водой и, не испытывая в этом потребности, повторно чистит зубы.       Шейн, как и всегда до раздражения пунктуальный, стучится в дверь спустя двадцать оговорённых минут. Илья закрывает за ним дверь и прислоняется к ней спиной, оценивая обстановку. Выглядит он нервно, будто опасается, что кто-то может заметить его, входящего в номер Ильи Розанова.       Какое, нахуй, дело остальным до этого?       — Я взял пиво и закуски, — говорит он и передаёт пакет в руки Ильи. — Оливки без косточек, как ты любишь.

      — Как мило, спасибо, — искренне улыбается Илья, а затем: — Это что, морковь? Я заказал стейки.       Шейн игнорирует его, осматривая помещение. То, что он видит, видимо, не совсем радует его.       — Тут одна кровать, — недовольно бормочет он, усаживаясь на край вышеупомянутой кровати.       — Так бывает, когда живёшь один. Проблемы?       — Нет, — быстро отвечает Шейн, хотя всем видом показывает обратное. — Какой ты выбрал фильм?       — «Остров проклятых». — Илья кидает на кровать пульт. — Должен быть интересным.       — Ты говоришь так про каждый фильм.       — Потому что каждый фильм, который я выбираю, — интересный.       — О чём он?       — Понятия не имею, ещё сам не смотрел.       Он садится в изголовье, оставляя между ними приличное расстояние. Шейн заметно расслабляется, когда Илья не пытается приблизиться.       — Ты можешь сесть поудобнее, — невозмутимо говорит Илья, похлопывая по соседней подушке. Он раскладывает закуски на прикроватном столике, открывает две бутылки пива и, не услышав движения со стороны, с нажимом добавляет: — Шейн.       Шейн издаёт очередной вздох, который Илья уже успел возненавидеть за последние недели, и, сняв обувь, устраивается рядом.       — Так комфортнее, разве нет?       — Да, — выдавливает Шейн, не отрывая глаз от телевизора. — Просто охуительно. Включай уже.       Илья не может сосредоточиться на герое Леонардо Ди Каприо, в костюме и при галстуке, ступившего на берег острова, покрытого мраком.       — Это что, тюрьма? — предполагает Шейн, делая большой глоток пива. Илья, пленённый, наблюдает, как двигается его кадык, и не слышит вопроса. — Ты смотришь?       — Да, — врёт Илья и отворачивается, стараясь поспевать за сюжетом фильма. — Больше похоже на больницу. Только, м-м, типа хуже?       — Психиатрическая больница?       — Да.       Хронометраж фильма составляет сто тридцать восемь минут, и Илья не испытывает удовольствия от происходящего на экране. Он пытается следить за сюжетом, но мысли возвращаются к Шейну. К тому, как он сидит — близко, почти вплотную, но так далеко. Илье мерещится, что тепло его тела окутывает его с головой.       — У него ПТСР, — замечает Шейн. — Впрочем, как и у многих.       — Хм, — односложно говорит Илья. — Что это значит?       — Посттравматическое стрессовое расстройство, — объясняет Шейн, не отрываясь от экрана. — Как правило, это ситуация, в которой человек ощутил настолько сильную угрозу жизни или здоровью, что это повлияло на его психическое состояние. Также ПТСР может появиться после боевых действий, насилия, трагической смерти близкого человека и других событий, которые вызвали сильные переживания. Когда человек пережил что-то очень страшное, прошлое не отпускает его.       Илья слушает его и невольно примеряет сказанное на себя. Он не понял и половины слов, но последняя фраза цепляет за живое.        Илья игнорирует мимолётный приступ дрожи в пальцах.       — Шейнопедия.        За такой каламбур ему и самому стыдно.       — Что? — удивлённо спрашивает Шейн, наконец обращая на него взгляд.       — Ты звучишь как ходячая Википедия, — усмехается Илья.       — Шейнопедия, — медленно повторяет Шейн и разражается громким смехом.       Услышав этот звук, на душе немного становится спокойнее. Шейн открыто смеётся, свободно запрокинув голову. Илья хочет продлить этот момент, но Шейн быстро успокаивается, вытирая выступившие слёзы на глазах. Улыбка постепенно тает, сменяясь привычной настороженностью. Илья машинально протягивает руку, накрывая его пальцы своей ладонью.       Напряжение вновь давит ему на виски. Не проходит и секунды, как Шейн освобождается из-под его хватки, открывая упаковку с морковью.       — Шейн, что происходит? — с присущей ему прямолинейностью говорит Илья. — Я понимаю, сегодня не лучший день, но ты ведёшь себя странно.       — Я всегда странный, забыл? — отмахивается он. — Илья, всё нормально.       — Нет, не нормально. Ты дёрганый. Шарахаешься от меня как от болезни.       — Чумы, — по привычке подсказывает Шейн и морщится. — Но тебе кажется.       — Ты избегаешь меня, — угрюмо констатирует Илья. — Каждый раз. Разными способами, но ты избегаешь моих прикосновений.       — Нет, конечно. Не неси чушь.       — Из тебя плохой лжец, Шейн, — цокает Илья, сдвигаясь ближе. — Скажи мне, что мне ещё сделать? Что мне сказать, чтобы ты расслабился?       Шейн замирает. Плечи в противовес его словам напрягаются, морковь выпадает из рук на покрывало. Илья слышит, как он задерживает дыхание.       — Я не понимаю, — срывающимся голосом выдавливает Шейн, — чего ты добиваешься.       Нахуй это дерьмо. С него хватит.       Илья не выдерживает. Карточный домик рушится под собственным весом. Он поддевает костяшками пальцев его подбородок, заставляя повернуть голову. Шейн вздрагивает, но не отстраняется. В широко распахнутых глазах Илья видит отчаяние за маской непринуждённости, первобытный страх быть отвергнутым, желание, пожирающее и его изнутри. Всё это смешивается в один тягучий, невыносимый, и всё же такой сладкий коктейль.       Ох, Илья любит сладкие коктейли.       Он смотрит в эти тёмные глаза — влажные, расширенные, с дрожащими ресницами — и чувствует, как внутри лопается последняя нить, которая держала его на цепи. Он видел этот взгляд сотни раз. Как он мог сознательно отказываться от этого? Шейн смотрит на него так, будто боится, что Илья исчезнет, если он моргнёт.       Илья больше не исчезнет.       — Скажи мне, чего ты хочешь? — шепчет Илья. — Скажи правду. Я сделаю всё, что ты попросишь.       — Илья… хватит, — рвано молит Шейн. — Прекрати.       — Ты дрожишь. Каждый раз, когда я рядом. Каждый раз, когда я касаюсь тебя.       — Илья...       — Что ты чувствуешь? — спрашивает Илья, проводя большим пальцем по его скуле. — Когда я касаюсь тебя. Что ты чувствуешь?       Шейн закрывает глаза, упрямо отмалчиваясь.       — Хочешь, я расскажу тебе секрет? Ты же всегда этого хотел — узнать меня?       Щеки Шейна вспыхивают, как по команде. Илья склоняется, собственнически сжимая его талию свободной рукой. Шейн сдавленно стонет, упираясь ладонями в его грудь. Илья легко перехватывает его запястья, прижимая их по бокам от его головы. Стремительное движение — и Шейн лежит под ним. Ощущение тела, прижатого к его, сбивает сердечный ритм Ильи в опасный разгон.       — Или мне показать? — шепчет Илья, горячим выдохом выбивая из Шейна благоговейный трепет. — Практика ведь всегда лучше, м-м?       Он не ждёт ответа. Илья мягко накрывает его рот. На вкус он ещё слаще, чем Илья предполагал. Шейн ошеломленно замирает, но не пытается отстраниться. Воспринимая это как зелёный свет, Илья углубляет поцелуй. Нежно обводит контур его губ кончиком языка, не сдерживая тихого стона, вырвавшегося из груди. С прерывистым выдохом Шейн цепляется за его футболку, неистово целуя его в ответ.       Илья зарывается пальцами в его волосы, оттягивает в сторону, запрокидывая голову. Шейн доверчиво открывает шею, и Илья исследует её пальцами, оставляя отметины на коже, которые никто и никогда не увидит, но Шейн будет чувствовать их всю ночь. Шейн дрожит, тихо хныкая ему в рот, и этот звук попадает прямо в солнечное сплетение. Илья готов упасть на колени, чтобы проверить, чем этот рот ещё может его порадовать.       Он нехотя отрывается от него — влажная нить слюны соединяет их налитые кровью губы.       — Ты понятия не имеешь, как долго я этого хотел, — стонет Илья, упираясь лбом в его лоб. — Вот тебе мой секрет.       — Господи… Илья, — осоловело выдыхает Шейн, притягивая его к себе для нового поцелуя.       Илья подхватывает его под бедра, вжимая в себя, и теперь уже невозможно понять, кто делает вдох, а кто — выдох. Илья растворяется в его тепле, счастливо улыбаясь в поцелуй. Руки Шейна скользят по его спине, пальцы прячутся под футболку, касаясь голой кожи. Илья стонет от желанных прикосновений, сжимая его задницу в ладонях.       — Убери морковку, — вдруг выдавливает Шейн.       Илья хрипло смеётся, утыкаясь носом в его плечо. Его член недвусмысленно упирается Шейну в бедро. Он не уверен, был ли когда-нибудь так возбуждён: кровь напрочь отливает от головы, оставляя после себя лёгкое головокружение.       — Ты сейчас серьёзно?       — Это еда. — Шейн облизывает губы, недовольно смотря на него исподлобья. — Убери сраную морковку и поцелуй меня.       Илья никогда не выполнял требования так быстро. Он отодвигается ровно настолько, чтобы сбросить с кровати упаковку с морковью, которая некстати подвернулась под бок.       — Не на пол!       — Шейн, заткнись.       Илья возвращается к нему, устраиваясь между его ног. Вес его тела, жар кожи, дыхание — всё обрушивается на Шейна одновременно, и тот закрывает рот ладонью, сдерживая громкий стон.       Илья не спешит. Он хочет растянуть этот момент, запомнить каждую деталь, каждую реакцию Шейна на прикосновения его губ и кожи. Он проебал Кубок, но выиграл приз покрупнее.       — Скажи, чего ты хочешь? — спрашивает Илья, целуя его в уголок губ. — Шейн. Говори со мной.       — Я не знаю. Просто... блять, пожалуйста.       — Ты веришь мне?       — Д-да.       Он спускается губами к его шее, задерживаясь во впадинке между ключицами, где бешено колотится пульс. Пальцы свободной руки скользят под край футболки, оглаживая напряжённые мышцы живота. Илья ведёт ладонью вверх, касаясь его безволосой груди.       Шейн тихо всхлипывает.       — Чувствительно? — шепчет Илья, перекатывая сосок между пальцами.       — Да, — выдыхает Шейн. — Господи, да.       Подарив ему ещё один поцелуй, Илья расстёгивает его джинсы, стягивая их вниз вместе с бельём. Шейн такой твёрдый — розовая головка блестит в полумраке задвинутых штор. Илья плотоядно облизывает губы, смотря на его прекрасный член. Он не спеша проводит языком от основания до головки, нежно касаясь уздечки. Шейн с приглушённым криком выгибается, хватает его за волосы, толкаясь ему навстречу.       — Сними футболку, — приказывает Илья с его членом во рту. — Хочу видеть тебя полностью.       — Г-господи, Илья.       Он чувствует солоноватый вкус его смазки, обильно стекающей каплями ему на язык. Шейн отпускает себя, громко постанывая его имя. Это подстёгивает. Илья опускается глубже, умело расслабляет горло, вбирая почти целиком его длину. Шейн вскрикивает, его пальцы сжимаются в кулаки в светло-каштановых волосах.       — Блять, Илья... ты...       Илья двигается ритмично и глубоко, чувствуя, как член пульсирует на его языке. Умел бы он рисовать, запечатлел бы этот портрет на внутренней стороне век: текущий член, вздымающаяся грудь, запрокинутая голова, открытый рот, закатывающиеся в экстазе глаза.       Внезапно в дверь раздаётся стук. Шейн в панике вздрагивает, округляя глаза и зажимая рот ладонью. Размашисто облизнув выступающую вену на основании, Илья отрывается от его члена и громко кричит:       — Оставьте у двери! Спасибо!       — Какого хрена? — возмущается Шейн, но услышав нарочито громкое согласие за дверью, спокойно опускается на матрас. — Ты... — начинает он, но Илья обрывает его на полуслове, присасываясь губами к мошонке.       Сладко причмокивая, Илья ласкает его яички, ненароком опускаясь к ложбинке между ягодиц. Мягко исследуя чувствительную кожу, он наслаждается дрожью, которая пробегает по бёдрам Шейна. Илья ускоряет движение головой, и берёт его за руку, переплетая с ним пальцы.       — Я сейчас кончу. Илья, подожди, я...       Илья не отстраняется, мёртвой хваткой удерживая непокорные бедра на месте. Шейн кончает ему в рот так, как он всегда хотел — массивно, с обессиленным, оглушающим стоном. Илья проглатывает все до единой капли, облизывая головку начисто, пока Шейн не начинает скулить от чрезмерной чувствительности.       — Как ты? — с надрывом в горле хрипит Илья. — Всё хорошо?       Шейн не отвечает, не подавая признаков жизни. Илья уже успевает усомниться в своём решении, когда Шейн резко тянет его за плечи, меняя их местами. Илья не сопротивляется. Падает на спину, глупо улыбаясь глупо улыбающемуся Шейну, нависающему над ним — растрёпанному, румяному, красивому до невозможности.       Его. Только его.       — Теперь моя очередь, — говорит Шейн, снимая с него футболку. — Можно?       Илья хочет сказать что-то остроумное, но слова застревают в горле, потому что Шейн уже спускается вниз, бегло целуя его широкую грудь. Он проводит языком по дорожке волос ниже пупка, несильно оттягивая кожу зубами.       — Ай!       — Извини меня.       — Не кусайся.       Шейн поднимает голову, убивая его взглядом из-под пушистых ресниц: глаза горят тёмным удовлетворением. Он целует его бедро, трепетно поглаживая внутреннюю сторону, проводит носом по паху, губами вжимаясь в натянутую ткань. Илья зарывается в простыни, шумно выдыхая — его член грозится прорвать ткань штанов.       — Шейн, сними, блять, их. Сейчас же.       Какой послушный мальчик: Шейн не заставляет себя долго ждать, нетерпеливо срывая с него остатки одежды. Он немного отстраняется, чтобы посмотреть на плоды своих трудов: грудь Ильи немного блестит от слюны, сам он выглядит нетерпеливым, член дёргается, звонко ударяясь о кубики пресса.       Какой наблюдательный мальчик: Шейн припадает языком к налитой головке, идеально повторяя ласки, которые ранее с ним вытворял Илья. Пальцы Шейна обхватывают член, горячий язык обжигает его кожу.       Какой старательный мальчик: Илья приподнимается на локтях, не желая пропустить и секунды этого зрелища — хороший мальчик, который хочет сделать ему приятно. Крыша начинает подтекать. Глубоко вдохнув, Шейн осторожно берёт его полностью в рот, привыкая к размеру и давлению на язык. Упоенно облизывает толстый ствол, пробуя его на вкус.       — Ты такой красивый. Я определённо умер и попал в рай.       Шейн мычит что-то невнятно-согласное, низкая вибрация отдаётся в члене приговором. Илья зажмуривается, мышцы на животе заметно напрягаются. Он не хочет, чтобы это заканчивалось, блять, никогда, но тело предаёт его.       Шейн так хорошо старается для него, глубоко заглатывая его член и не отрывая блестящих влажных глаз.       — Шейн, я сейчас, — предупреждает Илья, наматывая его волосы на тяжёлый кулак. — Отстранись.       Всё-таки этого Шейна он узнает: непослушный мальчик. С хлюпающим звуком Шейн берёт его член глубже, упрямо не отстраняясь, растягивая щеку пульсирующей головкой. Шейн обхватывает основание ладонью, одновременно надрачивая в такт движению рта. Илья больно дёргает его за волосы, заставляя поднять голову. Член со звуком выскальзывает из его губ, Шейн смотрит на него — испуганно, непонимающе, с обиженно припухшими губами, блестящими от слюны и смазки.       — Я сказал, отстранись.       — Но я...       — В следующий раз. — Илья гладит его по щеке, большим пальцем вытирая слюну с подбородка. — Я не уверен, что сейчас ты этого хочешь.       Шейн молча кивает, опуская глаза со смущённой улыбкой. Илья обхватывает себя рукой, двигаясь быстро и ритмично. Шейн смотрит на его руку, на то, как он доводит себя до конца. Досадно облизывает губы.       — Смотри на меня, — стонет Илья. — Блять, Шейн!       Шейн с вызовом поднимает глаза. Илья с приглушённым криком кончает себе на живот, спермой заливая сомкнутый кулак.       Ну что за блядство.       Шейн склоняется, проводя языком по его пальцам, собирая белесые капли. Обхватив его подбородок, Илья скользит подушечкой большого пальца в его приоткрытый рот. Шейн обхватывает его языком, распределяя собранную сперму по первой фаланге. Он закрывает глаза, обсасывая его палец играючи.       И неуверенно сглатывает.       — Блять, Шейн, — шепчет Илья, утягивая его в ленивый поцелуй.       — Это я уже слышал, — смеётся Шейн. Внезапно его лоб прорезает морщина. — Мы испачкали кровать.       — Пожалуйста, заткнись, — ворчит Илья, не в силах перестать целовать его надутые губы. Он тянет его за руку, притягивая к себе на грудь. Шейн утыкается носом в его татуировку, тихо хихикая. — Что ж, теперь можно и поесть.