Четыре
19 марта 2026 г., 16:37
Февраль 2010 года — Зимние Олимпийские игры, Ванкувер, Канада.
Шейн открывает глаза и несколько долгих секунд не понимает, где находится. Он жмурится — полуденное солнце бьёт сквозь сомкнутые веки, беспощадно растекаясь по лицу горячими пятнами. Шейн пытается перевернуться на другой бок, скрываясь от ярких лучей, но тело не слушается — налитое свинцом, оно полностью расслабленно, и прижато к Илье.
Илья.
Осознание приходит ударом наотмашь, от которого кровь сначала приливает к лицу, а потом отливает куда-то вниз, оставляя после себя звенящую пустоту. Шейн лежит на Илье, плотно прижимаясь грудью к его груди. Илья под ним — горячий, покорённый сном до абсолютной беззащитности. Его голова запрокинута на подлокотник, открывая длинную, массивную линию шеи — бледную кожу и созвездия родинок, которые Шейн впервые видит так близко. Крапинки хаотично разбросаны — медовые отметины на светлой коже, едва-едва тронутой загаром. Губы приоткрыты, ресницы лежат на щеках тёмными полумесяцами, и в их тени прячется упрямая морщинка между бровей.
Шейн восстанавливает хронологию событий, пытаясь найти объяснение тому, как они, блять, к этому пришли, но воспоминания обрывками проносятся перед его глазами. Он помнит, как размеренно гладил Илью по плечу, абстрагировавшись от постороннего шума. Помнит, как закрыл глаза всего на минуту, тайком исследуя аромат его шампуня. И уж точно не помнит, как уснул и оказался сверху на Илье.
Илья дышит глубоко и ровно, и каждый его вдох отзывается в теле Шейна умиротворяющим ритмом. Есть в этом нечто большее — некое понимание, уходящее глубже, чем Шейн способен постичь. Он не знает потерь, но абсолютно уверен, что любое его резкое движение может разрушить хрупкий мост, протянутый между ними. Контролируя своё прерывистое дыхание, он опасается, что Илья сейчас проснётся, с отвращением сбросит его тело с себя и посмотрит на него с неподдельным ужасом на лице.
Он осторожно смещает своё тело, перенося вес на локоть. Стараясь не задеть затылком Илью, Шейн приподнимает голову и обнаруживает свою руку, пальцы которой глубоко зарыты в светло-каштановые кудри. Вздрогнув всем телом, он пытается расслабить суставы: волосы Ильи скользят между его пальцев своей шелковистостью, дразня кожу. Он мысленно стонет, желая провалиться обратно в сон, где всё было предельно просто.
Ещё один сантиметр, затем — другой. Паника дышит в спину, но Шейн заставляет её отступить, сбрасывая с плеч её острые зубья.
В тот момент, когда он почти освобождается из горячего плена, когда между их телами появляется просвет и Шейн может насладиться спасительной прохладой, — Илья недовольно выдыхает во сне. Его ладонь, лежащая на спине Шейна, с нажимом притягивает его обратно. Илья неразборчиво бормочет на родном языке и запечатывает его макушку свободной рукой.
Как выясняется, паника одерживает победу в неравной дуэли. Шейн заваливается набок, запутавшись в их переплетённых ногах и руках, цепляется пальцами за воздух, и через мгновение — глухой удар разрывает тишину.
— Что случилось? — Илья вздрагивает всем телом, грохот от падения врезается в его сон, разбивая его вдребезги. Одним рывком он принимает сидячее положение, откидывая волосы с лица, и смотрит вниз на Шейна округлёнными, заспанными и покрасневшими глазами. — Шейн. Какого хуя ты лежишь на полу?
Шейн пристыженно молчит, потирая ушибленный копчик. Боль пульсирует, импульсами отдаваясь в левой ноге. Это отвлекает: даёт за что зацепиться, пока мысли разбегаются тараканами по углам.
— Ты упал? — хрипло спрашивает Илья. Прогнав остатки сна, он обеспокоенно окидывает его взглядом. — Ты в порядке?
Благо, кивать Шейн ещё в состоянии: один короткий, дёрганый наклон головы.
— Ага, просто споткнулся о ковёр, — наигранно смеётся он. Звучит фальшиво.
— Окей, — протягивает Илья, подозрительно прищурившись.
— Прости, не хотел тебя будить.
— Всё нормально. Я давно так хорошо не спал.
Тепло разливается под кожей. Его живот трепещет от нервных бабочек, пока он лежит, распластав конечности на холодном полу. Это ничего не значит. Илья устал, Илья вымотан, Илья вчера проиграл четвертьфинал Олимпиады — конечно, он нуждается в полноценном восьмичасовом сне.
— Я... — Шейн сипло прокашливается. Поднимается на ватные ноги. — Не за что. Если хочешь, ты можешь остаться и ещё поспать. Отдохни. Меня не будет некоторое время.
— Куда ты уходишь? — хмурится Илья.
Шейн замирает, так и не сделав шаг по направлению к ванной. Он внимательно следит за выражением его лица, в котором прослеживается неприкрытое любопытство.
— На обед с родителями.
— Ясно, — говорит он, широко зевая. — Иди. Я тогда, наверное, к себе пойду.
Шейн колеблется, чувствуя себя неуверенным. Он не знает, что теперь ему можно, а что нельзя. Где проходят границы, которые ещё вчера казались незыблемыми. На секунду ему становится неловко притворяться, скрывать знание о том, как он проснулся в сильных руках Ильи, на его груди, первым делом ощутив безмятежное спокойствие.
Илья не знает. Может быть, и никогда не узнает. Шейн будет носить это в себе — и как сокровище, и как проклятие. Он опускает глаза на пальцы ног и выпаливает первое, что приходит на сердце:
— Хочешь пойти со мной?
— Зачем? — с сомнением в голосе спрашивает Илья.
Шейн пожимает плечами, смущённо отводя взгляд. Например: потому что я не хочу уходить. Или: завтра ты улетишь и мы неделю не увидимся. И как без этого: когда это стало для тебя проблемой?
— У тебя есть другие дела? — непринуждённо спрашивает Шейн.
— Да.
— О.
— Мне нужно собрать вещи перед вылетом, — объясняет Илья. — Рейс утром.
— Да, конечно. — Он отворачивается к шкафу в поисках чистой футболки, стараясь скрыть неловкость от неуместной эмоции. — Ну, спишемся потом.
За спиной скрипит диван. Шейн слышит его шаги — босые ступни мягко ступают по ковру, приближаясь. Тёплые ладони ложатся на его плечи, требовательно разворачивая к себе. Шейн вопросительно приподнимает брови, стараясь держать лицо бесстрастным:
— Что?
Илья смотрит на него сверху вниз, изучая его несколько мучительных секунд, и Шейн чувствует себя прозрачным — будто он обладает телепатией, вытягивая на поверхность его мысли, чувства, игнорируя доводы о лженауке.
— Ладно, уговорил, — насмешливо улыбается Илья, прищёлкивая языком. — Вещи потом соберу.
— Ой, да кому ты сдался.
— Да, да, — продолжает издеваться он. — Расстроенный котёнок.
— Илья, ты правда заебал. Прекрати меня так называть.
— Как котик из «Шрека».
Не удержавшись, Шейн смеётся над гримасой — по-другому это не назовёшь, — которую корчит Илья, нездорово выпучивая глаза из орбит. Затем озадаченно выдыхает:
— Откуда?
Илья прижимает ладонь к груди, изображая сердечный приступ.
— Боже мой, — стонет он с излишним трагизмом. — Это сколько мне ещё предстоит работы!
○○○
Шейн замечает родителей раньше, чем они переступают порог маленького кафе неподалёку от Олимпийской деревни. Дэвид и Юна Холландеры сидят за столиком у окна — мать погружена в разговор, сопровождая свой рассказ выразительными жестами, отец мерно помешивает чай в керамической кружке, с благосклонной улыбкой слушая жену. — Мальчики! — восклицает она, удивлённо вскидывая брови при виде Ильи. — Какой сюрприз! Шейн, почему ты не сказал, что придёшь не один? Мы бы заказали и на Илью. — И тебе привет, мама, — недовольно цокает Шейн, целуя её в щеку. — Всё решилось в последний момент. Не успел предупредить. Пользуясь моментом, отец привлекает внимание официантки: просит ещё одно меню и дополнительный прибор. Шейн ловит этот жест и внутренне усмехается — Дэвид Холландер никогда не упускает возможности проявить гостеприимство. — Здравствуйте, миссис Холландер, — обворожительно улыбается Илья, легонько прикасаясь губами к тыльной стороне её ладони. — Рад вас видеть. Выглядите потрясающе, как всегда. — Юна, — поправляет мягко она, отмахиваясь от его лести. — Сколько можно повторять. — Дэвид. — Илья протягивает руку отцу, и тот сжимает её в крепком мужском рукопожатии. — Как вы? — Отлично, парень. — Он хлопает его по плечу. — Сам-то как? Шейн садится первым — на стул рядом с отцом. Илья опускается напротив, лицом к маме. Шейн чувствует тепло его плеча совсем рядом, хотя они даже не касаются друг друга. — Было хуе... — с шипением осекается Илья, почувствовав локоть Шейна, врезавшийся в его бок. — Прошу прощения, плохо. Сейчас нормально. — Хуево — не то слово. — Юна! — Отец округляет глаза, бросая предупреждающий взгляд на жену. — Что? — невозмутимо отзывается она, приподнимая одну бровь. — Я не сказала ничего такого, чего он сам не сказал. И я не договорила. Она поворачивается обратно к Илье, игнорируя возмущение со стороны мужа. Отец, встретившись с Шейном взглядом, обречённо качает головой. — Илья, послушай меня. Это нормально — совершать ошибки. Это нормально — проигрывать, — говорит она с присущим ей природным убеждением, накрывая пальцы Ильи своей ладонью. — Знай, важно другое: как ты встаёшь после падения. А ты всегда встаёшь, Илья. Я это вижу. В уголках губ Ильи появляется лёгкая усмешка, больше похожая на нервный тик. — Спасибо, Юна. — Не за что, дорогой, — понимающе улыбается мама, сжимая его пальцы. — Но это не значит, что я не рада, что вы с треском вылетели, подарив Канаде возможность выиграть этот турнир. — Мам, — стонет Шейн, закрывая лицо ладонью. — Ты ужасна. — Des plus brillants exploits! Илья обводит присутствующих озадаченным взглядом, явно пытаясь осмыслить услышанное: мама смеётся, Шейн прячет покрасневшие щеки, отец заказывает две бутылки вина. — Официальный слоган Игр, — поясняет Шейн наконец, не отнимая ладоней от лица. — «Из самых блестящих подвигов». — Как скучно, — сморщив нос, выносит вердикт Илья. — Очень по-канадски. Пафосно и скучно. — В свою защиту скажу: я наполовину канадка. Отец громко смеётся, запрокидывая голову назад. Вскоре им подают заказанные блюда, и темы разговора, сменяя друг друга, плавно перетекают от хоккея к жизни, от жизни к воспоминаниям, от воспоминаний к планам на будущее. Шейн наблюдает за ними и не перестаёт удивляться тому, как естественно Илья вписался в эту картину. Будто всегда здесь был. Будто не существует вселенной, где Илья Розанов не сидит напротив его матери, не обменивается с отцом понимающими взглядами, не вставляет свои дурацкие шутки в их семейные разговоры. Это вызывает привыкание — видеть их вместе. Они познакомились ещё на драфте в июне прошлого года — Илья тогда отпустил какой-то сальный комплимент, от которого мама разозлилась и рассмеялась одновременно его наглости. Когда начался регулярный сезон, родители присутствовали практически на каждом домашнем матче. Поначалу Илья просто кивал им при встрече. Потом начал подходить сам, спрашивая, что мама неизменно записывает в своём блокноте. Удивлялся тому, как Юна Холландер тонко чувствует игру — ох, как он об этом потом ещё пожалеет, — отмечая порой детали, которые он и сам пропускал мимо глаз. С отцом они сошлись на почве любви к автомобилям. Шейн как-то обмолвился, что отец всю жизнь мечтает восстановить старый Ford Mustang, но руки всё никак не доходят для поиска необходимых запчастей. Через неделю Илья прислал Шейну ссылку на магазин в Онтарио и спросил: «Это то, что нужно?». Оказывается, этого хватило, чтобы впечатлить Дэвида Холландера. После матчей они могли подолгу разговаривать в холлах или у выхода, а если Илья соглашался, то они все вместе ужинали у Шейна в квартире. Родители расспрашивали о жизни в России, о семье, о том, как он уживается в чужой стране. Илья отвечал коротко, невпопад, постепенно открываясь невидимой силе, с которой семейство Холландеров умело вытягивает самое сокровенное. Шейн смотрит на них и вдруг ловит себя на мысли, что хочет того же. Хочет сидеть вот так за столом с семьёй Ильи. Слышать, как его брат смеётся над шутками Ильи. Видеть, как его отец хлопает Илью по плечу, одобрительно кивая. Хочет быть частью того мира, откуда Илья пришёл. Интересно, смогут ли они представить свои семьи друг другу? Он знает немногое о семье Ильи — тот редко говорит о них, каждый раз либо отмахиваясь от вопросов, на которые не хочет отвечать, либо отвечает односложно. Обрывки чужих фраз из динамика телефона, случайно оброненные Ильей слова, за которыми угадывается что-то бо́льшее и тяжеловесное. Шейн собирает их по крупицам, как пазл, который никогда не складывается в правильную картину. Единственное, что он знает: мама Ильи мертва. И потеря эта до сих пор невосполнима. Но опять же: Илья практически ничего не рассказывает о ней. — Наверное, ты гордишься тем, что следующая Олимпиада пройдёт в России, — будто прочитав направление его мыслей, обращается мама к Илье. Илья застывает на секунду. Шейн видит это — напряжение пробегает по его плечам, челюсть с усилием смыкается. — Конечно, горжусь, — отвечает Илья, натянуто улыбаясь. — Только до неё ещё дожить надо. — Вы даже не успеете заметить, как быстро пролетит время, — беззаботно говорит мама, не замечая тяжести в его голосе. — Тренировки, игры, перелёты, межсезонье. Мальчики, да вы оглянуться не успеете! Илья терпеливо выдерживает её взгляд. В его глазах — тень того, о чём он не говорит. Шейн знает этот взгляд: Илья так смотрит, когда думает о чём-то, что не желает озвучивать. — Наверное, — сухо отвечает Илья. — Жаль, что мы не сможем поехать поддержать Шейна, — продолжает мама. — Мы с папой обсудили это на днях: это слишком далеко. Шейн негромко посмеивается, пытаясь разрядить обстановку: — Мам, ещё эта Олимпиада не закончилась. Твоя одержимость долгосрочным планированием начинает меня пугать. — Она в этом хороша, — отмечает отец, целуя её в макушку. — Определённо, — соглашается Шейн, наслаждаясь смешком Ильи сбоку. — Но я тебя прошу, найди мне уже агента. Ты не можешь вечно откладывать это. — Хорошо, хорошо. Я же обещала заняться этим вопросом летом. — Я надеюсь на это. — Шейн, прости меня, но для меня ты всегда будешь тем мальчиком, который плакал, когда я уходила на работу, — подтрунивает она с улыбкой и вновь переводит взгляд на Илью. — Дорогой, я рада, что рядом будет твоя семья. Думаю, тебе сейчас их очень не хватает. Шейн наблюдает за тем, как Илья подавляет раздраженный вздох, перекрывая воздух на пути к лёгким. Мышцы его лица деревенеют, пытаясь удержать лёгкую улыбку, которая только что была вызвана унизительным эпизодом из жизни Шейна. — Да, — говорит Илья, отворачиваясь к окну. — Наверное, не хватает. Шейн хочет что-то сказать, увести разговор в другое русло, но замолкает, чувствуя на своём колене руку отца. Тот требовательно его сжимает, вынуждая Шейна прикусить язык. Илья ёрзает на стуле и поворачивается обратно, пронизывая маму прямым взглядом. — Моя семья отличается от вашей, — говорит он отрешённо. — Поддержка — не их сильная сторона. Мама смотрит на него долгим взглядом. Не отводит глаз, не опускает их в смущении или неловкости. — Это тяжело, — говорит она тихо. Илья невозмутимо пожимает плечами. — Я привык. — Илья, к такому нельзя привыкнуть, — твёрдо говорит отец, качая головой. — Мне жаль. Илья нервно дёргает плечом, пальцами вгрызаясь в край обивки сиденья. Взгляд мечется, как загнанный зверь в поисках выхода. — Я... — начинает он, поджимая губы. — Прошу прощения, мне надо в туалет. Илья встаёт чрезмерно резко. Стул скребёт по полу, привлекая внимание пожилой пары за соседним столиком. Шейн растерянно смотрит ему вслед. Он чувствует, как сердце сжимается от желания побежать за ним. Вскочить, догнать, схватить за руку, крепко обнять, сказать что-то — что угодно. Шейн не знает деталей. Не знает, что случилось, когда и почему. Глядя на Илью, который сбегает в туалет от разговора о семье, он понимает главное. Илья Розанов — самый громкий, самый дерзкий, самый невыносимый и противоречивый человек в его жизни — клубок, который ему предстоит ещё размотать. Внутри — целый мир, в который не входят без приглашения. И от этого у Шейна разрывается голова. — Подожди, — тихо говорит отец. — Дай ему время. — Папа. — Я знаю. Дай ему минуту. Шейн сжимает кулаки под столом, наблюдая за коридором, за которым скрылся Илья, и отсчитывает про себя. Один. Два. Три...
○○○
Апрель 2010 года — Колумбия, США. «The Bottom Line» на Кей-стрит — слишком пафосное название для заведения, где пахнет старым ковром и дешёвым виски, а официантки носят футболки с логотипами местных университетов, через которые просвечивают острые соски. Шейн морщится, едва переступив порог. Воздух спёртый, тяжёлый — смесь прогорклого масла из кухни, густого перегара и низкопробного освежителя, которым пытались замаскировать запах плесени. Пол липнет к подошвам кроссовок — Шейн замечает это, когда проходит к столу. Его несколько раз передёргивает. Он представляет, сколько бактерий сейчас на его обуви, сколько их могло бы быть, если бы он не носил носки из антимикробной ткани. Он садится на самый край дивана — продавленного, с пятнами непонятного происхождения на обивке, — и поджимает ноги, лишь бы не касаться поверхностей больше необходимого. Руки он кладёт на стол, но сразу же отдёргивает: столешница аналогично липкая. Он промокает её салфеткой — салфетка моментально темнеет и прилипает к пальцам. — Держи. Шейн смотрит на стакан с водой, который ставит перед ним Илья. На стенках — разводы. Он мысленно перебирает статистику заражений в общественных местах, вспоминая исследование о количестве бактерий на недомытых бокалах, и его желудок сжимается. Он не притронется к этому стакану. Ни за что. Единственная причина, которая оправдывает выбор этого места — через пару кварталов отель, где поселили команду. Достаточно близко, никого не выгонят, если кто-то переберёт с выпивкой, и местные в такой вечер точно сюда не сунутся. Вашингтон сегодня несёт траур. Сезон плей-офф — адский график: тренировки, перелёты, пресса, лёд. Всё это выматывает так, что к концу дня мечтаешь только рухнуть лицом в подушку. Но сегодня особенный случай: «Вояджерс» разнесли «столичных» 5:1 на их же льду после двух выездных поражений, когда серия висела на волоске. После такого не отметить — преступление против хоккейной дружбы. В углу, за двумя сдвинутыми столами, оккупировав диваны, сидят те, кто ещё не ушёл отсыпаться в отель. — Итак, — громко говорит Хейден, привлекая к себе внимание. — У меня есть план. Шейн рассеянно обводит парней взглядом, понимая, что упустил нить разговора. Он слишком занят мыслями о том, сколько часов ему придётся оттираться в душе, когда он наконец вернётся в номер. — Давай, порази нас. — Илья откидывается спиной на диван, и, будто это самое естественное движение в мире, закидывает руку на спинку позади Шейна. Он заставляет себя не обращать внимания на то, как близко пальцы Ильи располагаются к его затылку. — Я серьёзно. Хейден делает глубокий вдох. Наверное, с таким лицом, как у него, лётчики-испытатели садятся за штурвал неисправного самолёта. — Воздушный шар. Джей-Джей издаёт звук, похожий на предсмертный хрип бурундука, и добавляет отборное ругательство на французском — Шейн прыскает со смеху. — Это пиздец! — Отвали, Джей-Джей. Я всё продумал: мы поднимаемся на закате, я открываю шампанское, встаю на колено прямо в корзине... — Ты встанешь на колено в корзине воздушного шара, — медленно повторяет Эдди, переглядываясь с Джейком. — В корзине. Которая качается. — Это плохая идея, — осторожно говорит Джейк. — Чувак, ты по-крупному облажаешься, — соглашается Антон. — Не завидую будущей миссис Пайк, — сочувствует Джей-Джей. — Джей-Джей, она ещё не сказала «да», — замечает Шейн, не поднимая глаз от салфетки, которую складывает ровными уголками. Салфетка — единственная чистая вещь в этом помещении. — Я сомневаюсь, что вообще скажет, — ехидничает Илья, закидывая оливку в рот. Он ест их с какой-то нечеловеческой скоростью. Шейн сбился со счёта ещё на первой партии закусок. — Девчонка боится высоты. А ты, придурок, собираешься сделать предложение на ебаном воздушном шаре. — Это романтично, — защищается Хейден. — И она не говорила мне, что боится высоты. Да что вы так на меня смотрите?! — Джеки боится летать на самолёте. — начинает Антон, загибая мизинец. — Помните, она рассказывала, что кинула парня, который подарил ей сертификат на зиплайн? — добавляет Джейк. — Она мечтает жить в просторном доме, а не в квартире в многоэтажке, — подливает масла в огонь Джей-Джей. — Когда мы поднимались на лифте, клянусь, она вцепилась мне в руку. — Эдди закатывает рукав, демонстрируя парням пожелтевший синяк на предплечье. — Хватка у неё ебейшая. — Когда это было? — цепляется Хейден к Эдди. Защитник закатывает глаза, обречённо окидывая команду взглядом. — Блять, Эдди, не смей лапать мою невесту! — Она ещё не сказала «да», — хором подмечают все. — И не скажет, — смеётся Илья. — Ты пиздец тупой, Хейден. — Идите-ка вы нахуй! — Хейден окидывает их тяжёлым взглядом. — У меня есть запасной план. — О, запасной план. Это интересно! Давай, mon ami, удиви нас. — Я надеюсь, в этом плане нет слов «ресторан» и «кольцо в бокале шампанского», — вставляет Илья, прожёвывая очередную оливку. Хейден устремляет взгляд в потолок с протяжным выдохом и, не удостоив их ответом, удаляется в сторону бара — заказать четвёртый круг. Или пятый. Шейн смотрит на часы, которые должен носить по условию рекламного контракта, отмечая, что им пора закругляться. — Давайте последний круг и по кроваткам, парни, — говорит он, поднимаясь. — Спокойной ночи. Он уже почти разворачивается к выходу, когда чувствует на плече тяжёлую ладонь. Знакомую до боли. — Ты в порядке? — спрашивает Илья. — Конечно, — отвечает Шейн. — Просто устал и хочу спать. — Тогда идём. Илья бросает на стол пару смятых купюр — явно больше, чем заслуживает это место. Бумажки небрежно падают на столешницу, и кто-то из парней свистит вслед: — Щедрый какой! Отмахнувшись — мол, сами разберётесь, — Илья накидывает бомбер на плечи и, вернув ладонь на плечо Шейна, выводит их на свежий воздух. Они идут к отелю, легко прижимаясь друг к другу, и рука Ильи всё ещё на его плече — твёрдая, тёплая, успокаивающая. Шейн думает о том, что, наверное, уже должен отстраниться. Но он не отстраняется. Илья — тоже. Это ведь нормально, да? Джей-Джей вечно виснет на всех подряд. Хейден заебывает всех со своими медвежьими объятиями. Эдди вообще может хлопнуть по заднице — и ничего, все ржут. Это ведь нормально, да? Шейн повторяет этот вопрос про себя последние месяцы. Снова и снова заезженной пластинкой. После Олимпиады Илья постоянно его касается — платонически, буднично, по-дружески. В раздевалке, когда проходит мимо и на ходу поправляет съехавший ворот его формы — пальцы задерживаются на затылке ровно на секунду дольше, чем необходимо. За общим столом, когда тянется за солью и его рука касается запястья Шейна — случайно, будто так и надо. На пресс-конференциях, когда садится рядом и их колени соприкасаются под столом, и Илья не убирает ногу — просто оставляет её там. После побед, когда врезается в него в общей куче из игроков и обнимает со спины, утыкаясь подбородком в плечо, прежде чем раствориться в толпе. В тренажерном зале, когда хлопает его по спине, поправляя хват на штанге, и пальцы ненадолго задерживаются на лопатке, а дыхание щекочет ухо. В перелётах на выездные игры, когда по привычке засыпает у него на плече, и Шейн замирает античной статуей, боясь его потревожить. Илья касается его так часто и так естественно, что Шейн перестаёт искать в этом скрытый смысл. Он знает, что сам ищет и находит эти прикосновения. Это нормально. Так делают все друзья. — Замёрз? — спрашивает Илья, когда Шейн чуть заметно вздрагивает. — Нет. Всё нормально, — говорит Шейн, чуть отстраняясь. — Я просто... Я всё не могу перестать думать о том, как за несколько месяцев Хейден понял, что хочет провести всю оставшуюся жизнь вместе с Джеки. — Джеки красавица. — Конечно, — поспешно соглашается Шейн. — Джеки крутая. Она мне нравится. — Но? — Они встретились в клубе, Илья. В тот же вечер трахнулись — спасибо Хейдену за подробности, — фыркает он. — А теперь он собирается сделать ей предложение. Блять, им едва исполнилось двадцать лет. — И что тебя смущает? — Как можно построить на этом что-то серьёзное? — Холландер. — Илья останавливается под фонарём, который выхватывает из темноты его задумчивое лицо. Шейн, расслабившийся в его твёрдой хватке, по инерции повторяет его движение. — У тебя когда-нибудь был секс на первом свидании? — А это здесь при чём? — Блять, у тебя вообще был секс? — Отъебись, Розанов! Конечно, был, идиот. — Шейн раздражённо сбрасывает его ладонь со своего плеча. — Тебя послушать, так я прыщавый девственник. Отдалившись от него на несколько шагов, он прибавляет скорость. — Эй! — окликает его Илья. — Шейн, не бесись. Я хочу сказать, что это не важно. Ну трахнулись они в первый же вечер. Это не делает отношения менее настоящими. — Как скажешь, — равнодушно бросает Шейн через плечо. — Я думаю, ты остро реагируешь. Ты напряжён. Тебе надо потрахаться. Чёрт, когда ты вообще в последний раз трахался? Шейн останавливается как вкопанный прямо посреди тротуара, в двадцати метрах от отеля. Медленно обернувшись, он осматривает Илью на предмет помутнения рассудка. — Это не твоё дело, — кипя от возмущения, отрезает Шейн. — Это личное. — Если у тебя проблемы с девчонками, то ты всегда можешь обсудить их со мной. Слова Ильи врезаются в солнечное сплетение, прямо туда, где Шейн прячет самые потайные уголки своего существования. Он чувствует, как жар заливает кончики ушей, как болезненно сжимается узел внизу живота. — Я не буду обсуждать это с тобой. — Почему нет? — искренне спрашивает Илья со смесью беспокойства и желания понять. — Ты очень красивый. Любая девушка будет рада провести с тобой время. Шейн сглатывает. Ком в горле разрастается, перекрывая дыхательные пути. — Дело не в том, рады они или нет. — А в чём? — наседает Илья. Он замолкает. Не потому, что не знает, что сказать, а потому что не имеет понятия, как произнести это вслух. — Это сложно объяснить. Я не могу просто взять и заняться сексом на первом свидании. Мне нужна связь, понимаешь? — говорит Шейн, отчаянно желая наконец открыться. Хоть кому-то — это же Илья, верно? — Не важно, забей. — Шейн, — мягко подбадривает Илья. — Правда, забей. — Шейн, посмотри на меня. Он мотает головой из стороны в сторону, выхватывая отдельные фрагменты: фасад отеля, пустая улица, переполненный мусорный бак. Шейн цепляется за всё, лишь бы не встречаться взглядом с глазами, которые своей синевой тянут из него последние остатки самоконтроля. Если он позволит — всё вырвется наружу. Шейн боится признаться себе. Ему скоро двадцать, в организме бушуют гормоны, но при этом он, несмотря на статус звёздного нападающего «Монреаль Вояджерс», до чёртиков изголодался. Он давно смирился с тем, что секс с девушками, мягко говоря, не приносит ему должного удовольствия. Последнее свидание, пару месяцев назад, обернулось полным кошмаром: она даже не перезвонила после долгих ухаживаний. Теперь Шейн предпочитает ограничиваться минетом, ведь всегда можно закрыть глаза и сбежать мыслями к чему-то более желанному. Он не позволяет этим мыслям обрести образ, наполниться красками, заговорить голосом. Абстракция на периферии мозга, позволяющая расслабиться и тихо кончить. Он научился играть эту роль так хорошо, что иногда сам себе верит. И без помощи Ильи он догадывается, что это нездоровая хуйня. Шейн знает: однажды ему придётся разобраться с тем, что скарабеем живёт у него под кожей. Но не сегодня, пожалуйста. — Шейн, посмотри на меня. — Илья подходит вплотную, горячими пальцами касаясь его челюсти, и решительно поворачивает к себе. — Ты думаешь, я не пойму? — шепчет он. — Илья, достаточно, — устало требует Шейн. Это похоже на средневековую пытку. — Хватит. — Расскажи мне. Шейн до боли прикусывает губу. Илья стоит так близко, вторгаясь в его личное пространство. Он должен чувствовать привычное отторжение, когда его против воли загоняют в угол, но дыхание Ильи, касающееся его щеки, такое трепетное, что удерживает Шейна от того, чтобы просто развернуться и сбежать. Он не готов смотреть правде в глаза. Репутация Ильи Розанова идёт впереди планеты всей, продиктованная лишь им одним. Все эти девушки, которым он написывает из города в город, где они играют, вечные кривые улыбочки, сопровождающие его после матча в ожидании хорошего вечера с удобным для него вариантом. Илья, который смотрит на него с этой грёбаной заботой — и ни капли, ни на секунду не заинтересован в нём как... блять, нет. Почему Илья может быть таким? Почему ему легко? Почему он не знает этих сомнений, этого страха, этой пустоты? Почему Шейн хочет того, что никогда не сможет получить? Шейн хочет закричать. Хочет провалиться сквозь землю. Вместо этого он, повинуясь горячему импульсу, сжимает зубы и выплёвывает: — А у тебя с этим всё просто, да? Ты трахаешься когда захочешь и с кем захочешь. Без заморочек. Тебе не надо притворяться, не надо думать о том, правильно это или нет. Шейн делает вдох — рваный, кричаще глубокий. Пальцы Ильи, всё ещё сжимающие его челюсть, заметно напрягаются. — В отличие от тебя, я воспитан в семье, где примером является любовь, построенная на дружбе и взаимопонимании. У меня есть принципы. Илья удивлённо распахивает глаза, отшатываясь от него, словно от пощёчины. — Что ты, нахуй, несёшь? По-твоему, я не знаю, что такое любовь? Потому что я трахаюсь не по правилам твоей мамочки? В его светлых глазах, отливающих лесной зеленью — боль. Настоящая, живая, которую он даже не пытается спрятать. Шейн видит её — и должен остановиться. Он должен остановить себя. Он не может. — Наверное, легко быть тобой, — давит Шейн, копируя его знаменитую усмешку. — Не сомневаться, не думать о последствиях. Ты не просыпаешься по утрам и не гадаешь, что с тобой, блять, не так! — Иди ты нахуй, Холландер! — рычит Илья сквозь зубы. Он отступает на шаг, зарываясь пальцами в корни волос, и невесело смеётся. Смех этот — злой, горький, совсем не похожий на привычный заливистый баритон. — Ты не знаешь меня. Ты видишь только то, что я тебе показываю. Знаешь только то, что я тебе рассказываю. И это не мои проблемы, если ты не можешь в себе разобраться. — В каком это смысле? — повышает голос Шейн, обороняясь. Резко и без предупреждения Илья толкает его к стене, ладонями врезаясь в грудь. Прижатый к холодному кирпичу, Шейн зажмуривается в мимолётном страхе — всё происходит неимоверно стремительно и неожиданно. Господи. Илья осознанно прижимается к нему всем телом. Горячий, разгневанный, дрожащий от напряжения. Его руки скользят вниз — на тазобедренные косточки, впиваются пальцами, прижимают к себе сильнее. Ткань джинсов натягивается, и Шейн чувствует, как большие пальцы Ильи проходятся по самому краю, пуская по телу волну мурашек. — Ты правда думаешь, что я идиот? — голос Ильи срывается на хрип, и Шейн видит, как дёргается его кадык. — Илья, убери руки. — Заткнись. Шейн ненавидит себя за это, но он послушно затихает, ощущая каждую точку соприкосновения — грудь, бёдра, эти проклятые пальцы. Он пытается расфокусировать зрение, чтобы очертания губ Ильи, так близко расположенных к его лицу, размылись. Нихуя не помогает. Эмоции простреливают его грудную клетку, вышибая последний кислород из трахеи. Илья вглядывается в его лицо с перекрёстным нажимом: в глаза, в губы, задерживается на пару секунд на переносице, словно ищет что-то конкретное. Может быть, он находит ответы на свои вопросы, которые не решается задать вслух. И эти ответы его не радуют. — В следующий раз, когда будешь трахать девчонку, — выдыхает Илья ему прямо в висок, и от этого шёпота по позвоночнику рассыпаются искры, — задумайся: туда ли тебе хочется вставить свой член. Шейн мелко дрожит, не в силах контролировать тело, которое вдруг перестаёт его слушать. Илья чувствует это — как иначе, когда он так близко, когда его пальцы больше не впиваются, а гладят, едва касаясь, выписывают круги на особо чувствительной коже. Бедро Ильи впивается между его ног — мускулистое, настойчивое, идеально попадающее в самую сердцевину. Шейн не может вдохнуть. Не может закрыть глаза. Он чувствует жар собственного тела, как предательски мокро становится в белье от одного только давления, от близости, от того, как ритмично бьётся жилка на виске Ильи в нескольких сантиметрах. Оттолкнувшись от его груди с силой, которая должна сломать пару рёбер, Илья разворачивается и без оглядки направляется в противоположную сторону от отеля. В вечерней тишине чиркает зажигалка. Огонь вспыхивает на секунду, жёлтый, живой, освещая профиль Ильи, прежде чем тот жадно затягивается. Дым поднимается вверх, утопая в темноте. Шейн прижимается затылком к кирпичной кладке, закрывая слезящиеся глаза, и пытается справиться с бешено колотящимся сердцем и каменным членом, который пульсирует в такт каждому удару. Он не осознаёт, как возвращается в номер, испытывая слишком много эмоций, главной из которой является стыд. По крайней мере, так он убеждает себя. Чувство вины преследует его и в душе, обманчиво стекая по кафелю в слив, рикошетя горячими каплями обратно ему в грудную клетку. Это неправильно. Так не должно было произойти. Шейн не имел права вываливать дерьмо на Илью, прекрасно осознавая, что он того не заслуживает. Что с ним, блять, не так? Схватив мочалку, Шейн выливает на неё немыслимое количество геля для душа. Жёсткий материал обжигает кожу с каждым остервенелым мазком, которым он намыливает все участки тела. Липкая столешница. Замызганный диван. Его руки и горячее дыхание. Прикоснувшись к нижней части живота, он протяжно стонет: член вновь наливается, требуя обратить на себя внимание. Задумайся: туда ли тебе хочется вставить свой член. Он выпускает из ладони мочалку, утыкаясь лбом в запотевшее стекло душевой кабины. Вода стекает по напряжённой спине, но он не чувствует ни температуры, ни силы напора, кроме призрачного пламени, которое вспыхивает под кожей от воспоминаний. Пальцы обхватывают налитую головку, крепко сжимая её в кулак. Он нерешительно проводит ладонью — раз, другой, третий — и возвращается в прошлое, к кирпичной стене. Стыд, гнусаво прощаясь, машет ему рукой вслед, открывая двери перед волной унижения. Закрыв веки, Шейн поддаётся вперёд и представляет, как Илья наклоняется и целует его. Как эти губы — блядские, в форме бантика — накрывают его рот в требовательном поцелуе. Язык властно раскрывает его губы, влажно проникая внутрь. Большие ладони сжимают его бедра, прижимая к себе сильнее, давая отчётливо понять, что не он один сходит с ума. Член пульсирует в руке, и Шейн не может остановить бредовый бенефис под закрытыми веками. Он воображает рот Ильи, сомкнувшийся на его твёрдом основании. Умелый язык дразнит головку, обводит полукругом по шелковистой коже, доводя его до исступления. Илья смотрит на него снизу вверх — этим своим изучающим взглядом, от которого подкашиваются колени. Шейн бы умолял, черт возьми, как бы он умолял удержать его на ногах. Он чувствует пальцы Ильи, путешествующие по его пояснице. Ещё ниже, пожалуйста, смелее. Илья сминает и разводит его ягодицы в стороны, прикасаясь к сжатому колечку мышц и... Шейн толкается глубже, представляя, как Илья стонет вокруг него, как его пальцы до синяков впиваются в его бедра, удерживая на месте. Он принимает его целиком и без остатка, послушно расслабляя стенки горла. — Илья... — срывается с его губ приглушённый водой хриплый стон. Оргазм накрывает беспощадным разрядом, разрывая его тело пополам. Шейн обильно кончает в собственную ладонь, ощущая, как мышцы сводит судорогой. Вода смывает всё: мыльную пену, следы спермы на его пальцах, последние остатки его помутившегося рассудка. Он открывает глаза и смотрит на своё отражение в металлической поверхности лейки — искажённое, размытое и, к собственному ужасу, удовлетворённое. — Пиздец, — отчаянно шепчет Шейн. Слёзы приходят неожиданно. Градом стекая по его щекам, они смешиваются с водой. Шейн не в силах их сдерживать. Ноги подкашиваются. Он сползает по стене душевой на холодный кафель, поджав ноги и обхватив себя за плечи руками. Дрожь пробирает до костей — то ли от холода, то ли от осознания, которое пожирает его изнутри. Шейн утыкается лицом в колени, тихие всхлипы надрывом рвутся из его груди. Безнадежные, как и ситуация в целом. Шейн перебирает в памяти раздевалки, душевые после тренировок, общие номера на выездах — всё то, что принято считать тестом для таких, видимо, как он. Ни разу. Ни единого грёбаного раза его взгляд не задержался на чужом теле дольше положенного. Никогда он не ловил себя на мысли, что хочет прикоснуться, поцеловать, быть как можно ближе к человеку своего пола. Девушки — да. С ними всё было понятно. Правильно. Обычно. Шейн целовал девушек, ложился с ними в постель, позволял им касаться себя — и это было нормально. Не всегда приносило удовольствие, не всегда заканчивалось тем, чем должно было, но сама механика не вызывала вопросов. Он просто думал, что с ним что-то не так. Что он слишком зажат, слишком анализирует, слишком много думает вместо того, чтобы чувствовать. Но никогда — никогда — он не желал другого парня. Так было ровно до того момента, пока он не встретил Илью Розанова на том юниорском чемпионате в Казани. Правда, такая ошеломляющая в своей простоте, протягивает ему руку в приветствии. Шейн сворачивается в клубок, вжимая голову в плечи — жалкая попытка стать настолько маленьким, чтобы реальность перестала его замечать.
