Там, где не должно быть меня

Я очнулась от того, что меня трясло — и не от страха, а от холода. Сначала я подумала: «Сон. Очередной реалистичный сон». Но сон не пахнет так. Солью. Водорослями. Потным деревом. Людьми, которые давно не мылись. А ещё — железом. Я открыла глаза и тут же зажмурилась: в лицо ударило солнце. Надо мной был кусок неба — яркий, беспощадный, будто ему всё равно, жива я или нет. Слышались крики на языке, который я понимала… наполовину. Турецкий. Старый, грубый, не как в сериале с приятной озвучкой. Я лежала на деревянном настиле. Рядом — девушка, маленькая, с опухшими глазами. Её губы дрожали, но она молчала, будто уже выплакала всё. Дальше — ещё люди. Женщины. Девочки. Пара мальчишек. Некоторые смотрели в пустоту. Некоторые — на меня так, словно я могла дать им ответ. Ответа не было. Я попыталась сесть и поняла: руки болят. На запястьях — следы верёвки. Не свежие царапины, а настоящие, злые. В голове вспыхнуло: корабль. Рынок. Плен. И сразу второй вспыхнуло ещё ярче: Хюррем тоже была рабыней. Тоже привезли. Тоже… Нет. Нет-нет-нет. Я вдохнула — и вдруг меня накрыло: это не эмоция. Это паника. Та самая, настоящая, когда тело решает, что ты умираешь, и начинает орать внутри. — Воды! — крикнул кто-то. Кто-то из мужчин прошёл мимо, толкнул меня ногой, чтобы я сдвинулась. Я отшатнулась, и он усмехнулся, показав кривые зубы. — Гляди, какая бодрая. Эту можно дороже, — сказал он, думая, что я не понимаю. Я поняла. Каждое слово. И вот тут моя голова, которая ещё минуту назад цеплялась за «сон», сдалась. Это… правда. Я в Османской империи. И я — товар. Я стиснула зубы и заставила себя думать не о крике, а о структуре. Если это «Великолепный век», значит… Стамбул. Дворец Топкапы. Гарем. И если я действительно там, значит сейчас где-то живы все те, кого я видела на экране. А значит, жив и он. Бали-бей. От этой мысли стало одновременно чуть теплее и ещё страшнее. Потому что Бали-бей — это не «краш». Это янычар, воин, человек эпохи, где за один неверный взгляд тебя могут убить. И я не героиня сериала. Я — никто. Меня подняли. Вернее, сорвали с места: две женщины в грубых платьях — вроде надзирательниц — схватили меня под локти и потащили к борту. На причале шумел рынок. Я успела увидеть торговцев, мешки, верёвки, животных. И — людей, как я. Кто-то плакал. Кто-то молился. Кто-то пытался ударить покупателя — и тут же получал по лицу. Я чувствовала себя сжимающейся точкой на карте, которую я знала только по сериалу. Но сериал был красивым. Реальность — вонючей и равнодушной. — Имя? — спросила женщина на турецком, грубо, будто я была вещью в списке. Я открыла рот и… зависла. Сказать своё настоящее имя? Нельзя. Это как подписать себе приговор: «чужая». Придумать? Сейчас? На глазах у всех? — Лейла, — вырвалось у меня. Первое, что пришло в голову. Простое, турецкое. Неприметное. Женщина прищурилась. — Откуда? Я сглотнула. — Из… далёких мест. — Все вы из далёких мест, — отрезала она. — Смотри в пол. Не спорь. Не говори лишнего. Иначе не доживёшь до дворца. До дворца. Слово ударило как молот. Значит нас ведут не на обычный рынок. Нас ведут во дворец. Почему? Я пыталась вспомнить детали, которые в сериале мелькали как украшения, а сейчас стали жизненно важными. В гарем рабынь привозили партиями. Их учили. Отбирали. Делали служанками, наложницами, швеями, музыкантками. Некоторые попадали к Валиде, некоторые — к Хюррем. Если я окажусь рядом с Хюррем… шанс выжить повышается или падает? С Хюррем рядом — всегда огонь. Меня поставили в ряд с другими. Впереди шла колонна. Мы двинулись по улице, и город накрыл меня шумом и пылью. Я видела купола, минареты, воду вдалеке, торговые лавки, людей в тюрбанах. Всё было слишком ярко, будто кто-то выкрутил насыщенность на максимум. И всё время в голове звучала одна мысль: Не вмешивайся. Не выделяйся. Не меняй сюжет. Но я знала себя. Я знала, как работает мозг. Если ты знаешь, что кого-то убьют… ты будешь смотреть на него иначе. Ты будешь искать возможность предотвратить. И этим — подписывать приговор себе. Мы подошли к высоким воротам. Огромным. Мрачным. Охрана. Стражники. У каждого на лице — привычка к власти. Меня осмотрели, как мешок с зерном. И пропустили внутрь. Мир снаружи остался позади. Внутри было тише, но тишина была страшнее. Пахло розовой водой и чем-то горьким — лекарствами? благовониями? Двор был вылизан, камень чистый, а шаги наших босых ног звучали как позор. — Головы ниже, — прошипела надзирательница. И тут я услышала звук — лязг металла о металл. Короткий, отточенный. Тренировка. Я подняла взгляд почти незаметно — и увидела мужчин вдалеке. Воины. Среди них — один в чёрном, с прямой осанкой и движениями человека, который не играет в силу, а живёт ей. Сердце сделало глупое: дёрнулось. «Нет, — сказала я себе. — Не будь дурой. Это может быть кто угодно». Но он повернул голову. И я увидела профиль: высокий лоб, ровный нос, взгляд — спокойный, но тяжёлый. Такой, который не обещает доброты. Такой, который обещает порядок. И наказание за нарушение. Я не могла знать наверняка. Но я узнала. Потому что знала сериал, потому что знала, как камера любит таких мужчин. Малкочоглу Бали-бей. Он посмотрел в сторону нашей колонны — без интереса, как на часть дворцовой суеты. А потом его взгляд вдруг задержался. На мне. Я не сделала ничего. Я даже не поднимала голову — почти. Но в эту секунду я почувствовала себя голой. Он не улыбнулся. Не нахмурился. Просто смотрел — и будто оценивал, не красоту, а опасность. А потом отвернулся. И я поняла страшное: в этой истории я уже появилась. И если он меня запомнил… значит дальше всё может пойти не так.