Mea Culpa

— Оскар, оставь в покое салфетку и налей себе уже, наконец, вина. Садись ближе к камину — зимы становятся всё холоднее. Я обещал рассказать тебе одну очень важную историю. Я столько лет хранил её в сердце и собирался с ней и уйти, но чувствую, что тебе будет полезно меня послушать. Сейчас я уже ужасно стар, мой дорогой друг. Но в то время я был безудержно молод и безрассуден. Мне казалось, что таким я останусь навсегда — пожалуй, в этом и была моя главная ошибка. Молодость — страшно короткий промежуток времени, но молодым людям свойственно полагать, что он длится вечно. Я жил без оглядки на прошлое и без особых размышлений о будущем и сам не заметил, как стал совершенным стариком, утомляющим тебя своими нравоучениями. Эта история произошла тридцать лет назад, а кажется, будто вчера либо, напротив, совсем в другой жизни. Всё началось, когда я впервые увидел его — старое аббатство. Как я тебе уже говорил, жил я совершенно беспорядочно. Деньги на вино были, а большего и не нужно. Мой отец, упокой Господь его душу, был человеком праведным, хоть и по определённым дням недели. Я, как и все молодые люди такого толка и времени (а, впрочем, и этого), был не слишком обременён делами. Карты, вино, женщины — и это всё, смею заметить, за одну ночь. В какой-то момент папеньке надоело меня терпеть, и он урезал моё месячное жалованье, намекнув, что смена обстановки пошла бы мне на пользу. Я не придумал ничего лучше, чем собрать последнее, вскочить на коня и отправиться с визитом к своему другу. Тот ещё повеса был, этот друг, но это не важно. Важно то, мой милый друг, что путь мой лежал через горы, а в них, как известно, водятся монастыри. Погода в то время года была скверная. Начало весны в горах не обещало ничего приятнее мокрого снега и промозглости. Воздух был свежим и пронизывал до костей. Знатно намучившись дорогой и совсем измотав мою бедную лошадь, которая стала заметно прихрамывать, я увидел вдалеке монастырь. Его стены молчаливо возвышались над скудным пейзажем. На холмах вокруг не было ничего, кроме талого снега и пожухлой травы. Чуть ниже была деревня, и я мог бы переночевать и там, но, видимо, мне было предначертано оказаться именно в этом аббатстве. Селянки с интересом вглядывались в лицо одинокого юноши. Он легкомысленно им улыбнулся, а одной, особо симпатичной, кажется, подмигнул. У него были красивые светлые волосы и яркие синие глаза. Одет он был очень достойно. Он вальяжно вошёл в ворота монастыря, ведя изящного коня в поводу, и подошёл к первому же послушнику, который оказался келарем. — Брат, не найдётся ли у вас места для одинокого путника и его лошади? Мы вымотаны дорогой и ужасно голодны, — он пытался звучать естественно, но от этого звучал натянуто. Келарь же окинул его оценивающим взглядом и сделал гостеприимное лицо. — В обители Бога для всех место найдётся. Лошадь можете оставить там, — он указал, видимо, в сторону конюшни, — о ней позаботятся. Я сейчас позову брата Вильгельма, он найдёт вам достойное место, — спокойно ответил безымянный монах и удалился. Спустя четверть часа созерцания монастырской жизни ко мне подошёл мужчина. Он был одет в грубую серую робу и монахом, судя по всему, не был, хотя его и назвали братом. — Брат Вильгельм? Он просто кивнул. — Мне сказали, что вы покажете мне мою… комнату… келью? — я был далёк от уклада религиозной жизни. — К слову, раз уж я знаю ваше имя, стоит назвать и моё. Зовите меня Себастьян… просто Себастьян. — Пойдёмте. Пока мы шли по коридору, не отличавшемуся ни теплотой, ни уютом, я украдкой рассматривал этого человека. Он был высоким, с острыми чертами лица. В его внешности чувствовалось что-то решительное. У него были красивые тёмные волосы, и он явно не был пострижен в монахи. Да и двигался он совсем не по-монашески. Монахи обычно тихо семенят, а у него был уверенный шаг и слишком правильная осанка. По дороге люди нам не встречались: видимо, все занимались праведными делами во славу Господа. — Можете оставаться здесь, — сказал он, остановившись у одной из дверей. — В этой келье, — он сказал, явно подчёркивая последнее слово. — В дормитории сейчас ремонтные работы, так что не сочтите за пренебрежение. Через час спуститесь на вечернюю службу, а после будет ужин. Он уже собирался уйти, но тут я его остановил. Любопытство всегда было моим излюбленным грехом, а человек этот не показался мне слишком уж вежливым. — Извините, не сочтите за грубость, но вы ведь не монах, я правильно понимаю? — Простите, но вас это не касается. Хорошего вечера. И он просто ушёл. Я тогда опешил. Я видел разных людей, но чтобы так, на ровном месте, доброму человеку… В тот момент я понял, что мне необходимо узнать, кто этот загадочный Вильгельм и что он скрывает, иначе я просто умру. Себастьян начал располагаться в комнате, которая действительно оказалась самой обычной кельей, пусть и слегка темноватой. Попытка скрыть происхождение не увенчалась особым успехом, но, с другой стороны, и хорошо — делить комнату с простолюдинами всё ещё не хотелось. Покои, недостойные виконта, но и не слишком аскетичные: кровать, небольшое окно во внутренний двор и место для молитв. Последнее вызывало в нём лёгкий скептицизм. Он, не глядя, бросил вещи к кровати и уставился в мутноватое стекло. За окном один из послушников тоскливо подметал двор. Двое других с блаженным видом что-то обсуждали у храмовых дверей; судя по разнице в цвете одежд, не сошлись в трактовке Библии. Аббатство не отказывало в приюте людям из разных орденов либо вскоре здесь намечались дебаты на «значительную» тему в духе «смеялся ли Иисус или нет». Если хотите знать мнение Себастьяна, то, конечно, смеялся. Впрочем, все эти тонкости и детали его мало занимали. Он не был богохульником, но вопросы теологии его чаще всего утомляли. Пара молодых монахов бодро шла с книгами в сторону библиотеки. Себастьян вспомнил, что это аббатство славилось именно этим местом, где печатали и очень искусно украшали гравюрами редкие книги. В детстве ему нравилось рассматривать их, проводить пальцами по яркой краске, представлять, как бы выглядели диковинные существа с уголков страниц, если бы ожили. Он даже подумывал стать рисовальщиком, но позже понял, что уклад монашеской жизни ему не подходит. Некоторые гравюры отличались толикой ироничности — например, те, где в роли проповедников выступали животные. До службы оставался ещё час, и решение прогуляться по монастырю казалось единственным верным. На улице было глухо, как и положено монастырю; лишь периодический звон колоколов прорезал умиротворённую тишину. С правой стороны ветер заносил аромат с кухни. Для начала он направился к конюшням, чтобы повидаться с любимой лошадью. Пожалуй, это было единственное, на что Себастьян никогда и ни при каких обстоятельствах не стал бы играть. Впрочем, седло он однажды всё-таки проиграл, но это было в жутко неудачный день. Вороной андалузец был не просто красавцем — его шкура лоснилась, как дорогой атлас, и даже дорожная пыль не могла скрыть благородного угольного блеска. А чего стоила волнистая грива и изгиб шеи, придававший коню несколько надменный, но благородный вид. За своим любимцем виконт ухаживал ровно как за собой, не жалея никаких средств. Друзья подшучивали, что, если Себастьян и женится по любви, то только на одном из своих скакунов. Горные перевалы коварны, особенно в такую погоду. Ничего непоправимого не случилось, но бедолага повредил ногу. Себастьян, слегка испугавшись возможного «невероятного мастерства и душевной тонкости» местного конюха, заметно прибавил шаг. Он обогнул то, что, по-видимому, было рефекторием, и, побродив среди сараев, набрёл на конюшню. Там ему открылась интересная картина: его ненаглядный конь недобро глядел на бедного конюха; несчастный в страхе почти забился в угол, и от верной смерти его отделял всего один человек — брат Вильгельм. Себастьян отметил, что местные монахи, должно быть, ловко обращаются с лошадьми: иначе трудно было объяснить, с какой лёгкостью брат Вильгельм удерживал животное и почти его успокоил. Прятаться в тени и наблюдать дальше показалось ему ниже собственного достоинства, и он с самым незаинтересованным видом направился к конюху. — Что же это вы коня моего так нервируете, милейший? Себастьян подошёл ближе, небрежно поправляя перевязь шпаги, которую он, увы, был вынужден оставить в келье. — Сударь, вы уж простите, но это не конь — это сам сатана. Я к нему только подошёл, а он извернулся и впился мне в плечо. Ну и злобный же он у вас. Вы же, видно, из богатеев, продайте его, а? Купите нового и живите себе счастливо, а то от этого добра не жди. Конюх был явно не прочь поделиться своим весомым мнением — а может, это было нервное после пережитого ужаса. В любом случае он ещё долго и горячо о чём-то говорил, пока Себастьян пытался понять, посчитать ли это оскорблением или пожалеть бедолагу. Из размышлений его вырвал брат Вильгельм, который впервые за всю эту душещипательную сцену издал хоть какой-то звук. — Лоренцо, спасибо за твою работу. Господин Себастьян обязательно подумает над твоими словами. Сейчас иди отужинай, выпей вина, отдохни. Кузнец уже скоро придёт и всё уладит. Лоренцо не нужно было просить дважды. Под недобрым взглядом андалузца он прервал свой монолог о характерах лошадей, плавно перешедший в рассуждения о ценах на овёс и неурожайности лозы, поклонился и удалился, явно с целью исполнить всё вышеперечисленное. — Благодарю вас, что уберегли этого очаровательного конюха. Не люблю бессмысленных смертей, — Себастьян пожал плечами и изобразил самую добродушную улыбку, которая по необъяснимой причине граничила с оскалом. — Уберёг от коня или от вас? — Всё вместе, я полагаю. А у вас в монастыре все монахи умеют так здорово обращаться с лошадьми? Зачем же вы тогда нашли такого неталантливого конюха? — спросил он, глядя в сторону и делая вид, что рассматривание упряжи занимает его куда больше, чем таинственный собеседник. — Как вы уже справедливо заметили, я не монах. Ваша лошадь поранила ногу, и я принёс аптечные травы. Встречный вопрос: каждый ли горожанин может позволить себе коня ценой в целую деревню? Себастьян наконец отстал от упряжи. Сравнение с горожанином больно ударило по самолюбию, но признаваться в том, что он виконт всего с парой грошей за душой, было ещё невыносимее. Он поднял руки в немой капитуляции. — Хорошо, больше без намёков и сложных вопросов. Вы не хотите составить мне компанию за ужином? Раз уж вы не монах, то выпить немного вина и поговорить о мирском вам не воспрещается. — Только после службы и только если вы расскажете природу появления у вас таких великолепных перчаток. Я даже здесь чувствую запах мускуса. Себастьян вытянул перед собой руку. Перчатки действительно были хороши — совсем новые, по последней моде, из отличной кожи и с искусной вышивкой. В голове тут же родилась чудесная бравада о небывалом выигрыше в карты. — О, это будет совершенно нетрудно, так что слушайте. Был у меня один друг, тот ещё гуляка… — напоминание о посещении службы он явно решил проигнорировать. Стойко пережив вечернюю службу, Себастьян приступил к трапезе. Он брезгливо ковырнул деревянной ложкой серую массу, которая лениво сползла обратно в миску. От воспоминаний о паштете из фазана он едва не застонал. Напротив сидел брат Вильгельм. Тот ел спокойно и методично, словно поданное блюдо и вправду было способно вызвать хоть какой-то аппетит. Его движения оставались точными, а лицо не выражало ни тени ужаса. Удовольствия не прибавляло ни тусклое освещение, ни монотонное чтение псалмов. Виконт отхлебнул монастырского вина и начал скучающе оглядывать помещение. Вильгельм незаметно улыбнулся — его явно забавляло наблюдать за мучениями «горожанина», облачённого в колет и батистовую рубашку, которая виднелась сквозь прорези на рукавах. У Себастьяна были очень живые глаза. Иногда даже хотелось поверить в уютную историю о выигрыше перчаток в карты. Когда он в чём-то сомневался или был неуверен, забавно прикусывал нижнюю губу. Всё это создавало вид очаровательной наивности. Прямо первый день творения. В сочетании с интеллектом и хитростью такой человек мог представлять немалую угрозу, особенно если умел этим пользоваться. Юноша был явно не так прост, но пока слишком молод и неопытен — скорее из тех, кто устал от благ жизни и ищет приключений. Себастьян размышлял о новом знакомом, раскладывая по полочкам всё, что успел заметить. Вильгельм был не из простолюдинов — это было очевидно. Манера общаться на равных выдавала его, а ведь он явно понял, что Себастьян аристократ. Он знал толк в лошадях и умел с ними обращаться. Ни разу не положил рук на стол, как это делали другие монахи, — значит, знал этикет и долго им пользовался. Он сам сказал, что не монах, а значит, оставалось лишь несколько вариантов: либо он собирается в скором времени принять сан, либо заложил имущество и от чего-то скрывается здесь, посреди гор. Картина постепенно складывалась, но весомых доказательств пока не было. Найти бы фамильное кольцо… Это всё обещало быть очень интересным приключением. Конечно, Себастьян уже решил, что задержится в этом благостном месте и постарается разгадать эту тайну. Тем более что без лошади он бы всё равно никуда не делся. После ужина он окончательно упал духом — то ли сказались часы, проведённые в пути, то ли монотонность дня в целом. К великому облегчению Вильгельма Себастьян извинился и предложил обсудить мирские дела завтра, после чего сразу отправился спать. Перед сном он с упоением прокручивал в голове свои хитроумные замыслы. А ведь тут вполне мог скрываться заговор или политическая интрига, а это было невероятно интересно. Вильгельм же перед сном поделился яблоком с андалузцем и ещё раз убедился, что за конём ухаживают достойно. После всех приготовлений ко сну, уже в полудрёме, он видел юношу, напоминавшего ему ангела. Тот сидел на траве в яблоневом саду и искренне ему улыбался. Он купался в лучах света. Яблони цвели — значит, наступила весна. Вильгельм давно не чувствовал себя так легко и свободно. Юноша без умолку о чём-то рассказывал, но разобрать слова никак не удавалось. Ветер ласково подхватил и закружил лепестки в воздухе. У юноши были пшеничные волосы и очень живые голубые глаза.