Орден Тернового Плаща

Ветер, вечный обитатель северных скал, не пел здесь песен — он выл. Скрёбся когтями о базальтовые стены Гримвитера, вымещая застывшие стоны из тех, чьи кости давно истлели в ущельях под ним. Это был не звук, а ощущение, холодное, пронизывающее до костей обещание боли. Воздух был тонок и обжигал лёгкие, как лезвие, а снег, цеплявшийся за выступы крепости, казался не покрывалом, а саваном, наброшенным на гигантское, спящее чудовище. Гримвитер. «Мрачная Крепость». Не просто стоял на вершине отвесной скалы, он был её продолжением, её гневным, искажённым воплощением. Это не было творением рук человеческих в привычном понимании. Выглядело так, будто сам ландшафт, измученный веками войн и льда, извергнул из своих недр чёрную базальтовую породу, и та застыла в форме гигантской, неровной короны. Башни, веретенообразные и остроконечные, пронзали низкое свинцовое небо, словно обглоданные кости какого-то небесного исполина. Стены, покрытые шрамами от древних таранов и магических атак, текли вниз по склону, сливаясь со скалой, будто струйки застывшей смолы. На них, под слоем инея, угадывались барельефы, стёртые временем изображения сражений, лица давно забытых королей и символы: сломанные мечи, терновые венцы и одинокие золотые наплечники — палдроны, поблескивавшие тусклым металлическим светом в редкие часы, когда солнце решалось выглянуть. Этот палдрон, «Золотой Шип», был единственным ярким акцентом в унылой палитре Гримвитера. Символика его была проста и жестока: одинокий, как Орден, непоколебимый и острый, готовый пронзить любого, кто осмелится приблизиться. Месть и Выживание. Два слова, что стали плотью и камнем. Магия здесь не была лёгкой, парящей стихией, не игрой для умалённых придворных чародеев. Нет. Магия Ордена Тернового Плаща была оружием, отточенным в тысячелетних конфликтах. Она была такой же суровой и безжалостной, как и их земля. Ею не разбрасывались. Ее ковали, вкладывая в каждое заклинание не просто силу, а волю. Волю сокрушать. Волю выстоять. Она жила в самих камнях Гримвитера, заставляя их стоять вопреки ветрам и весу веков. Она была в ледяном дыхании ветра, в непроглядной тьме подземелий. А внизу, у подножия скалы, цепляясь за жизнь с таким же отчаянием, как лишайник за камень, ютилась Деревня Последнего Вздоха. Ее название говорило само за себя. Дома, сложенные из тёмного, почерневшего от времени дерева и грубого камня, казались придавленными самой громадой Гримвитера. Дым из труб поднимался тонкими, робкими струйками, будто боясь привлечь внимание тех, кто обитал наверху. Жители — бледные, исхудавшие люди с глазами, потухшими от вечного страха и тяжёлого труда редко поднимали головы к небу, не смели. Взгляд мог случайно зацепиться за чёрный силуэт крепости, и это навлекало беду. Орден не забывал. И он не прощал. Их девиз, отлитый в бронзе над Вратами Костей, главным входом в Гримвитер, гласил: «Ordem Aethelgardis na verei — ili mori». На языке простого народа, это переводилось с леденящей душу простотой: «Орден Тернового Плаща не кланяется — они хоронят». В самой высокой башне Гримвитера, носящей имя Башня Застывшей Слезы, в покоях, более похожих на тронный зал, чем на личные апартаменты, у камина, в котором пылали целые стволы морёного дуба, стоял тот, в ком воплотилась вся жестокая суть этого места. Король. В жилах его текла Могущественная Кровь, и народ, шёпотом произнося его титул, вкладывал в него весь свой ужас: Rhon San Valeria. Ли Минхо. Ему было двадцать две зимы, и он казался высеченным изо льда и ночи. Высокий, с аристократическим станом, узкой талией и широкими плечами, он был воплощением той неестественной, холодной красоты, что веками отличала его род. Черты лица были безупречны: высокие скулы, прямой нос, резко очерченные губы, сложенные в выражении лёгкой, почти скучающей насмешки. Кожа бледная, как мрамор, оттеняла иссиня-черные, как вороново крыло, волосы, уложенные в безупречную, но не вычурную причёску. Но глаза... Именно глаза выдавали в нем истинного сына Тернового Плаща. Они были не просто красивы — они были хищны. Раскосые, с тяжёлыми веками и пронзительным, золотисто-зеленым цветом, как у дикой кошки или лисы. Когда он смотрел на человека, возникало ощущение, будто на тебя смотрит не человек, а древний, умный зверь, оценивающий добычу. Этот взгляд, беспощадный и пронзительный, не отпугивал, а притягивал. Молодые дамы при дворе, да и некоторые юноши, теряли голову от этой опасной, ангельской внешности, шепчась о его красоте в опочивальнях. Они были глупы, видели лик ангела, но не понимали, что это — Ангел Смерти. Нрав он имел недобрый. Весь в своего отца, великого и ужасного Каэлана Ли, чья мощь, бесстрашие и кровожадность вошли в легенды и до сих пор заставляли трепетать соседние королевства. Говорили, Каэлан мог одним взглядом заставить воина сложить оружие, а одной фразой уничтожить целый род. Ли Минхо унаследовал эту беспощадность. Она была его вторым именем. Он стоял, положив длинные, тонкие пальцы на холодный базальт подоконника, и смотрел в узкое, похожее на бойницу окно. Отсюда, с высоты, деревня казалась скоплением букашек у подножия исполинского камня. — Il teme nia, (Они боятся нас). — тихо произнёс он, голос был низким, бархатным, но в нем слышался стальной призвук. В глубине зала, у другого камина, сидела в кресле королева-мать, Илария. Она была живым контрастом всему, что её окружало. Женщина лет сорока пяти, сохранила остатки былой красоты,  мягкие, добрые серые глаза и густые каштановые волосы, с которых лишь время местами стёрло краску, оставив седые пряди. Лицо, измождённое годами жизни в этой ледяной тюрьме и рождением пятерых детей, все ещё хранило отблеск нежности, той самой, что в своё время прозвали «лучом света в мраке Гримвитера». — Teme — ir valer, mi rhon, (Страх — это сила, мой король). — ответила она, не поднимая глаз от вышивки. Пальцы, тонкие и бледные, двигались медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. Минхо повернул голову, лисьи глаза сузились. — Ili debeo scio nia loco. Isto. Nia — sursum. Sic pater veria. Kaelan vei Aetheris, veria nia: 'Avere via, na teme via'. (Они должны знать своё место. Внизу. А мы — наверху. Как и завещал отец. Каэлан ушёл в Эфир (загробный мир), но он учил нас: «Владей ими через страх». Илария вздрогнула, уколов палец иглой. Алая капля выступила на белой канве. — Твой отец... видел мир лишь в чёрных тонах, как эти стены. — Мир и есть чёрный, матушка, — холодно парировал Ли Минхо. — Он просто был достаточно мудр, чтобы не раскрашивать его в ложные цвета. Страх — единственный язык, который понимают свиньи внизу. И соседи за горами. Дверь в покои отворилась без стука, привилегия дозволенная лишь одному человеку. На пороге стояла его старшая сестра, леди Селина. Ей было двадцать четыре, и её красота была столь же леденящей, как и у брата, но в ином ключе. Если он был ночью, то она утренним инеем. Длинные, цвета бледного золота волосы, унаследованные от какой-то давно забытой прабабки-нимфы, спадали волной на её стройный стан. Лицо безупречный овал с большими, холодными голубыми глазами и тонкими губами. В её облике не было ни капли материнской мягкости. Она была плотью от плоти Ордена, хоть и не носила его тернового плаща официально. — Rhon, — голос был чистым и звонким, как удар хрустального бокала. — Гонец из Арракиса. Они задерживают дань, снова. Минхо медленно повернулся к ней всем корпусом. — Причина? — Неурожай. Болезнь овец. Старое, как мир, оправдание для старой, как мир, трусости, — Селина подошла к столу с вином и налила себе в кубок. — Ili teme na nia. Ili teme na nia valer, — процедил Ли Минхо. (Они не боятся нас. Они не боятся нашей силы). — Тогда напомни им, — просто сказала Селина, отпивая вино. Взгляд скользнул по лицу брата, и в нем вспыхнуло понимание, почти удовольствие. Король кивнул, и его губы тронула та самая, лёгкая и страшная улыбка. — Напоминание... Да. Подготовь мой отряд. Decimus. Селина ответила кивком, столь же холодным и точным, как приказ. Децимами в Ордене называли отряды из десяти воинов, отправляемые для «точечного устрашения». Те, кто входил в такой отряд, редко возвращались живыми. Это был почётный смертный приговор. И эффективный инструмент правления. — Ли Минхо... — тихо начала Илария. Король резко обернулся к ней, и взгляд стал острым, как отточенный клинок. — Na 'Li Mинхо', mater. Ia — Rhon. Ia — San Valeria. (Не «Ли Минхо», матушка. Я — Король. Я — Могущественная Кровь). В голосе не было гнева. Илария опустила голову, сжимая в руках вышивку. Капля её крови проступила сквозь ткань, как маленькое клеймо боли. Селина, наблюдая за этим, позволила себе едва заметную улыбку. Она понимала брата, понимала лучше, чем кто-либо. В этом мире, выкованном из льда и крови, не было места для нежностей. Нежность была слабостью, а слабость в Гримвитере была смертна.