Орден Тернового Плаща

Весть о возвращении Децима пришла в Гримвитер не с гонцом, а с ветром. Он принёс запах гари и далёкой крови, едва уловимый, но неумолимый как приговор. Десять всадников вернулись на рассвете десятого дня. Они не мчались, поднимая вихри снежной пыли. Въехали мерным, неспешным шагом, словно были частью самого мрачного рассвета. Их чёрные доспехи, прежде матовые, теперь поблескивали в первых лучах солнца застывшей коркой буро-чёрной крови. Она была везде: в зазубринах на клинках, в стыках лат, на копытах коней. С них не капало, на таком морозе все мгновенно замерзало, превращая воинов в ледяные изваяния смерти. Они не пытались очиститься. Эти следы были боевыми знамёнами, молчаливым отчётом о проделанной работе. А за ними, на обледенелых верёвках, волочась по снегу, шла «дань». Живые, но уже наполовину мертвые. Несколько десятков человек, самые красивые девушки и юноши Арракиса, отобранные в отчаянии, как последняя попытка умилостивить гнев Короля. Их лица были синими от холода и страха, одежды тонкими и рваными. Рыцари подгоняли их: резким рывком верёвки, толчком древком копья, подставленной подножкой, от которой кто-то падал в снег и не сразу находил в себе силы подняться. Жестокость была не демонстративной, а обыденной как дыхание. Они не издевались просто поддерживали порядок установленный Ли Минхо. С высоты башни за этим зрелищем наблюдал сам Rhon San Valeria. Он стоял у того же окна, хищные глаза скользили по процессии без тени эмоций. Уголки рта дрогнули, сложившись в подобие улыбки не удовольствия, а удовлетворения. Порядок был восстановлен. Закон Ордена вновь доказал свою неумолимую силу. — «Ili teme nia valer,» — тихо произнёс он, обращаясь к пустоте. (Теперь они боятся нашей силы.)

***

Внутренний двор Гримвитера, носящий название «Яма Теней», был местом, куда редко заглядывало солнце. Высокие стены отбрасывали постоянную тень, а под ногами хрустел вечный лёд, посыпанный пеплом из крепостных печей. Именно сюда привели дрожащих от холода и ужаса пленников. Король вышел на замёрзший камень площадки, облаченный в простой, но богатый чёрный дублет, отороченный соболем. За ним, на почтительном расстоянии, выстроились старший оруженосец, ключник и начальник стражи. Минхо не спеша прошёлся перед шеренгой «трофеев», взгляд скользил по ним, как взгляд мясника, оценивающего скот на рынке. Он не видел людей —  он видел ресурсы, функции, угрозы. Процедура была отработана до автоматизма. По одному, пленников подводили к королю. Он молча окидывал их взглядом, а затем отдавал лаконичный приказ. — Culina, — бросал он, глядя на девушку с сильными, рабочими руками. Ее уводили на кухню. — Scopa, — следующая, худенькая и юркая, была определена в уборщицы. — Structor, — крепкого парня с обветренным лицом отправляли в каменотёсы. Каждого из тех, кого определяли на работу с едой или близко к королевской семье, ждала дополнительная проверка. К ним подходил мрачный человек в одеждах лекаря. Он заставлял их открыть рот, осматривал зубы, ногти, заглядывал в уши, искал скрытые яды, тайные амулеты. Одну девушку, у которой нашли зашитый в подол крошечный мешочек с местными травами, без лишних слов отвели в сторону. Судьба была решена, смерть. И вот очередь дошла до него. Юноша, лет девятнадцати, стоял, пытаясь втянуть голову в плечи от холода и страха. Его волосы, цвета спелой пшеницы, казались неестественно ярким пятном в этом царстве тьмы и снега. Лицо, хоть и исхудавшее, сохраняло чёткие, благородные черты. Большие, широко распахнутые глаза цвета летнего неба были полны такого животного ужаса, что, казалось, вот-вот вытекут слезами, которые мгновенно замёрзнут на щеках. Ли остановился перед ним. Глаза сузились ещё больше, поймав этот взгляд. Страх был качественным, чистым, без примеси наглости или вызова. Это нравилось королю. — Nomen? — (Имя?) — голос прозвучал резко, как удар хлыста. Юноша вздрогнул всем телом и попытался что-то прошептать, но губы не слушались. — Ф-феликс... — наконец вырвалось у него. — Felix, — растянул Ли Минхо, пробуя имя на вкус. Оно было чужим, мягким, не подходящим для суровых стен Гримвитера. — «Lithe fere» ir via lingua. Mira. («Несущий свет» на моем языке. Ирония.) Повернулся к начальнику стражи. — Iste, ir meus. (Этот мой.) В голосе прозвучала окончательность, не терпящая возражений. Оруженосец и ключник переглянулись. Они понимали, у короля появилась новая игрушка. Последняя, темноволосая девушка, что служила ему перед этим, исчезла две луны назад. Ходили шёпотом, что её нашли в одном из нижних коридоров, истекающей кровью из множества аккуратных, глубоких порезов. — Abluo. Vestis. Oleum. Tunc... ad me. — отчеканил Ли Минхо. (Помыть. Одеть. Масла. Затем... ко мне.) Стражники грубо взяли парня под руки и поволокли прочь, в недра крепости. Юноша оглянулся, и взгляд на последнюю секунду встретился с взглядом короля. Золотисто-зеленые глаза, полные холодного любопытства и предвкушения, впились в него, словно когти. Феликс почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот. Он понял, что только что перешёл из категории «ресурс» в категорию «жертва».

***

Каменные купальни Гримвитера находились глубоко под землёй, где тепло от подземных гейзеров смешивалось с ледяным дыханием скал. Феликса привели в небольшую, пропахшую серой и влажностью комнату с бассейном, наполненным мутноватой горячей водой. Процедура «очистки» была быстрой и безличной. Два молчаливых слуги, больше похожих на тени, содрали с него грязные лохмотья и грубо оттёрли щётками с песком засохшую грязь и следы дороги. Больно, унизительно, но Феликс едва ощущал это. Разум был парализован страхом перед тем, что ждёт его дальше. Затем заставили погрузиться в бассейн. Горячая вода обожгла кожу, заставив тело содрогнуться. После этого слуги нанесли на кожу какие-то густые масла, с терпким, дурманящим ароматом неизвестных цветов и кореньев. Запах был приятным, но от этого он становился лишь страшнее. Он был частью ритуала, подготовки ягнёнка к закалыванию. Его одели в простые, но чистые одежды из мягкого тёмного льна, штаны и свободную рубаху. Ткань казалась невероятно нежной на натёртой коже. Ни украшений, ни обуви, босые ноги чувствовали ледяной привкус каменных плит даже здесь, в тепле. — Rhon es via, (Король ждёт тебя,) — безразлично бросил один из слуг, указывая на дверь. Феликс вздрогнул. Эти слова прозвучали как смертный приговор, ноги стали ватными, сердце заколотилось где-то в горле, мешая дышать. Он сделал шаг, потом другой, выйдя из купален в длинный, тускло освещённый коридор. Стража молча указала ему направление. Дорога до покоев короля показалась ему бесконечным путешествием по чреву какого-то каменного чудовища. Высокие своды давили, тени от факелов плясали, принимая формы демонов. Он проходил мимо рыцарей в чёрных доспехах, чьи взгляды, скрытые забралами, были тяжелее любых оков. Воздух гудел от тишины, нарушаемой лишь скрипом босых ног по полу и отдаленным завыванием ветра снаружи. Наконец, они остановились перед массивной дверью из тёмного дерева с инкрустациями из слоновой кости, изображавшими тот самый терновый венец. Один из стражников толкнул дверь, и она бесшумно отворилась, впустив Феликса в логово зверя. Покои короля были огромны, но обстановка их была спартанской и мрачной. Камин, в котором пылали огромные поленья, был единственным источником света и тепла, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Сводчатый потолок тонул во тьме. Воздух был плотным, пропитанным запахом дыма, старого пергамента, дорогого вина и тех самых масел, что сейчас источала кожа Феликса. В центре комнаты, спиной к двери, в большом, высоком кресле из чёрного дерева, сидел Минхо. Он был облачен в тёмный шелковый халат, оставлявший открытой сильную шею и часть груди. Иссиня-черные волосы были распущены и мягкими волнами падали на плечи. Перед ним стоял низкий столик из тёмного мрамора, на котором лежало несколько свитков и стоял массивный серебряный кубок. Феликс замер у входа, не смея сделать и шага. Тело напряглось, ожидая удара, крика, чего угодно, но в комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня. — Veni. (Иди сюда.) — раздался спокойный, низкий голос. Юноша сделал несколько неуверенных шагов, босые ноги бесшумно скользили по ковру из шкуры какого-то полярного зверя. Он остановился в нескольких шагах от кресла, опустив голову, уставившись на узоры ковра. Поднимать глаза на короля было равносильно самоубийству и он инстинктивно это чувствовал. — Sede. (Сядь.) — последовала новая команда. Феликс замер в нерешительности. Сесть? Куда? На пол? Рядом? Разум, затуманенный страхом, лихорадочно работал, но не мог найти правильного ответа. Эта заминка, мгновение растерянности висела в воздухе, и Феликс почувствовал, как атмосфера в комнате изменилась. Тепло от камина словно отступило, сменившись ледяным сквозняком. Минхо не стал повторять. Он действовал с молниеносной скоростью. Рука, до этого лежавшая на подлокотнике, метнулась вперёд и впилась в запястье Феликса с такой силой, что у того потемнело в глазах от боли. Резким, не оставляющим возражений движением король дёрнул его на себя. Феликс не упал, он рухнул, колени с глухим стуком ударились о твёрдый пол прямо перед низким столиком. Король все ещё не отпускал запястье, а другой рукой вцепился в его челюсть, заставив поднять голову. Пальцы Ли были холодными, как лёд, и сильными, как стальные тиски. Ногти, длинные и идеально отточенные, впились в кожу щёк парня, оставляя тонкие, алые царапины. Боль была острой и унизительной. — Teme. Es bon, (Страх. Это хорошо,) — прошипел Минхо, лицо находилось так близко, что Феликс чувствовал его дыхание. Оно пахло вином и мятой.  — Ia es Rhon San Valeria. Tu — es nihil. Nihil! Comprende? (Я — Король Могущественной Крови. Ты — ничто. Ничто! Понимаешь?) Феликс не мог кивнуть, не мог ответить. Мог только смотреть в эти золотисто-зеленые глаза. Они были прекрасны и ужасны, как глубокие омуты, полные скрытых шипов. — Orde Aethelgardis na verei. Ili mori. (Орден Тернового Плаща не кланяется. Они хоронят.) — Король говорил тихо, но каждое слово врезалось в сознание Феликса, как раскалённый клинок. — Tu mori, si na complace. Tu mori velociter.. si complace. Tu mori lente.. si na obedire. (Ты умрёшь, если не угодишь. Ты умрёшь быстро... если угодишь. Ты умрёшь медленно... если не подчинишься. Выбор... иллюзия.) Левая рука Минхо, все ещё сжимавшая запястье, разжалась и скользнула к своему поясу. Из складок набедренной повязки он извлёк длинный, изящный кинжал. Клинок был из тёмной, дамасской стали, с прожилками, похожими на застывшие молнии. Рукоять была из чёрного дерева, без украшений. Это было орудие смерти в чистом виде. Он не стал угрожать им. Вместо этого лёгким, почти ласковым движением приставил острие к обнажённому плечу Феликса, там, где рубаха сползла, обнажив кожу, все ещё влажную и благоухающую маслами. Затем, с невероятной точностью, повёл клинок вниз. Движение было быстрым и аккуратным. Сначала Феликс почувствовал лишь холодок, а через долю секунды острую, жгучую боль. На коже проступила тонкая алая линия, которая мгновенно наполнилась кровью. Ли наблюдал за этим, глаза загорелись странным огнём. Он наклонился ещё ближе, сначала глубоко вдохнул аромат масел на коже юноши, и на губах появилось что-то, почти похожее на удовольствие. Затем провёл языком по ложбинке ключицы, собрав выступившие капли крови. Феликс замер, не в силах пошевелиться. Боль, унижение, животный ужас, все смешалось в нем в клубок леденящего кошмара. Он чувствовал тепло языка и холод металла, запах собственного страха и дурманящую сладость масел. Это была пытка для всех чувств сразу. И он не смог сдержаться. Глаза, широко распахнутые, наполнились таким чистым, немым отчаянием, таким криком души, что это было почти осязаемо, и это сработало. Удовлетворённая ухмылка на лице Минхо исчезла так же мгновенно, как и появилась. — Abeo! (Прочь!) — рыкнул он и резко, с нечеловеческой силой, оттолкнул Феликса от себя. Юноша, не ожидая такого резкого движения, потерял равновесие и полетел назад. Спина с размаху ударилась о острый угол мраморного столика. Раздался глухой, костный звук, и из груди Феликса вырвался сдавленный, болезненный стон. Боль пронзила затуманив зрение. Он рухнул на пол, скрючившись. Ли даже не посмотрел на него, вскочил с кресла, движения были плавными и смертоносными, как у дикого кота. Не оглядываясь, он метнул кинжал через плечо. Клинок, вращаясь, просвистел в сантиметре от головы Феликса, острое лезвие задело мочку уха, оставив глубокую, кровоточащую рану. Боль была острой и оглушающей. Блондин судорожно втянул воздух, но не издал ни звука. Инстинкт самосохранения, обострённый до предела, заставил загнать этот крик обратно, в самое нутро. Он начал понимать, любой звук, любая жалоба сейчас будут стоить ему жизни. Кинжал с глухим стуком вонзился в деревянную панель, висевшую над камином, и замер, подрагивая. Он попал ровно в центр резного тернового венца. Минхо, все ещё стоя спиной к Феликсу, тяжело дышал. Затем махнул рукой, не оборачиваясь. — Exi. Ir via teme... es satis. (Уходи. Твой страх... на сегодня достаточно.) Эти слова прозвучали как прощение, но они не несли ни капли милосердия. Это была констатация того, что игра на сегодня окончена. Доза страха получена, и король пресытился. Феликс не заставил себя ждать. Подобравшись, стиснув зубы от боли в спине и ухе, он вскочил на ноги и, почти не чувствуя их, пулей вылетел из покоев. Дверь захлопнулась за ним, оставив Минхо наедине с огнём и тенью от кинжала. А внизу, в деревне, ветер продолжал выть свою вечную песню. Но теперь в ней слышался ещё и отзвук чьего-то неслышного крика, застрявшего в горле у белокурого юноши, что нёс свет в самое сердце тьмы.