Орден Тернового Плаща

На следующее утро после инцидента с Феликсом, Гримвитер пробуждался под аккомпанемент вечного завывания ветра. Казалось, сама крепость выдохнула ледяное облако, окутавшее базальтовые башни сизой дымкой. Воздух, как всегда, был тонок и обжигал лёгкие, но внутри цитадели, за толщей вековых стен, царило гнетущее, почти осязаемое спокойствие. Минхо проснулся с первыми намеками на лучи солнца, едва пробивавшимися сквозь свинцовую пелену неба. Пробуждение было мгновенным и безмолвным, как у хищника, чутко улавливающего малейшие вибрации мира. Он не валялся в постели, не предавался ленивым мыслям. Его день начинался с ритуала, отточенного до автоматизма, обряд самообладания и напоминания самому себе о том, кто он. В личных покоях, смежных с тронным залом, царила спартанская обстановка. Ничего лишнего. Гигантское ложе из чёрного дерева, застеленное шкурами снежных барсов. Массивный дубовый гардероб с инкрустациями из слоновой кости, изображавшими терновые венцы. Умывальник из полированного базальта, в который слуги уже налили ледяную воду из горного источника. Минхо подошел к нему, снял тёмный шелковый халат и окунул лицо в воду. Резкий холод заставил кожу покрыться мурашками, но он лишь сжал веки, наслаждаясь этим ощущением пробуждения плоти, подчинением её воле. «Плоть должна служить. Дух — властвовать», — однажды сказал ему отец. Он никогда не забывал этих слов. Привёл себя в порядок с почти болезненной тщательностью. Длинные, иссиня-черные волосы были убраны в строгую, но безупречную причёску, подчёркивающую высокие скулы и хищный разрез глаз. Облачился в простые, но безупречно сшитые одежды из чёрного бархата и мягкой кожи, на левое плечо застегнув «Золотой Шип» палдон, символ власти. Взгляд, скользнувший по отражению в полированной поверхности бронзового зеркала, был холодным и пустым. Ни тени от былой ярости или раздражения. Лишь лёд, всепоглощающий, непробиваемый лёд. Спустившись в семейную трапезную, просторное помещение с низкими сводами и огромным камином, где на дубовом столе уже были расставлены яства, он застал лишь свою мать, Иларию. Королева сидела, укутавшись в тёмную шаль, и смотрела в пламя, пальцы, тонкие и бледные, беспомощно теребили бахрому. Она вздрогнула, услышав его шаги, но не обернулась. — Rhon, — тихо произнесла она, и в голосе прозвучала не столько почтительность, сколько усталая покорность. — Mater, — коротко кивнул он, занимая своё место во главе стола. — Ubi ir mira? (Где дети?) — Селина уже отбыла в арсенал. Проверяет готовность нового отряда к дозору. Близняшки… вероятно, еще спят. А Алисента… — Илария запнулась, и взгляд наконец встретился с взглядом сына. — Она ждала тебя в саду. На лице Минхо не дрогнул ни один мускул, но что-то в глубине золотисто-зеленых глаз изменилось. Не смягчилось нет, это было бы слишком, скорее, проявился интерес. Острый, словно у кошки, уловившей шелест мыши в траве. — Понятно, — бросил он и принялся за завтрак с методичной сдержанностью. Он ел не для удовольствия, а для поддержания сил. Каждый кусок был топливом для машины его тела. Илария молча наблюдала за ним. Она видела, как напряглись его пальцы, сжимавшие серебряный нож, когда она вчера попыталась заговорить об отце. Видела, как Селина с холодным одобрением взирала на его жестокость. Видела, как близняшки, Мирия и Тереза, радостно визжали, когда он, вернувшись с очередной «акции», разрешал им повиснуть на своих руках, словно он был не королём-тираном, а старшим братом, несущим подарки. Их мало волновало, что творится за стенами Гримвитера. Главное, что в их мире, ограниченном каменными стенами и ледяными ветрами, он был источником тепла и внимания. И она видела Алисенту, свою младшую дочь, которая смотрела на брата с обожанием, граничащим с обожествлением. Для неё он был не просто Rhon San Valeria. Он был её защитником, её солнцем в этом царстве тьмы. Сама Илария давно смирилась. Ее попытки вложить в сына хоть крупицу милосердия разбивались о гранит его воли, высеченной по образу и подобию отца. Она была призраком в этих стенах, тихим напоминанием о чем-то, что здесь давно умерло — о нежности, о сострадании. Ее шёпот «Минхо» в присутствии других навлекал на неё лишь ледяной гнев. Она научилась молчать. Войдя в Сад Терновника, Минхо сразу увидел её. Алисента сидела на той же каменной скамье, где её застала накануне Селина. Она не играла, не бегала, сидела смирно, закутанная в тёмные, тёплые одежды, и смотрела на скрюченный терновый куст своими огромными, серьёзными глазами. В маленькой руке снова был зажат кусок угля, а на плитах у ног виднелись новые, еще более причудливые узоры. Услышав шаги, она подняла голову. Лицо, несмотря на детскую округлость, с густыми сине-черными волосами и бледной кожей, было миниатюрной копией собственного. Но в её взгляде не было хищной оценки. Была лишь безграничная преданность и тихое ожидание. — Rhon, — прошептала она, и в этом одном слове заключался целый мир. — Mira mea, (Дитя моё,) — голос прозвучал тише, чем обычно. Не мягче, просто тише. Он подошел и встал рядом, высокая фигура отбрасывала на неё длинную тень. — Via na teme ir frigus? (Ты не боишься холода?) — Na, (Нет,) — покачала головой Алисента. — Ia teme na, si tu ir via. (Я не боюсь, если ты со мной.) На его губах, строгих и резко очерченных, дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Это было редкое, почти невидимое изменение, но для Алисенты оно значило все. — Veni, (Пойдем,) — сказал он. — Nos ra ad vertex. Ia ave... ver fere via. (Мы поднимемся на вершину. У меня есть... история для тебя.) Она тут же встала, отбросив уголёк. Её маленькая рука доверчиво вложилась в огромную ладонь, закованную в кожу. Пальцы сомкнулись вокруг её хрупких косточек с такой осторожностью, что было трудно поверить, что эти же руки могли с такой же лёгкостью сломать шею или вонзить кинжал. Их путь лежал наверх, по узким, почти невидимым тропам, петлявшим по внешнему склону скалы, на которой стоял Гримвитер. Ветер здесь был ещё злее, он рвал одежду и слепил глаза колючей снежной крупой. Но Минхо шёл уверенно, шаг был твёрд и несокрушим, как будто он был частью этой скалы. Алисента, закутанная в тёплый плащ с капюшоном, брела рядом, изо всех сил стараясь не отставать. Он не нёс её — это было бы слабостью, и он никогда не баловал её таким образом. Он позволял ей быть сильной, но всегда был рядом, готовя опору. Они поднимались выше крепостных стен, в царство голого камня и вечного льда. Пейзаж вокруг был суров и величествен. Отвесные чёрные скалы, покрытые ледяными наплывами, уходили в свинцовую высь. В просветах между тучами виднелись бескрайние просторы заснеженных долин и острые пики далёких гор. Воздух становился ещё разряженнее, и каждый вдох обжигал лёгкие. По дороге им встречались причудливые скальные образования, некоторые были похожи на застывших гигантов, другие на руины древних, неведомых цивилизаций. И тогда Алисента указала на одну из таких групп скал. — Rhon, vide, (Король, смотри, — сказала она, её голосок едва слышен из-под капюшона. — Ili es... bestia? Quira es ili?  (Это... звери? Кто они?) Минхо замедлил шаг, взгляд скользнул по окаменелым, исполинским формам. Они и впрямь напоминали каких-то невиданных животных. Чудовищные хребты, гигантские ребра, торчащие из земли, огромные черепа с пустыми глазницами, в которых намело снега. — Ili es... memoria, (Они... память,) — медленно начал он, низкий, бархатный голос зазвучал иначе, погруженный в давние воспоминания. — Memoria de tempe, ante Orde. Tempe de mythus et tenebris. (Память о временах до Ордена. Времена мифов и тьмы.) Остановился, позволив ей отдышаться, глаза блуждали по окаменелым останкам. Казалось, он вглядывается сквозь толщу веков. — Nos lingua ili es 'Varnul', (На нашем языке они зовутся 'Варнул') — произнёс он, и это слово прозвучало как заклинание. — Varnul? — повторила Алисента, стараясь выговорить непривычное сочетание звуков. — Ae, — кивнул Минхо. — Historia, que pater meus, et pater suus, fere. Iam... fabula. (История, которую нёс мой отец, и его отец. Теперь... сказка). И он начал свой рассказ, голос теперь звучал ровно и глубоко, сливаясь с завыванием ветра, становясь частью древней саги. «Говорят, это было тысячелетие назад. Мир был моложе и диче. Им правили не только люди, но и иные силы. Древние, тёмные и светлые, стихийные и запредельные. Первый из нашей крови, Прародитель Ли, чьё имя стёрлось из летописей, шёл по этому миру не как завоеватель, а как странник, несущий свой собственный шторм. И его сопровождали не только воины из плоти и крови. Рядом с ним шли твари, рождённые из самого сердца магии, из снов мира. Драконы, чья чешуя отражала закаты и рассветы. Виверны, чей крик разрывал небеса. Лютоволки, размером с быка, с глазами, полными северного сияния. И многие другие, чьих имён теперь не вспомнить. Их звали Варнулами. Духами-зверями. Воплощённой волей стихий». Он помолчал, давая впитать его слова. Алисента слушала, затаив дыхание, глаза были прикованы к его лицу. «Но их сила была дика и необузданна. Ею нельзя было просто повелевать. Ее нужно было заслужить, или подчинить. Говорят, Прародитель нашёл способ. Он не стал их приручать. Он заключил с ними Договор. Договор Крови и Воли. Его воля стала их волей. Его ярость, их яростью. И с этой армией, порождённой магией и ужасом, он прошёл по землям, как нож по савану. Завоёвывал не ради богатств или земель. Он завоёвывал ради Порядка. Того самого Порядка, что мы, Орден Тернового Плаща, храним до сих пор». — Ubi ili ra? Ubi ili es? (Куда они ушли? Где они?) — выдохнула Алисента. Лицо Минхо стало серьёзнее. — 'Mare memoria vivo et face ili bestia'. Varnul iace in corde Ishurat. «Море помнит живых и делает из них животных. Варнул покоится в сердце Ишурата.», — процитировал он древний текст, и слова повисли в морозном воздухе, словно ледяные кристаллы. — Ishurat? — переспросила девочка. — Terra oblita. Terra exsilio ex memoria hominum, — пояснил он. — Ibi na lux, na clementia. Nemo potest dicere, si regna aliquando steterunt ibi, nam omnia nunc vastata sunt, et manus mali totaliter abstulit illud. (Земля забытая. Земля, изгнанная из памяти людей. Там нет света, нет милости. Никто не может сказать, стояли ли когда-либо царства на том месте, ибо все теперь разорено, и рука зла забрала его полностью). Он снова повёл её вперёд, к самой вершине. Тропа сужалась, становясь опасной. «В древнейшем из священных текстов, что хранится в библиотеке Архаина, Ишурат назван не нацией, а проклятым местом. Место, куда нечестивые отправляются на смерть, и где живые вторгаются по божественному заблуждению или ужасной судьбе». Они вышли на огромную, плоскую площадку на самом пике скалы. Ее называли «Лоб». Здесь ветер выл особенно яростно, но вид открывался захватывающий, все владения Ордена лежали как на ладони. И посреди этой площадки, вмёрзший в камень, частично скрытый вековыми наслоениями льда и снега, лежал — Он, исполинский череп, напоминающий драконий, но с более вытянутой мордой и причудливыми роговыми наростами. Размеры были чудовищны, десяток лошадей, выстроенных в ряд, показались бы жалкими пони рядом с ним. Пустые глазницы, каждая размером с повозку, смотрели в небо с немым укором. Казалось, это не просто окаменелость, а сам застывший крик, обращённый к безжалостным богам. — Draco? — шёпотом спросила Алисента, её глаза расширились от благоговейного ужаса. — Na. Varnul, (Нет. Варнул,) — поправил её Минхо. — Iste es un ex ili. Ultimus, que memora. (Это один из них. Последний, кто помнит). Он подвел ее ближе. «Но это не конец истории, Алисента. Это ее темная сердцевина. Говорят, что в Ишурате, лежит болото, глубокое и грязное, и оно пожирает плоть живых. Но смерть не следует за этим пожиранием. Ибо болото — это не могила, а кузница мучений. Его голос стал ещё тише, почти шёпотом, словно он боялся, что сами камни услышат и напомнят о чем-то ужасном. «Тела людей, тех, кто забрел в Ишурат, болото не убивает. Оно... преображает их. Превращает в зверей, но не в настоящих, диких и свободных зверей. Нет. Оно создаёт оболочки без мысли, без речи, без воли. А внутри этих проклятых оболочек... остаются души. Они не умирают, остаются бодрствующими, осознающими и плачущими. Они видят глазами монстров, слышат их ушами, но не могут действовать. Они связаны тишиной и болью, вечными узниками в собственных искажённых телах. И так они бродят по Ишурату, странники, превращённые в сосуды страданий, а болото в могилу, в которой нет покоя». Алисента слушала, не шелохнувшись. Детское сознание с трудом вмещало весь ужас этой истории, но она впитывала каждое слово. — Pourquoi? (Почему?) — прошептала она, забывшись и перейдя на более привычный для тайных разговоров с братом язык. — Quia Varnul non est locus exsilii, Alysenta. Est locus iudicii, (Потому что Варнул — это не место изгнания. Это место суда,) — ответил Минхо, и в глазах вспыхнул холодный огонь. — Iste es iudicium pro nihilo. Pro animabus, que perdederunt suum viam. (Суд для ничтожных. Для душ, что потеряли свой путь). Он положил руку на гигантскую кость перед ними. — Sed...es fabula, (Но...это сказка,) — закончил он, и голос вновь обрёл привычную твёрдость. — Mater dicebat, iste es tantummodo sculptura de petra. Sculptura ad deterrendum credulos.  (Мать говорила, что это всего лишь высеченная из камня статуя. Статуя, чтобы отпугивать верующих.) Он рассказал ей ту версию, что знал с детства, романтичную и безнадёжную. «Говорят, мол, придёт принц, полный печали и горя. Прикоснётся к этому камню и взмолится во грехах своих. И тогда зверь проснётся. И сожжёт мир, очистив его огнём от обидчиков принца». Он усмехнулся, коротко и сухо. Звук был похож на треск льда. — Stultus fabula pro stultus populus, — бросил он. (Глупая сказка для глупого народа.) Но Алисента не слушала его скепсиса. Ее притягивала гигантская каменная морда. Она медленно, почти благоговейно, подошла к ней и протянула маленькую руку, одетую в тёплую варежку. Коснулась шершавой, покрытой инеем поверхности и, тогда случилось нечто. Ей показалось, что под пальцами почувствовала не леденящий холод камня, а смутное, далёкое тепло. Глубокий, едва уловимый пульс, будто исполинское сердце, замурованное в камне, сделало один-единственный, запоздалый удар. И вместе с этим теплом пришла дрожь не от ветра, а изнутри самой скалы, словно гигантское существо вздохнуло во сне. Она резко отдёрнула руку и посмотрела на брата, её глаза были полны не страха, а изумления. — Rhon! — воскликнула она. — Ia sentio... calor! Et... tremor! Iste es na petra! Iste es vivo! (Я почувствовала... тепло! И... дрожь! Это не камень! Оно живое!) Минхо нахмурился, брови сошлись в резкой линии. Он видел блеск в её глазах, неподдельную уверенность. Он никогда не считал её лгуньей или фантазёршей. Ее восприятие мира всегда было иным, более острым, почти магическим. Та самая ментальная связь, что он ощущал с ней, сейчас натянулась, как струна. — Mira, iste es frigus et petra, — сказал он строго, но без привычной резкости. (Дитя, это холод и камень.) — Na! — она потянула его за руку. — Veni! Tange! Senti! (Нет! Иди! Коснись! Почувствуй!) Он вздохнул, но позволил ей подвести себя к тому же месту. Он снял перчатку и положил свою крупную ладонь, с длинными пальцами и бледной кожей, испещрённой тонкими шрамами, на ледяной базальт, точно туда, где только что была её рука. Контраст был разительным. То, что она описала как тепло, для него было диким, пронизывающим до костей холодом. Камень был мёртв, абсолютно, безоговорочно мёртв. Ни малейшей вибрации, ни намёка на жизнь. Лишь безмолвная, вечная стужа, впитывающая в себя все тепло. Он посмотрел на её полное надежды лицо и покачал головой. — Nihil, Alysenta, (Ничего, Алисента,) — сказал он мягче, чем когда-либо говорил с кем-либо, кроме неё. — Solummodo frigus. Fabula — es fabula. Historia — es historia. (Только холод. Сказка — это сказка. История — это история.) Разочарование тенью скользнуло по её лицу, но лишь на мгновение. Она снова посмотрела на каменного зверя, и в глазах застыло не детское упрямство, а глубокая, непоколебимая уверенность. Она что-то почувствовала и она верила в это чувство больше, чем в его слова. — Ia crede. (Я верю.) — тихо, но твердо сказала она. Минхо не стал спорить. Он положил руку ей на плечо. — Nos ra. Alia negotia nos mane. (Мы идём. Другие дела ждут нас.) — сказал он, поворачиваясь к обратной дороге. Они молча спускались вниз, к чёрным башням Гримвитера. Ветер, казалось, выл уже не так яростно, а в завывании слышался отзвук древней саги, шёпот забытых имён и несбывшихся пророчеств. Минхо был прагматиком. Он верил в силу, в порядок, в холодный расчёт. Верил в закон, высеченный на Вратах Костей: «Ordem Aethelgardis na verei — ili mori». Но в самый тёмный уголок сознания, туда, где хранились немногие неприкосновенные вещи, связь с Алисентой, её слова запали как крошечное семя. «Я почувствовала тепло». И пока они возвращались в крепость, гигантский каменный Варнул на вершине скалы продолжал молча взирать на мир своими пустыми глазницами. И, возможно, глубоко в окаменевшем сердце, в том самом месте, которого коснулась маленькая рука, все ещё тлела искра того самого, древнего тепла. Терпеливо ожидая того дня, когда придёт не принц печали, а тот, чья вера сможет разбудить не только сказку, но и саму историю, похороненную под толщей льда и забвения.