Орден Тернового Плаща

Первые недели для Хелены слились в одно долгое, беспросветное полудне, где ночь и день отличались лишь оттенками серого за окном-бойнице. Покои, несмотря на попытки Клары придать им хоть каплю уюта, оставались каменным мешком. Слуги, молчаливые и пугливые, как мыши, приносили еду, дрова для камина. Они избегали встречаться с ней взглядом, а на её робкие вопросы, заданные на международном языке, отвечали лишь кивками или короткими, гортанными фразами на своём наречии, которые она не понимала. Она была призраком в собственном доме, невидимой и немой. Единственным, кто нарушал это однообразие, помимо Джисона и Клары, была леди Селина, старшая сестра короля. Её визиты всегда были внезапными. Дверь отворялась без стука, и в проёме возникала её высокая, стройная фигура, закутанная в платья цвета утреннего инея или тёмного, как полярная ночь, бархата. Её красота была ослепительной и леденящей, как солнечный блик на лезвии кинжала. — Salve, regina nostra... nova, (Здравствуй, наша... новая королева.) — произносила она, входя, и в голосе, чистом и звонком, как удар хрустального бокала, всегда слышалась лёгкая, ядовитая насмешка. Хелена, застигнутая врасплох, инстинктивно вставала и делала реверанс, на что Селина отвечала лишь едва заметным кивком. Она обходила покои медленной, хищной походкой, её холодные голубые глаза скользили по убогой обстановке, по дрожащей Кларе, по бледному лицу самой Хелены. — Надеюсь, вы обживаетесь, Ваше Высочество, — говорила она, переходя на международный язык, но произнося его с таким акцентом и таким высокомерием, что он звучал как унижение. — Гримвитер... обладает своеобразным шармом. Не таким вычурным, как ваши сидонийские дворцы, но зато... честным. Камень не умеет лгать. — Я... я стараюсь привыкнуть, леди Селина, — тихо отвечала Хелена. — Привыкнуть? — Селина подходила к окну и проводила пальцем по ледяному стеклу. — К холоду? Или к одиночеству? Или, может быть, к тому, что ваш супруг ни разу не удостоил вас своим вниманием с момента прибытия? Хелена чувствовала, как кровь отливает от её лица. Селина поворачивалась к ней, и на её губах играла тонкая, безжалостная улыбка. — Не принимайте это на свой счёт. Мой брат... человек занятой. Управление страной, основанной на страхе, требует постоянного внимания. А женщины... — она делала паузу, давая словам впитаться, — ...женщины для него — инструмент, как молоток или меч. Инструменту не нужно внимание. Нужно лишь, чтобы он был исправен и выполнял свою функцию. Однажды она «случайно» застала Хелену, когда та, не в силах сдержаться, плакала у камина. — Слёзы? — раздался её голос с порога. — Бесполезная трата влаги. Здесь, на севере, вода слишком ценный ресурс, чтобы проливать её понапрасну. К тому же, слёзы — это слабость. А слабость здесь пахнет, как падаль. И привлекает... хищников. Она подошла ближе, и её тень накрыла Хелену. — Вам следует научиться скрывать свои чувства или... у вас их попросту не должно быть. Это продлит вашу жизнь ненамного, но всё же. Под предлогом «помощи в адаптации» Селина могла рассказать ей историю о предыдущей фаворитке брата, красавице с тёмными волосами, которую нашли в одном из нижних коридоров с перерезанным горлом. — Говорят, она надоела ему своими мольбами, — небрежно бросала Селина, поправляя перчатку. — Или, может, просто разонравилась. Кто знает? Впрочем, не беспокойтесь. Вы — королева. Ваша смерть будет... более церемонной. Каждый визит Селины оставлял после себя ледяной ожог. Хелена замыкалась в себе ещё больше, её ночи стали прерывистыми и полными кошмаров, в которых за ней по тёмным коридорам гналась женщина с лицом ангела и глазами хищницы. Прямой противоположностью была королева-мать Илария. Её визиты были тихими, предваряемыми лёгким стуком в дверь. Она входила, закутанная в простой, тёмный плащ, её лицо, измождённое годами жизни в Гримвитере, освещалось робкой, но искренней улыбкой. — Salve, filia mea. (Здравствуй, дочь моя.) — говорила она мягко, и в её устах древний язык звучал не как оружие, а как ласковое приветствие. Она садилась рядом с Хеленой у камина, и её добрые серые глаза смотрели с участием. — Как вы сегодня, дитя моё? — спрашивала она на международном языке, без тени высокомерия. — Не давит ли на вас каменный свод? Я помню, как сама чувствовала себя в первые месяцы. Будто мир сжался до размеры этой ледяной гробницы. Илария была единственной, кто говорил с ней по-человечески. Она приносила с собой кусочки прошлого, рассказывая о своей родине, далёкой и тёплой стране, откуда её когда-то привезли, как и Хелену, в качестве невесты. — Я тоже плакала по ночам, — признавалась она, глядя на огонь. — Тосковала по солнцу, по запаху цветущих садов, по смеху своих подруг. Этот север... он кажется безнадёжным но, поверьте, здесь есть своя красота. Суровая, как эти скалы, но от того не менее настоящая. Тишина, которая умиротворяет. Сила, которая рождается в борьбе со стихией. И люди... не все они плохи. Просто жизнь здесь закалила их, сделала жёсткими, как лёд. Она предлагала Хелене возможности для досуга: прогулки по внутренним дворам (под строгой охраной), посещение крепостной библиотеки, где хранились древние свитки, или даже уроки вышивания. — Рукоделие успокаивает душу, — говорила она. — И даёт ощущение, что ты что-то создаёшь, а не просто являешься пылинкой в этом гигантском каменном механизме. Она видела горечь и страх в глазах девушки и однажды, взяв её за руку, сказала с особой теплотой: — Я знаю, что вам страшно. И я знаю, что скоро... вам предстоит исполнить свой долг, но я буду рядом. Я помогу вам, когда придёт время родов. Я научу вас, как ухаживать за ребёнком в этих стенах. Вы не одни. В её словах была такая искренняя забота, что Хелена не выдерживала и плакала, прижимаясь к её плечу, как к родному. Илария гладила её по волосам и шептала слова утешения. Но в глубине уставших глаз таилась тень. Она не говорила Хелене всей правды. Не говорила, что из пяти её собственных детей лишь двое, Минхо и Селина, унаследовали безжалостную сущность своего отца. Не говорила, что её младшие дочери, близняшки, с их материнской мягкостью, возможно, обречены в этом мире льда и стали. И она молилась лишь об одном, чтобы эта хрупкая девочка с юга выжила. Выжила достаточно долго, чтобы дать Ордену наследника и, возможно, чуть-чуть смягчить каменное сердце её сына. Это была слабая надежда, но другой у неё не было. Когда тяжесть становилась невыносимой и физически, от вечного холода и скудной пищи, и морально, от одиночества и страха, Хелена посылала Клару за Джисоном. Он приходил всегда, его присутствие было бальзамом. Он приносил с собой не только еду или тёплые одеяла, но и нечто более ценное, надежду. Он садился у камина, и спокойный, ровный голос отсекал ужас реальности, создавая вокруг них обоих невидимый кокон. — Ваше Высочество, — начинал он, и тёмные глаза смотрели на неё с безжалостной прямотой. — Нам нужно поговорить о том, что ждёт вас впереди. О вашем супружеском долге. Хелена сжималась, но кивала. Она знала, что избежать этого нельзя. Их «уроки» начались. Сначала Джисон говорил обобщённо, почти клинически, на языке фактов и биологии. Он рассказывал о механике соития между мужчиной и женщиной, о том, что является нормой, а что нет. Его тон был спокоен и отстранён, как у лекаря, объясняющего работу организма. — Но люди, Ваше Высочество, — продолжал он, — существа сложные и иногда то, что приносит им удовлетворение, выходит за рамки простого акта продолжения рода. Некоторых возбуждает власть. Других покорность. Третьих боль. Он смотрел на неё, оценивая, как она воспринимает эту информацию. — Есть те, кто находит удовольствие в том, чтобы связывать, обездвиживать. Иные в том, чтобы причинять боль, оставлять отпечатки на коже. Это не хорошо и не плохо. Это данность, как вкус к острой или пресной пище. Хелена слушала, и её охватывал холодный ужас. Она смотрела на свои тонкие, белые руки и представляла их иссечёнными порезами. — А... он? — прошептала она, боясь произнести имя мужа. Джисон вздохнул, его маска невозмутимости дрогнула. — Король... его аппетиты специфичны. Ему не нужна боль сама по себе. Ему нужен страх. Ему необходимо видеть отражение своей власти в глазах другого человека. Видеть животный, чистый, ничем не разбавленный ужас. Это... питает его. Это подтверждает его сущность. Он наклонился вперёд, и голос стал тише, но твёрже. — Именно поэтому, Ваше Высочество, самое главное, чему вы должны научиться, это не позволять ему видеть ваш страх. Как бы вам ни было страшно, как бы ни хотелось кричать и плакать, вы не должны показывать этого. Ваше лицо должно быть маской. Ваши глаза стеклянными. Ваше тело послушным, но не безжизненным инструментом. — Но... как? — голос Хелены дрожал. — Я не смогу... Я видела, как он смотрит на людей. Он... он видит всё. — Вы сможете, — настаивал Джисон. — Потому что иначе вы не протянете и года. Он устанет от вас, если вы будете лишь плакать и бояться. Это быстро наскучивает хищнику. Но если вы сможете сохранить внутреннее «я», спрятать его так глубоко, что даже он не сможет до него добраться... тогда у вас есть шанс выжить. И шанс найти вашего брата. Он взял её за руки, ладони были тёплыми. — Я научу вас. Мы будем тренироваться. Вы будете смотреть в лицо своему страху здесь, со мной, где безопасно. И я научу вас, как запирать его внутри, когда безопасность исчезнет. Он заставлял её смотреть на него, а сам принимал ледяное, безразличное выражение лица, копируя взгляд Ли Минхо. — Смотрите на меня и не моргайте. Дышите ровно. Представьте, что вы камень. Холодный, гладкий, бездушный камень. Ваши эмоции — это трещины на его поверхности. Не позволяйте им появиться. Поначалу у Хелены ничего не получалось. Она зажмуривалась, отворачивалась, слёзы текли по щекам, но Джисон был безжалостен в своей доброте. — Снова, Ваше Высочество. Снова и снова. Пока это не станет вашей второй натурой. Ваша жизнь зависит от этого. Однажды, после особенно изматывающей «тренировки», Хелена, обессиленная, опустила голову. — Мы должны найти Феликса, Джисон, — прошептала она. — Как можно скорее. Я не вынесу этого места ещё долго. Джисон устало покачал головой. Подошёл к окну и выглянул в узкую щель, словно проверяя, нет ли кого за дверью. — Это не так просто, Ваше Высочество. Гримвитер — это лабиринт. И мы в нём незваные гости. Наши шаги, наши взгляды, наши шёпоты... за всем следят. — Но ты же можешь! — в голосе Хелены прозвучала мольба. — Ты везде бываешь. Ты всё знаешь. — Я — слуга, — мягко напомнил он. — И моя свобода перемещения иллюзорна, но я попробую. Я буду слушать. Задавать вопросы. Искать слабые места. Но это требует времени и осторожности. Очень большой осторожности. Они не знали, что их тихие беседы, их отчаянные планы, не были тайной. В стенах её покоев, в самом камне, была вплетена магия Архаина. Каждое слово, произнесённое в этих стенах, каждый вздох, каждый шёпот, улавливался и доносился до ушей Короля. В своей башне, Ли стоял, прислушиваясь к эху их разговоров, доносившихся через магический артефакт, чёрный, отполированный камень, лежавший на его столе. Он слышал страх в голосе Хелены. Слышал холодные, методичные наставления Джисона. Слышал их планы найти «мальчика». На его лице не было никаких эмоций. Лишь лёгкая, почти незаметная улыбка тронула губы, когда он услышал слова Джисона: «Вы не должны показывать своего страха». —«Пытаешься научить её сопротивляться, Джисон?» — мысленно произнёс Минхо. — «Пытаешься сделать из неё камень? Прекрасно. Тем слаще будет момент, когда я разобью эту каменную оболочку и доберусь до мягкой, трепещущей плоти внутри. Тем громче будет хруст. Игра продолжалась. Хелена, зажатая между ледяной жестокостью Селины, тёплой, но бессильной жалостью Иларии и суровой, но необходимой поддержкой Джисона, училась выживать. Она училась носить маску. Училась прятать слёзы. Училась дышать ровно, глядя в лицо своему страху. А за стенами её покоев Гримвитер жил своей вечной, безжалостной жизнью, и ветер выл свою песню, в которой уже слышался отзвук приближающейся развязки.