Орден Тернового Плаща

Воздух в покоях королевы Хелены был густым и тяжёлым, как и всегда. Два месяца беременности не принесли ей ни света, ни радости. Они лишь добавили физическую тяжесть к душевной ноше, что она влачила за собой по каменным коридорам Гримвитера. Её живот, едва начавший округляться, был для неё не символом новой жизни, а знаком плена. Она сидела в своём кресле у камина, закутанная в шаль, и безучастно смотрела на потрескивающие поленья. Впалые щёки и тени под глазами выдавали её состояние. Рядом, в таком же кресле, расположился Джисон. Его поза, как всегда, была непринуждённой, но в глазах читалась постоянная бдительность. Внезапно дверь в покои с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену. Ни стука, ни предупреждения. В проёме возникли две массивные фигуры в чёрных латах Тернового Плаща. Их лица были скрыты за забралами, но от них исходила такая волна безжалостной решимости, что воздух в комнате словно застыл. Хелена вскрикнула и вжалась в кресло, её бледные пальцы вцепились в подлокотники. Джисон же лишь медленно поднял голову. Его лицо не выразило ни удивления, ни страха. Лишь лёгкая, почти незаметная усмешка тронула уголки его губ. Он словно ждал этого. Более того он предвидел это.      Рыцари, не проронив ни слова, направились к нему. Их движения были отлажены и эффективны. Двое схватили его за руки, с силой, способной сломать кости. Никаких объяснений, никаких обвинений. — Что вы делаете?! — слабо воскликнула Хелена, пытаясь встать, но её ноги подкосились. — Он мой оруженосец! Её слова повисли в воздухе, никем не услышанные. Джисона уже волокли к выходу. Он не сопротивлялся. Взгляд на последней секунде встретился с её полным ужаса взором, и он едва заметно кивнул. «Всё идёт по плану», — словно говорил этот кивок. Он знал, куда его ведут. Каждый камень в этих стенах, каждый поворот бесконечных коридоров был ему знаком. Он изучал Гримвитер с холодным, аналитическим интересом, и теперь это знание вело его прямиком в логово зверя. Покои короля. Воздух здесь всегда был другим густым, пропитанным запахом власти, дыма, старого пергамента и того неуловимого, холодного аромата, что исходил от самого Ли Минхо. Когда рыцари, толкнув Джисона в спину, втолкнули внутрь и захлопнули дверь, он на мгновение замер, привыкая к полумраку, нарушаемому лишь светом гигантского камина. Минхо стоял спиной к нему, у огня. Он был в простых чёрных штанах и рубашке, но даже в этой простоте в нём чувствовалась непоколебимая мощь. Он не подал виду, что слышал его приход. Но напряжение в воздухе было осязаемым, как натянутая тетива. Джисон позволил себе осмотреться. Взгляд скользнул по массивной кровати, по чёрному мраморному столику, по свиткам, разбросанным на нём. Он видел это место и раньше, но никогда не находился здесь один на один с его хозяином в качестве… кого? Пленника? Жертвы? Игрушки? Именно в этот момент Минхо повернулся. Его движение было стремительным и беззвучным, как у большого кота. Глаза сейчас пылали сконцентрированным, ледяным огнём ярости. В них не было ни капли человечности. Лишь чистая, неразбавленная угроза. Он не стал тратить время на слова. Не стал устраивать допрос или читать приговор. Его тело само было приговором. Он пересёк комнату за несколько мгновений, и рука, сильная и неумолимая, как стальной капкан, впилась в шею Джисона. Удар был настолько сильным и точным, что Джисон отлетел назад, ударившись спиной о холодную каменную стену. Звёзды брызнули у него перед глазами, а в ушах зазвенело от резкой боли. — Tu errasti, servus, (Ты ошибся, слуга,) — голос Минхо был низким, говорил на языке Ордена, подчёркивая пропасть между ними. — Errasti fataliter. Et nunc… morieris. Ia ave valer fere tuam animam. Ia fere ili cum voluptate.  (Ошибся смертельно. И теперь… умрёшь. Я имею силу забрать твою душу. Я заберу её с наслаждением.) Пальцы сжимались на горле с нечеловеческой силой. Джисон почувствовал, как перехватывает дыхание. Кислород перестал поступать в лёгкие, лицо начало гореть, а сознание заволакивать чёрная пелена. Он видел перед собой лицо короля прекрасное, как изваяние, и ужасное, как лик смерти. В его глазах Джисон читал не просто гнев, а нечто большее, оскорблённую гордыню, ярость от того, что кто-то осмелился нарушить установленный им порядок, посягнуть на его абсолютный контроль. Именно в этот момент, на грани потери сознания, сработал старый, испытанный механизм выживания. Демон-искуситель, что жил в нём долгие годы в «Садах Афродиты», проснулся. Вместо того чтобы бороться, вместо того чтобы показывать страх, он… расслабился. Тело обмякло в этой стальной хватке, и из горла, вместо хриплого предсмертного стона, вырвался звук, от которого по спине Минхо пробежали мурашки. Это был низкий, протяжный, сладострастный стон. Звук, полный не боли, а наслаждения. И вместе с этим стоном на губах, посиневших от нехватки воздуха, расцвела ухмылка. Самый дерзкий вызов, который только можно было бросить. Хватка на горле на мгновение ослабла. Всего на долю секунды, но этого было достаточно, чтобы глотнуть спасительный воздух. Минхо смотрел на него с тем же ледяным безумием, но в глазах мелькнуло нечто новое, шок. — ...Scisne, (…Знаешь,) — прохрипел Джисон, растирая шею и жадно глотая воздух, — suffocatio est satis grata. Si, scilicet, non nimium. (удушье — это вообще-то довольно приятно. Если, конечно, не перебарщивать.) Минхо отступил на шаг, рука опустилась. Он смотрел на Джисона так, будто видел его впервые. Видел не дерзкого слугу, а некое странное, необъяснимое существо, которое не подчинялось базовым законам его мира, законам страха и силы. Джисон, пользуясь моментом, с наслаждением вдохнул полной грудью и потёр покрасневшую шею. Он видел замешательство в глазах короля. Видел, как в них борются ярость, недоумение и… интерес. — Esne insanus? (Ты безумен?) — тихо, но с непередаваемой угрозой произнёс Минхо. — Minime, (Вовсе нет,) — Джисон усмехнулся, с трудом поднимаясь на ноги и прислоняясь спиной к стене. — Modo... gustum mirum habeo. An te piget, quod victimae tuae voluptatem capiunt? (Просто... у меня странный вкус. Или ты против, чтобы твои жертвы получали удовольствие?) Он позволил своему взгляду скользнуть по широким плечам Минхо, по напряжённым мышцам рук, по строгой линии губ. — Tu es tam fortis… tam crudelis…(Ты так силён… так жесток..) — голос стал тише, интимнее, он звучал как шёпот искусителя в ночи. — Ista vis… istа potentia… est tam… calida. (Эта сила… эта мощь… такая… горячая.) Для Минхо это было верхом кощунства. Как он смел? Как он смел говорить с ним в таком тоне? Смотреть на него с таким… вожделением? В его мире не было места таким эмоциям. Была власть, был страх, было подчинение, но не это. — Tace! (Заткнись!) — рыкнул Минхо, но в голосе уже не было прежней уверенности. Это был рык загнанного в угол зверя, который не понимает, что за тварь перед ним. Но Джисон сделал ещё шаг, сократив дистанцию до нуля. Теперь они стояли вплотную. Парень был чуть ниже, но его присутствие, аура дерзкой уверенности делали равным. — Cur? (Почему?) — прошептал он, губы были в сантиметре от губ Минхо. — Timeo ne perdere controlle? Timeo ne sentire aliquid… praeter iram?  (Боишься потерять контроль? Боишься почувствовать что-то… помимо гнева?) И тогда он совершил то, за что любой другой был бы мгновенно убит. Протянул руку, чтобы прикоснуться к лицу Короля. Реакция была мгновенной и сокрушительной. Прежде чем пальцы Джисона коснулись кожи, последовала серия ударов. Короткий, жёсткий удар в солнечное сплетение, заставивший Джисона сложиться пополам с хриплым выдохом. Резкий апперкот, отбросивший голову назад. И точный удар ногой по подколенному сухожилию, заставивший рухнуть на колени. Джисон упал на каменный пол, давясь кашлем. Боль пронзила, острая и оглушающая. Но он ожидал этого. Ожидал этой вспышки насилия, этой попытки восстановить контроль с помощью привычной жестокости. Он поднял голову, губа была разбита, и тонкая струйка крови стекала по подбородку. Медленно, с наслаждением, провёл по ней языком, не сводя с Минхо своего тёмного, горящего взгляда. В глазах не было ни страха, ни покорности. Была лишь непоколебимая, почти безумная решимость и… предвкушение. — Valde excitante…(Очень возбуждающе…) — хрипло прошептал он, и снова эта ухмылка, окровавленная и вызывающая. Минхо стоял над ним, грудь вздымалась от ярости и чего-то ещё, чему он не мог дать имени. Он видел кровь на его лице, видел боль в глазах, но не видел главного — страха. Это было невозможно. Это бросало вызов всему, во что он верил. Джисон, превозмогая боль, снова поднялся на ноги и снова пошёл на него. Тела снова соприкоснулись. Дыхание Джисона было горячим на его коже. И тогда оруженосец попытался сделать последний, немыслимый шаг. Он наклонился, его губы потянулись к губам Минхо в поцелуе. Сталь зазвенела в воздухе. Со скоростью молнии Минхо извлёк из ножен у бедра свой клинок «Воздаяние». Холодное лезвие с прожилками, похожими на застывшие молнии, прижалось к горлу Джисона, прямо под тем местом, где ещё краснели следы от пальцев. — Mori nunc. (Умри сейчас.)— прошипел Минхо, и в глазах бушевала буря. Но Джисон не отпрянул, медленно, с почти театральной нежностью, поднял свою руку и коснулся запястья Минхо, той руки, что сжимала рукоять клинка. Прикосновение было лёгким, почти ласковым. Он не пытался оттолкнуть лезвие, просто… погладил его кожу, чувствуя под пальцами напряжённые сухожилия и пульсацию крови. Недолго думая потянулся к губам правителя и без капли стеснения прикоснулся к ним своими. Первый контакт был обманчиво мягким, вопрошающим. Но то, что последовало за этим, не было ни нежностью, ни исследованием. Минхо стоял как скала, не дрогнув, тело напряглось. Он был переполнен этой наглостью, этим немыслимым осквернением. Этот мальчишка, этот ничтожный слуга, пытался управлять им? Прикасаться к нему, как к равному? Как к любовнику? Мысль была настолько чудовищной, что на долю секунды парализовала ярость, заменив её леденящим изумлением. И в эту микроскопическую брешь в броне просочилось нечто иное, чужое и опасное, осознание. Осознание того, что губы юноши были на удивление мягкими и умелыми. Что его дыхание, смешавшееся с собственным, пахло не страхом, а чем-то пряным и сладким, как запретный южный фрукт. Что этот поцелуй, вместо того чтобы вызвать отвращение, пробудил в жилах странный, тлеющий огонь. Но изумление длилось недолго. Ярость, горячая и сокрушительная, вернулась с удвоенной силой. С низким, горловым рыком, больше похожим на звук, издаваемый раненным зверем, Минхо резко схватил Джисона за волосы на затылке и оттянул его голову назад, выгибая шею в опасной, уязвимой дуге. — Tentas me, vermis? (Испытываешь меня, червь?) — голос прозвучал приглушённо, но каждый слог был отточен, как лезвие. Джисон не вскрикнул от боли. Вместо этого его глаза закатились от наслаждения, и на губах расплылась та самая безумная, вызывающая ухмылка. Он выглядел как мученик, находящий экстаз в своей агонии. — Ah, Rhon… Taedet me timoris. Da mihi aliquid… verum. (Ах, Король… Мне надоел страх. Дай мне что-то… настоящее.) — прошептал он, голос срывался от натянутых связок, но в нём слышалась лишь насмешка и дерзкая просьба. Эта фраза, произнесённая на собственном, сакральном языке, языке власти и приказа, обожгла Минхо сильнее, чем любое физическое оскорбление. Джисон не просто не боялся. Он требовал, жаждал его ярости, его силы. — Tuum exsilium vocas, insanus. (Ты сам зовёшь свою погибель, безумец.) — прошипел Минхо, пальцы впились в волосы Джисона ещё сильнее. — Non exsilium... (Не погибель) — Джисон с трудом выдохнул, взгляд помутнел от странной смеси боли и восторга. — Sed ignem. Semper cupivi sentire calorem tuum, non solum frigus. (А огонь. Я всегда хотел почувствовать твой жар, а не только холод.) Это было последней каплей. Разум Минхо, всегда холодный и расчётливый, потонул в ослепляющей вспышке инстинкта. Он не просто притянул Джисона обратно, он набросился на его губы с такой жадностью и силой, что это могло счесться за насилие. Это был не поцелуй, а укус, попытка силой вырвать у дерзкого юноши его душу, наглость, непокорность. И Джисон отвечал с той же яростью, тем же отчаянным рвением. Его руки вцепились в плечи Минхо не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе, слить их тела воедино в этой странной, жестокой битве. Звук, который они издавали, тяжёлое дыхание, приглушённые стоны, шелест одежды был непристойным и пьянящим. В какой-то момент Минхо, всё ещё не отпуская его губ, силой развернул Джисона и толкнул к своей массивной кровати из чёрного дерева. Джисон спиной ударился о грубые шкуры, но тут же поднялся на локти, его глаза горели в полумраке, как угли. Минхо навис над ним, высокая фигура отбрасывала огромную тень, поглощающую ложе. Золотисто-зелёные глаза пылали тёмным, незнакомым огнём. Он изучал Джисона, как изучал бы новое, опасное и невероятно притягательное оружие. — Es… monstrum,— выдохнул Минхо, срывая с Джисона дублет. Его движения были резкими, лишёнными всякой элегантности, лишь грубая эффективность. (Ты… чудовище.) Одежда слетела на пол, словно горящая тряпка. И вот они были обнажены друг перед другом, король, воплощение ледяной мощи, и его дерзкий пленник, чьё тело было испещрено тонкими шрамами и несло на себе отпечаток жизни, совершенно чуждой Гримвитеру. Именно тогда взгляд Минхо упал на маленький стеклянный флакон, прикреплённый к набедренной повязке Джисона. Он замер, брови сошлись. Он молча указал на него взглядом, безмолвный вопрос, полный подозрения и странного любопытства, висел в воздухе между ними. Джисон проследил за его взглядом и снова ухмыльнулся, но на сей раз улыбка была лукавой, почти невинной. — Oleum, mi Rhon, (Масло, мой Король,) — прошептал он, как будто делясь секретом. — Non vis me laedere, nonne? (Ты же не хочешь причинить мне боль, так ведь?) Минхо не ответил. Взял флакон, пальцы сомкнулись вокруг холодного стекла. В его глазах бушевала война между яростью за эту наглую предусмотрительность и тёмным, растущим возбуждением от того, что всё это означало. — Verte te. (Повернись.) — голос прозвучал низко и властно, не оставляя места для возражений. Джисон послушно, почти томно, перевернулся на живот, слегка выгнув спину и приподняв бёдра в откровенной, вызывающей позе. Это была поза полной покорности, но в исполнении Джисона она казалась верхом дерзости. Ответом стал резкий, звонкий шлепок ладони по обнажённой плоти. Звук громко прозвучал в тишине покоев. Джисон ахнул, но не от боли, а от неожиданности, и тут же рассмеялся низким, горловым, пьянящим смехом. — Placet tibi? (Тебе нравится?) — дразняще прошептал он, оглядываясь через плечо. Минхо не удостоил его ответом. Вместо этого он провёл рукой по ягодице и бедру Джисона, пальцы задержались на коже. Она была невероятно мягкой и гладкой, без единого намёка на волосы. Это была не естественная гладкость, а ухоженная, созданная искусственно. Ещё одна деталь, отделявшая этого юношу от всего, что знал Минхо. Джисон, казалось, читал его мысли. — Annos in lupanari… mos est. (Годы в борделе… такая привычка.) — пояснил он без тени смущения, его голос был сладким, как мёд, и ядовитым, как цикута. Минхо ощутил новый прилив ярости, смешанной с порочным любопытством. Он щёлкнул крышечкой флакона. Густое, ароматное масло с запахом чего-то экзотического, цветочного, заполнило воздух. Он нанёс его на пальцы, и они заскользили по коже Джисона, всё ещё горячей от шлепка. Действия были не нежными, но и не грубыми. Два пальца, смазанные маслом, нашли цель и начали медленное, неумолимое вторжение. Джисон вздрогнул, спина выгнулась, и он издал тихий, сдавленный стон нетерпения. — Suaviter… sed non satis, — прохрипел он, насаживаясь обратно на его пальцы. — Plus, Rhon. Da mihi plus. (Нежно… но недостаточно. Больше, Король. Дай мне больше.) Минхо почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Этот голос, эти слова, эта абсолютная, бесстыдная отдача… Он привык к молчанию, к слезам, к застывшему от ужаса послушанию. Эта горячая, живая, требовательная реакция сводила его с ума. Она подливала масла в огонь собственного возбуждения, разжигая его до незнакомых высот. — Es insatiabilis. (Ты ненасытен.) — проворчал он, добавляя ещё масла и увеличивая давление, растягивая, готовя. Когда подготовка была закончена, Минхо вытащил пальцы. Собственное тело было готово, напряжено, как тетива лука. — Paratus es? (Ты готов?) — вопрос прозвучал как формальность, последнее предупреждение перед казнью. Джисон откинулся назад, навстречу ему, и тихий, властный шёпот был последним актом неповиновения и приглашения: — Iam diu expectavi. Morae non fero. (Я ожидал слишком долго. Не заставляй меня ждать.) И Минхо ввёл себя в него. Единый, глубокий толчок, который заставил Джисона вскрикнуть не от боли, а от шока, от переполняющего ощущения заполненности. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием обоих. Затем Джисон зашевелился под ним, и его голос, хриплый и полный невероятной нежности, прошептал: — Movete… Obsecro… (Двигайся… Умоляю…) Он начал двигаться. Сначала медленно, почти нерешительно, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее, осознать эту новую реальность, где его сила встречала не страх, а страстный, ответный огонь. Но ритм вскоре захватил его. Ритм, заданный стонами Джисона, дерзкими шёпотами, телом, которое не просто принимало его, а жадно отвечало на каждый толчок. — Sic… Ita, Rhon! — Джисон впился пальцами в шкуры, голос звенел от экстаза. — Te totum sentio! (Да… Вот так, Король! Я чувствую всего тебя!) Слова, произнесённые на языке Ордена, были одновременно кощунственными и невероятно возбуждающими. Он наклонился, губы нашли шею Джисона, не в нежном поцелуе, а в жаждущем укусе, оставляющем багровый след собственности. — O, tu scis mordere? (О, так ты умеешь кусаться?) — он застонал, выгибаясь навстречу. — Irascere, mi Rhon. Placet mihi cum imperium perdis. Hoc solum facis sincere. (Злись, мой Король. Мне нравится, когда ты теряешь контроль. Это единственное, что ты делаешь искренне.) Контроль Минхо, та железная воля, что держала всю жизнь, рассыпалась в прах. Он погрузился в пучину чистого ощущения, в дикий, необузданный ритм, диктуемый их обоюдной яростью и страстью. Комната наполнилась звуками их соития, глухими ударами тел, хриплыми стонами, отрывистыми командами Минхо и восторженными, пошлыми ответами Джисона. Воздух стал густым и пьянящим, насыщенным запахом секса, масел и человеческого пота. Когда кульминация нахлынула на них, она была сокрушительной. Минхо издал низкий, горловой рык, впиваясь зубами в плечо Джисона, помимо воли шепча его имя не титул, словно заклинание. Джисон в ответ взревел, его тело затряслось в мощных конвульсиях, ногти впились в спину Минхо, оставляя красные полосы. Они опустились вместе, тела, мокрые от пота, сплетённые в узор удовлетворения и истощения. Тишина, что воцарилась после, была иной, густой, звонкой, насыщенной тем, что только что произошло. Минхо лежал на спине, грудь тяжело вздымалась. Он смотрел в тёмный свод потолка, не в силах осмыслить случившееся. Лёд, что веками скреплял душу, дал трещину. И сквозь неё пробивался странный, тревожный, но живительный жар. Джисон лежал рядом, прижавшись лицом к его плечу, дыхание постепенно выравнивалось. На его губах играла усталая, но победоносная улыбка. Он прошептал что-то, слова были едва слышны, но Минхо их уловил. — Vides? (Видишь?) — прошептал Джисон. — Non omnia sunt glacies et sanguis…(Не всё состоит изо льда и крови) Минхо не ответил. Он просто лежал и слушал, как бьётся его собственное сердце уже не только в такт вечному ветру Гримвитера, но и в такт этому новому, опасному и пьянящему ритму, что теперь навсегда останется в его крови. Игра изменилась. И он больше не был уверен, кто в ней охотник, а кто добыча.