Орден Тернового Плаща

Огненная заря, кроваво-алая, сменилась за окном Башни Застывшей Слезы привычным свинцовым мраком северного утра. Ли стоял, опираясь руками о холодный базальт подоконника, и смотрел в узкую бойницу. Внизу в деревне копошились букашки-люди, зажигая жалкие, дымные огоньки. Воздух в покоях был густым и тяжёлым, пропитанным запахом дыма, вина и едва уловимым, но стойким шлейфом масел, тех самых, что источала кожа Джисона. Этот запах преследовал его, въелся в складки одежды, в ткань ковра, в самое нутро сознания. Прошлая ночь не была похожа ни на одну другую. Она не была актом владения или унижения. Битвой воли, в которой не было явного победителя. Он резко оттолкнулся от подоконника, в памяти всплывали обрывки, картины, ощущения. Не его жена, бледная и безжизненная, как кукла, в постели. Нет. После того как Хелена, дрожащая и разбитая, покинула его покои, оставив за собой лишь гнетущую тишину, Минхо не почувствовал привычного удовлетворения. Не было ни сытости хищника, ни леденящего спокойствия от исполненного долга. Была лишь раздражающая, навязчивая пустота. Он подошёл к столу, налил в кубок вина, густого, терпкого, но и оно не смогло заглушить странное беспокойство, копошившееся в груди. И тогда, словно отвечая на немой зов, в дверь постучали, с той самой дерзкой, почти фамильярной лёгкостью, что была присуща лишь одному человеку. — Enter. (Войди.) — бросил Минхо, не оборачиваясь. Дверь бесшумно отворилась. На пороге стоял Джисон. Он был бледнее обычного, тени под глазами казались глубже, но взгляд, чёрный и пронзительный, как всегда, был полон той же насмешливой уверенности. Был одет в простую тёмную тунику, но даже в этой утилитарной одежде он выглядел не слугой, а гостем, пожалуй, даже хозяином положения. — Sua magnificentia, (Ваше величество,) — голос был тихим, но отчётливым. — Ibi est... quaedam res, de qua loqui volumus. (Есть... кое-что, о чём нам стоило бы поговорить.) Минхо медленно повернулся и впился в него взглядом, пытаясь разгадать, что скрывается за этим спокойствием. Джисон выдержал его взгляд без колебаний. — Regina... Aegrotat, (Королева... Больна,) — продолжал Джисон, делая ударение на слове. — Non solum animo, sed etiam corpore. Ancilla dicit... symptoma gravis.  (Не только душой, но и телом. Служанка говорит... симптомы серьёзные.) В груди правителя что-то холодно кольнуло. Не жалость, но молниеносная, острая мысль. Наследник. Функция. Ресурс. Его планы могли рухнуть, даже не успев воплотиться. — Tu мedicus? (Ты врач?)— резко спросил он. Джисон позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. — Non, sed observo еt... scio. (Нет, но я наблюдаю и... я знаю.) — Он сделал шаг вперёд. — Illa non sustinebit hanc terram, hanc frigus, hanc... solitudinem. Non sine auxilio. (Она не вынесет эту землю, этот холод, это... одиночество. Не без помощи.) — Auxilium? (Помощь?) — Минхо хмыкнул, но в голосе не было прежней уверенности. — Tu es auxilium? Servus?  (Ты и есть эта помощь, слуга?) — Servus, qui plus scit quam domina, potest esse maximum auxilium, (Слуга, который знает больше господина, может быть величайшей помощью,) — парировал Джисон. Он подошёл ещё ближе, и теперь они стояли друг напротив друга, разделённые лишь парой футов пространства, которое, казалось, трещало по швам от напряжения. — Vel... maximum periculum. (Или... величайшей опасностью.) Он посмотрел прямо в золотисто-зелёные глаза короля. И тогда случилось нечто, чего Минхо не мог объяснить даже самому себе. Его рука, до этого сжатая в кулак, сама собой разжалась. Он протянул руку и... коснулся виска Джисона. Лёгкое, почти невесомое движение, кончики пальцев скользнули по коже у виска, где пульсировала жилка. — Tu... pallidus. (Ты... бледен.) — тихо, почти шёпотом, произнёс Минхо, и собственный голос прозвучал для него чужим, лишённым привычной стали. Джисон замер, насмешливый фасад дрогнул, сменившись на мгновение чистым, ничем не прикрытым удивлением. Он не отстранился и не ответил дерзостью. Просто стоял, позволяя этому прикосновению длиться, тёмные глаза были прикованы к лицу Минхо, пытаясь разгадать эту новую, необъяснимую загадку. — Vigiliae... et sollicitudo pro aliis. (Бессонные ночи... и забота о других.) — наконец выдавил он, голос впервые зазвучал без привычной уверенности, с лёгкой хрипотцой. Минхо медленно опустил руку. Он чувствовал, как по его пальцам бегут мурашки от этого краткого контакта. Это было невыносимо. Живое, настоящее тепло, которого он не чувствовал годами. Оно обожгло сильнее, чем пламя кузницы. — Abeo. (Уходи.) — сказал он, и голос снова приобрёл стальные нотки, но теперь они звучали фальшиво, как плохо сыгранная роль.  — Cura illam., еt... te. (Позаботься о ней и,... о себе.) Джисон смотрел на него ещё несколько секунд, его взгляд был полон недоумения и чего-то ещё, более сложного, острого, почти болезненного интереса. Затем он склонил голову в почтительном, но не подобострастном поклоне. — Secundum voluntatem tuam, Rhon. (Как пожелаете, Король.) — прошептал он и так же бесшумно, как и появился, вышел из покоев. Дверь закрылась, Минхо остался один. Он стоял посреди комнаты, и его тело вдруг затряслось от ярости не на Джисона. От ярости на самого себя. Что это было? Какая-то слабость? Миг помутнения? Он, Ли Минхо, коснулся слуги... с почти что заботой? От одной этой мысли его чуть не вырвало. Он рухнул в своё массивное кресло перед камином, сжимая подлокотники так, что дерево затрещало, уставился на пляшущие языки пламени, но видел лишь лицо Джисона бледное, с тёмными глазами, в которых читалась не дерзость, а усталая, всепонимающая мудрость. И своё собственное отражение в них искажённое, лишённое власти, просто... человека. — Quid fecit mihi? (Что он со мной сделал?) — пронеслось в голове. — Cur reago sic? (Почему я так реагирую?) Этот загадочный слуга с юга, каким-то образом обошёл все его защиты. Он не боялся его, более того, он видел ту пустоту, которую Минхо так тщательно скрывал под маской жестокости и власти. И вместо того чтобы трепетать, он... играл с ней. Минхо всегда верил, что мир держится на двух столпах — силе и страхе. «Avere via, na teme via» — «Владей ими через страх». Это была мантра, завещанная отцом. Это был закон, на котором он выстроил своё правление, свою личность. И теперь один-единственный человек, без оружия, без титула, одной лишь силой своего взгляда и язвительной улыбки, ставил под сомнение всё это. Он не может ему сопротивляться, каждая их встреча, каждая стычка заканчивалась не его победой, а каким-то странным, изматывающим потом. Джисон не подчинялся. не преклонялся, он... вовлекал его в какую-то сложную, опасную игру, правила которой устанавливал сам. И Минхо, против своей воли, становился её участником и это было невыносимо. Это была угроза не только личной власти над самим собой, но и власти над всем Орденом. Если он, Король Могущественной Крови, не может сломить дух одного слуги, то что тогда стоит его власть? Если он позволяет себе проявлять слабость, даже мимолётную, то скоро другие почувствуют это. Лорды, военачальники, его же сёстры... они учуют кровь, как акулы. Трон, высеченный из терновника и базальта, затрещит и рухнет, погребя под обломками всё, что строили его предки. — Controlle — ir valer. Valer — ir san, (Контроль — это сила. Сила — в крови,) — прошептал он про себя, сжимая виски пальцами.  — Ego perdo controlle. Ergo, ego perdo valer. (Я теряю контроль. Следовательно, я теряю силу.) Это нужно было остановить, немедленно. Ему нужно было напомнить Джисону, кто здесь хозяин. Напомнить так, чтобы у того не осталось ни малейших сомнений. Ему нужно было обнажить перед ним свою самую отвратительную, самую тёмную сторону. Ту самую, что заставит его наконец затрепетать. Первая мысль, острая и соблазнительная, как отточенный клинок, пришла мгновенно. Феликс. Публичная казнь. Не быстрая и милосердная, а долгая, мучительная, на площади перед Вратами Костей, чтобы все видели, чтобы Джисон видел, чтобы он смотрел, как тот, кого он, возможно, считал невинной жертвой, кого он, по словам Архаина, они с Хеленой хотели спасти, умирает в агонии. Чтобы он видел, как его надежды превращаются в прах и кровь. Минхо уже представлял это: крики Феликса, запах страха и смерти, удовлетворённый ропот толпы. И лицо Джисона, наконец-то искажённое не насмешкой, а настоящим, животным ужасом. Это сломило бы его. Это вернуло бы всё на круги своя. Но затем взгляд упал на потухший сейчас камин, и он вспомнил слова Джисона. «Regina aegrotat... symptoma gravis». Хелена. Беременность. Наследник. Он не был врачом, но сознание подсказывали ему, сильнейший шок, такое публичное и жестокое зрелище, могло убить не только её дух, но и ребёнка в утробе. Он вспомнил её бледное, безжизненное лицо после той ночи. Она и так висела на волоске. Смерть Феликса на её глазах могла стать последней каплей и это было неприемлемо. Наследник был важнее личной мести, важнее его желания сломить дерзкого слугу. Орден должен был продолжаться. Династия должна была укрепиться. Он с силой выдохнул, отбрасывая эту идею, не сейчас. Это оружие было слишком опасно, оно могло разрушить то, что он только начал строить. — Non nunc, (Не сейчас,) — прошептал он.  — Cum plures heredes habebo... tunc. (Когда у меня будет несколько наследников... тогда.) Мысль о том, чтобы снова пройти через этот ритуал с Хеленой, вызывала у него лишь глухое раздражение, но это было необходимо. Он должен был обеспечить продолжение своей крови. А потом... потом он будет свободен в своих действиях. Но что же делать сейчас? Как усмирить эту бурю внутри себя? Как вернуть контроль над ситуацией, над Джисоном, над собственными слабеющими инстинктами? Ему нужно было другое средство. Не такое тотальное, как казнь Феликса, но не менее действенное. Что-то, что ясно дало бы понять Джисону, что его игра опасна. Что мягкость, проявленная королём, была лишь мимолётным помутнением, а не изменой его природе. Он встал и снова подошёл к окну. Ветер выл за стенами, и в его завывании ему почудился насмешливый шёпот. Шёпот Джисона. «Ludo in te, Rhon». (Я играю в тебе, Король.) Минхо сжал кулаки, лицо, освещённое багровым отблеском зари, исказила гримаса холодной ярости. — Lude, si audes, servus, (Играй, если осмелишься, слуга,) — прошипел он в стекло, заиндевевшее от его дыхания.  — Sed memento... semper sum qui finem impono ludo. (Но помни... всегда именно я ставлю точку в игре.) Он знал, что не может просто приказать его казнить, слишком просто, скучно и, чёрт возьми, слишком... расточительно. Джисон был вызовом и Минхо никогда не отступал перед вызовом. Он должен был победить его в этой игре, переиграть, заставить его самого признать своё поражение. Но для этого ему нужно было найти его слабое место. Ту самую трещину в броне из насмешек и уверенности и, он найдёт её. Заставит Джисона молить о пощаде, не из-за физической боли, а от осознания того, что его дух, воля сломлены и принадлежат Королю. План начал обретать смутные очертания в его сознании. Изощрённый, жестокий, идеально подстроенный. Он не тронет Феликса, пока, но он использует его, как приманку, как инструмент давления. Он позволит надежде тлеть, позволит им строить свои наивные планы. А потом, в самый подходящий момент, когда Джисон будет уверен, что победа близка... он нанесёт удар. Он повернулся от окна, глаза горели в полумраке комнаты холодным, решительным огнём. Пусть думает, что добился чего-то. Пусть думает, что смягчил его. Эта иллюзия сделает его падение ещё болезненнее. — Archain! — голос громыхнул под сводами, заставляя содрогнуться даже камни. Из глубины комнаты отделилась серая фигура. — Rhon? — проскрипел старый маг. — Augere observationem non solum reginae. Et armiger. Omne verbum. Omne gestum. Volo scire quid ille sentit, quid ille sperat, quid ille timet. (Усиль наблюдение не только за королевой. И за оруженосцем. Каждое слово. Каждый жест. Я хочу знать, что он чувствует, на что надеется, чего боится.) — Secundum voluntatem tuam, (Как пожелаешь,) — кивнул Архаин, его бледные глаза мерцали. — Sed... cave, Rhon. Iste non est sicut alii. Flamma eius... potest etiam Grimwither conburere. (Но... будь осторожен, Король. Он не такой, как другие. Его пламя... может испепелить даже Гримвитер.) Минхо хмыкнул, но предупреждение засело где-то глубоко в сознании. — Nihil potest conburere petram, Archain. Nihil. (Ничто не может испепелить камень, Архаин. Ничто.) — Он подошёл к столу и налил себе ещё вина. — Iam... exi. (А теперь... уходи.) Усмешка снова тронула его губы, холодная, безжалостная. Игра продолжалась, но теперь он знал свои ходы. Он позволит им подойти ближе к краю пропасти и тогда он сам подтолкнёт их вниз. А пока... пока он будет наслаждаться этим странным, опасным танцем. Наслаждаться видом того, как дерзкий слуга пытается играть с огнём, не понимая, что сам огонь уже начинает пожирать его изнутри. Отпил вина, и на этот раз вкус не показался ему горьким. Он был... острым, как предвкушение будущей победы. И в глубине ледяного сердца, в том самом месте, куда проникло тепло прикосновения к Джисону, шевельнулось нечто, чего он не мог определить. Нечто более сложное и опасное, но он подавил это. Задвинул в самый тёмный угол. И никто, даже загадочный слуга с глазами цвета тёмного мёда, не мог этого изменить.