Орден Тернового Плаща

Идея родилась в сознании с той же внезапностью, с какой ледяной ветер вырывает из рук факел. Она была чужда, абсурдна, почти кощунственна для устоев Ордена и, именно поэтому она показалась ему идеальной. Он объявил о своём решении на утреннем совете в Зале Терна. Рыцари и военачальники, застывшие в почтительном молчании, не осмелились высказать удивление, но их окаменевшие позы, лёгкий шелест лат и едва заметное замешательство в глазах говорили красноречивее любых слов. — Orde Aethelgardis ave... festum, (Орден Тернового Плаща будет иметь... праздник,) — произнёс Минхо, его низкий, бархатный голос резал тишину, как нож. — Рro futuro hered in vico. (в честь будущего наследника, в деревне.) Архаин, стоявший в тени за троном, не шелохнулся, но его бледные, почти белые глаза, казалось, стали ещё безжизненнее. — Rhon? — осторожно произнёс один из старейших военачальников, лорд Кассиан. — Populus... na merei festum. Populus merei labor et timor. (Народ... не заслуживает праздника. Народ заслуживает труд и страх.) Минхо медленно повернул к нему голову, золотисто-зелёные глаза сузились. — Labor et timor es panis eorum, Cassian. Sed aliquando... es bon dare... dulcedinem, ut bestia ante carnificinam. (Труд и страх их хлеб, Кассиан. Но иногда... хорошо дать... сладость, как зверю перед забоем.) В зале воцарилась гробовая тишина. Теперь они поняли — это был новый, изощрённый виток контроля. — Nos ra ad vicum. Ibi, in foro, nos habe convivium. Militis, nobilis, populus. (Мы отправимся в деревню. Там, на площади, устроим пир. Воины, знать, народ.)  — обвёл взглядом зал, и на губах играла лёгкая и страшная улыбка. — Orde es unum, аb vertex ad imum. (Орден един от вершины до низины.) Весть о королевской милости разнеслась по Гримвитеру со скоростью лесного пожара, но не несла с собой тепла, лишь леденящий ужас неопределённости. Крестьяне в деревне услышав об этом, не радовались. Они сбивались в кучки у своих почерневших домов, их потухшие глаза с немым вопросом смотрели на чёрный силуэт крепости на скале. «Что это? Новая кара? Новая уловка?». Страх перед неизвестным был куда больше привычного страха перед очередной данью или казнью. Подготовка шла в лихорадочной, почти истеричной атмосфере. Слуги и солдаты сновали по коридорам крепости, разнося приказы и сбиваясь с ног. В самой деревне силами солдат была расчищена главная площадь, убогое пространство с земляным полом, обычно используемое для сбора податей и проведения экзекуций. Установили грубые деревянные столы, привезли бочки с дешёвым пивом и хлеб, испечённый из грубой муки с добавлением мякины. Это была пародия на веселье, зловещий карнавал, где маской была сама идея радости.

***

В покоях Хелены царила атмосфера сдержанной, но надеющейся радости. Лежа в постели, всё ещё слабая, она слышала от Клары слухи о готовящемся празднике. — Говорят, это в вашу честь, Ваше Высочество! В честь наследника! — щебетала служанка, пытаясь придать своему голосу бодрость. — Король..., должно быть, так рад! Хелена отчаянно хотела в это верить. После той ужасной ночи она чувствовала себя полностью разбитой, опустошённой. Мысль о том, что её страдание могли что-то изменить, что ледяная стена вокруг сердца Минхо дала трещину, была единственным лучом в мрачном существовании. Когда Джисон вошёл в покои, его лицо было задумчивым, но в глазах теплился осторожный огонёк. — Это необычный шаг, Ваше Высочество, — сказал он, поправляя подушки за её спиной. — Ничего подобного в истории Ордена не было. Возможно... возможно, ваше присутствие, ожидание наследника... оказывает на него влияние. — Ты действительно так думаешь, Джисон? — прошептала она, глядя на него с мольбой. — Я думаю, что даже самый твёрдый лёд может треснуть под упорным солнцем, — уклончиво ответил он, но в глубине души он надеялся, что его тихая война, психологические игры, попытки достучаться до того, что осталось человеческого в Ли Минхо, наконец-то принесли плод. Возможно, этот праздник был жестом, пусть и неуклюжим, попыткой примирения, признаком того, что его стратегия верна. Илария, узнав о решении сына, уронила несколько безмолвных слёз в свою вышивку. Она молилась богам, которых давно перестала чувствовать. Молилась, чтобы это был перелом, чтобы тень её жестокого мужа, наконец отступила от их сына. Мысль о том, что её внуки родились в мире, где правят не только страх и железо, заставляла её старое, измученное сердце биться чаще.

***

День праздника выдался на удивление ясным и безветренным. Холодный, колючий воздух был неподвижен, и бледное северное солнце, словно извиняясь, бросало на землю жидкие, косые лучи. Площадь в деревне была запружена народом. Крестьяне в своих самых чистых, хоть и рваных, одеждах стояли скученно, испуганно перешёптываясь. Они боялись расходиться, боялись прикасаться к еде, боялись сделать лишний шаг. Их дети, обычно шустрые и любопытные, жались к ногам родителей, глаза, широко раскрытые от страха, были прикованы к чёрным фигурам рыцарей оцепившим площадь. Знать и военная элита Ордена, облачённые в строгие, но богатые одежды, держались обособленно. Их лица были масками вежливого одобрения, но в глазах читалось недоумение и лёгкое презрение. Они были хищниками, загнанными на странную, неестественную для них территорию. Когда на площади появился Минхо, наступила абсолютная тишина, нарушаемая лишь треском факелов. Он шёл неспешно, тёмный бархатный камзол и плащ из чёрного волка резко контрастировали с убогой обстановкой. За ним следовала его семья. Илария, с надеждой сжимающая в руках платок. Селина, чья ледяная красота и холодная, оценивающая улыбка были страшнее любого оружия. Близняшки, Мирия и Тереза, с любопытством оглядывавшие толпу, и маленькая Алисента, чей серьёзный взгляд, казалось, видел сквозь всю эту театральную постановку. Рядом с Хеленой, которую поддерживал под руку Джисон, шли служанки. Королева была бледна, но на её лице играла робкая, искренняя улыбка. Она видела собравшихся людей, видела приготовленные столы, слышала непривычную для этих мест тишину, лишённую воя ветра и стонов и позволила себе поверить, что это для неё, для их детей. Она посмотрела на профиль мужа, острый и прекрасный, и в сердце шевельнулось что-то тёплое, что-то, что она давно в себе подавляла. Минхо поднял руку, жест был простым, но он приковал к себе все взгляды. — Orde Aethelgardis! (Орден Тернового Плаща!) — голос, негромкий, но отчётливый, нёсся над площадью. — Hodie, nos es unum. Hodie, nos celebra futuro ex san mea.  (Сегодня мы едины. Сегодня мы празднуем будущее от моей крови.) Он сделал паузу, глаза медленно скользнули по толпе, выискивая, запоминая каждое лицо, каждую эмоцию. — Es libertas! Bibete! Edete! (Есть свобода! Пейте! Ешьте!) — объявил он, и в его голосе прозвучала неестественная, леденящая душу весёлость. — Festum es vobis! (Праздник для вас!) Сначала никто не двигался. Затем, подгоняемые суровыми взглядами стражников, крестьяне робко потянулись к бочкам с пивом и кускам хлеба. Тишину сменил гул приглушённых голосов, звон кружек, но радости не было, только настороженность, страх, ожидание подвоха. Знать, следуя примеру короля, с отвращением пригубила пиво. Селина, стоя в стороне, наблюдала за этим фарсом с холодным презрением. Минхо же, вопреки своему обыкновению, не удалился, а медленно прошёлся между столами, иногда обращаясь к тому или иному крестьянину на их грубом наречии. Он спрашивал об урожае, о скоте, о здоровье детей. Вопросы были правильными, но произносились с таким ледяным безразличием и ощущением превосходства, что заставляли людей коченеть от ужаса. Он играл роль милостивого правителя, и играл её с тем же мастерством, с каким отправлял на смерть Децимус. Джисон, неотлучно находившийся рядом с Хеленой, наблюдал за этим с растущим внутренним напряжением. Первоначальная надежда начала таять, сменяясь холодной уверенностью. Это был спектакль и он, как главный режиссёр, ещё не вывел на сцену главного актёра. Хелена, однако, всё ещё цеплялась за иллюзии видя, как муж общается с простолюдинами, как он разрешил этой жалкой пародии на праздник состояться, она чувствовала, как её сердце наполняется чем-то похожим на счастье. — Видишь, Джисон? — тихо прошептала она, её глаза блестели. — Он... он меняется. Ради детей. Джисон молчал, взгляд был прикован к фигуре короля. Он видел не изменение, а идеально отточенный инструмент власти, пробующий новую, неизведанную тактику. Прошло несколько часов. Солнце начало клониться к горизонту, отбрасывая длинные, уродливые тени. Предчувствие надвигающейся беды витало в воздухе, густея с каждой минутой. Веселье, и без того натянутое, окончательно выдохлось. Люди замерли в ожидании. Они знали, развязка близка. И тогда Минхо снова поднялся на небольшое импровизированное возвышение из ящиков, служившее ему пьедесталом. Выдержал паузу, заставляя всё внимание снова сфокусироваться на себе. На лице не было ни улыбки, ни гнева, лишь абсолютная, леденящая пустота. — Orde Aethelgardis na verei, (Орден Тернового Плаща не кланяется,) — голос прозвучал громче, прорезая вечерний воздух. — Sed aliquando... Orde dona dare. (но иногда... Орден может преподносить дары.) Он медленно обвёл взглядом замершую толпу. — Et hodie... ia ave donum. Donum speciale рopulo еt...(И сегодня... у меня есть подарок. Особенный подарок народу и... — взгляд скользнул по Хелене, по Джисону, по матери, — ...familia mea nova.  (моей новой семье.) Он жестом подозвал капитана стражи. — Fere donum. (Принесите дар.) — скомандовал он коротко. Сердца у всех замерли. Из-за шеренги стражников двое воинов вывели на площадь фигуру, скрытую под грязным холщовым мешком. Человек шёл, сильно пошатываясь, ноги почти не слушались, и стражи были вынуждены тащить его практически на себе. Он был худ до неузнаваемости, одежда висела лохмотьями, а руки были скручены за спиной. По толпе пронёсся сдержанный гул. Северяне, уже подготовленные эхом террора, поняли, сейчас будет главное действо. Их первоначальная робкая надежда сменилась привычным, горьким ожиданием расправы. Хелену внезапно пронзила ледяная дрожь. Рука инстинктивно сжала Джисона, тот стоял неподвижно, лицо стало каменным, но глаза, широко раскрытые, были прикованы к этой жалкой, шатающейся фигуре. Минхо сошёл с возвышения и медленно подошёл к пленнику. Остановился перед ним, и высокая, мощная фигура казалась исполинской на фоне этого сломленного существа. — Populus! (Народ!) — обратился он к толпе. — Iste es hostis Orde! Hostis, que pensavit... il potest fugere. Il potest sperare. (Это — враг Ордена! Враг, который думал... что может сбежать. Что может надеяться.) Он сделал паузу, наслаждаясь нарастающим напряжением. — Sed Orde na obliviscitur. Et Orde na ignoscit. (Но Орден не забывает. И Орден не прощает.) Затем он повернулся к Хелене и Джисону. Взгляд встретился с её, скользнул по бледному, как полотно, лицу Джисона. — Et hodie... nos fini spera. (И сегодня... мы положим конец надежде.) Он резким движением сорвал мешок с головы пленника. Хелена застыла, сначала мозг отказывался верить в то, что она видит. Перед ней, на коленях, стоял её брат, Феликс. Но это был не тот красивый, полный жизни юноша с волосами цвета спелой пшеницы и глазами летнего неба, которого она помнила. Это была тень. Живой скелет, обтянутый серой, болезненной кожей. Волосы были тусклыми и спутанными, лицо измождённой маской с впалыми щеками и запавшими глазами, в которых не осталось ничего, кроме животного ужаса. Он с трудом фокусировал взгляд, тело непрестанно дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Увидев перед собой фигуру Минхо, юноша затрясся с новой силой. Губы, потрескавшиеся и покрытые язвами, зашевелились, и из горла вырвался не крик, а жалкий, хриплый, полный абсолютного отчаяния лепет. — N-non... p-please... Noli... Noli me... Noli me tangere... (Н-нет... п-пожалуйста... Не надо... Не трогай меня...) — он забился, словно пытаясь стать меньше, вжаться в землю. Его психика была уничтожена. У Хелены перехватило дыхание. Звук, вырвавшийся из её горла, был чем-то средним между стоном и хрипом. Руки задрожали, а ноги подкосились. Она смотрела на брата, не веря своим глазам. — Ф-Феликс... — это был всего лишь шёпот, полный такого ужаса и боли, что его услышали все, стоявшие рядом. Джисон резко повернулся к ней, его каменная маска на мгновение дрогнула, обнажив шок и ярость. Он попытался поддержать её, но собственные конечности внезапно стали ватными, пальцы затряслись. Он заставил себя поднять взгляд на Минхо. Король смотрел прямо на него, изучал каждую эмоцию, мелькавшую на лице дерзкого слуги. Видел, как рушатся его надежды, как гаснет огонь в глазах, как сковывает ужас и наслаждался этим зрелищем. — Vide, (Смотри,) — тихо, но отчётливо произнёс Минхо, обращаясь к Джисону, хотя его слова были слышны в гробовой тишине площади. — Spes... es flamma tenuis. Et ego... sum frigus quod il exstinguit. (Надежда... это слабый огонёк. А я... холод, который его гасит.) Затем он повернулся к капитану стражи. Голос снова приобрёл привычную, металлическую твёрдость, лишённую каких-либо эмоций. — Mori. Iam. (Умереть. Сейчас.) Приказ прозвучал просто, как приказ вынести мусор. Один из стражников, не меняясь в лице, обнажил свой короткий меч. Феликс, увидев движение, издал последний, пронзительный визг, полный такого ужаса, что у многих сжались сердца, но это длилось лишь мгновение. Меч плавно и эффективно вошёл в спину, прошёл навылет и вышел у самого сердца. Тело дёрнулось и безжизненно рухнуло на землю, обагряя грязный снег тёмно-алой кровью. Для Хелены этого оказалось слишком. Разум, и без того напряжённый до предела, не выдержал, глаза закатились и она беззвучно рухнула бы на землю, если бы Джисон не успел подхватить её, собственные руки всё ещё дрожали, но хватка была железной. На площади стояла абсолютная, оглушающая тишина. Даже северяне, привыкшие к жестокости, были шокированы. Минхо равнодушно посмотрел на тело. — Ablue hoc, (Уберите это,) — бросил он капитану, указывая на труп. — Et iace porcis.  (И выбросьте свиньям.) Произнёс это так же спокойно, затем, не оглядываясь на свою упавшую в обморок жену, на шокированную мать, на сестёр, на онемевшую толпу, он медленно, с чувством глубокого, леденящего удовлетворения, направился обратно к крепости. Праздник был окончен, иллюзии развеяны. Орден снова доказал свою неумолимую суть. «Ordem Aethelgardis na verei — ili mori». И сегодня они похоронили последнюю надежду Хелены, последнюю уверенность Джисона и призрачную веру Иларии в лучшее.