Орден Тернового Плаща

Недели, последовавшие за тем ужасным праздником, слились для Хелены в одно сплошное, серое полотно боли и отчуждения. Её тело, исполненное долгом, стало ей врагом. Она стала тенью самой себя, бледным призраком, бредущим по ледяным коридорам своей новой реальности. Её покои, некогда казавшиеся тюрьмой, теперь стали единственным убежищем, где она могла укрыться от оценивающих взглядов придворных и ледяного безразличия мужа. Интерес к супруге, и без того мимолётный и болезненный, угас окончательно. Он видел её измождённую фигуру, впалые щёки, но видел лишь признак слабости, а не страдания. Слабости, которую он презирал. Она была сосудом, и теперь, когда сосуд был наполнен, его можно было отставить в сторону до следующего использования. Именно это чувство вещи, выполнившей свою роль, и подтолкнуло Хелену к отчаянному шагу. Жажда свободы, подпитываемая воспоминаниями о солнце Аурелии, о запахе моря и звоне фонтанов, стала сильнее страха. Она не посмела вовлечь в свой план Джисона. Его преданность и без того висела на волоске. Каждый его шаг, как она чувствовала, бдительно отслеживался. Собственная служанка, Клара, была слишком напугана, чтобы быть надёжной сообщницей. И тогда Хелена решилась на одиночный, отчаянный бунт. Это произошло глубокой ночью, когда замок погрузился в сон, нарушаемый лишь завыванием ветра и мерными шагами патрулей. Дрожащими от холода и страха пальцами, при свете единственной сальной свечи, извлекла спрятанный маленький лист пергамента и пузырёк с чернилами. Перо изготовила из обломанного пера из камина, заточив его об угол каменного пола. Письмо матери было коротким, писанным торопливым, сбившимся почерком, с кляксами от слёз, падавших на пергамент. «Матушка, родная моя. Пишу тебе, но душа моя уже мертва. Твои молитвы и надежды обратились в прах. Гримвитер — это морг, а его правитель палач с лицом ангела. Я родила ему наследника. Двух мальчиков, его копию. Я  узнала, что моя старая жизнь, моя любовь, мой брат умер. Феликс… наш милый Феликс… он был здесь, всё это время он томился в подвалах этой крепости, замученный, сломленный. И он умер. Мой «муж» чудовище. Он не человек. Он воплощение льда и жестокости. Он отнял у меня ребёнка. Я для него инкубатор, который выполнил свою функцию. Матушка, ты слышишь? Это не союз. Это проклятие. Он использует тебя, использует Аурелию. Он выжмет из нашего королевства все соки, а потом выбросит нас, как выбросил меня. Он убьёт моего сына, или, что хуже, вырастит из него такого же монстра. Умоляю тебя, матушка! Не посылай ему больше ни гроша, ни солдатов. Не верь ни единому его слову. Готовься к войне или… или вызволи меня отсюда. Пришли людей, таких, которые не побоятся этой тьмы. Умоляю, спаси меня из этой ледяной могилы, пока я не последовала за Феликсом. Прости меня за всё. Прости, что я была так слаба. Твоя дочь, которая умирает заживо, Хелена.» Письмо было пропитано слезами, и безмолвным криком души.  Сложив бумагу, она залила его воском от свечи, используя в качестве печати ободок своего серебряного кольца. Теперь предстояло самое сложное, найти гонца. Утром, сделав вид, что гуляет по внутреннему двору под присмотром стражи, она заметила молодого солдата с не такими окаменелыми, как у остальных, глазами. В них читалась тоска. Шёпотом, сунув ему в руку единственную уцелевшую золотую серёжку, она умолила отправить письмо с первым же караваном на юг. Солдат, потрясённый её отчаянием и ослеплённый блеском золота, кивнул. Казалось, груз свалился с её плеч. На несколько дней в её сердце затеплилась крошечная, робкая надежда. Она снова начала есть, выходить из своих покоев, даже попыталась заговорить с Иларией о будущем детей, увидев в её глазах проблеск тёплой грусти, но надежда эта была хрупкой. Информация, как и всё в Гримвитере, имела свойство просачиваться сквозь камень. Шёпот солдата товарищу, подозрительный взгляд ключника, заметившего непривычную оживлённость королевы, всё это сложилось в пазл для ушей Архаина. Безмолвные стены донесли до него отголоски тайны. И когда гонец уже миновал первые перевалы, устремляясь к югу, в кабинете Ли Минхо на полированный базальтовый стол легла копия того самого письма, воссозданная магическим путём. Чернила, казалось, всё ещё хранили запас страха и отчаяния автора. Ярость Короля не была мгновенной и оглушительной. Она родилась глубоко внутри. Он прочёл послание, лицо оставалось непроницаемой маской, ни один мускул не дрогнул, но воздух в покоях сгустился, стал тяжёлым и колючим, как перед грозой. Он отложил пергамент, пальцы медленно сжались в кулаки. Он подошёл к окну в Башне и долго смотрел на деревню, на тёмные, припорошенные снегом крыши. В глазах бушевал шторм. Это было не просто предательство, был вызов его власти, его порядку, его воле. Она, вещь, принадлежащая ему целиком и полностью, осмелилась мыслить, осмелилась желать свободы. Осмелилась назвать его чудовищем. И в этом была горькая ирония, лишь чудовище могло позволить себе такую роскошь, как мятежная супруга. Решение созрело быстро, как кристалл льда, формирующийся в морозном воздухе. Оно было безупречным в своей жестокости. Дверь в покои Хелены не распахнулась, её вырвали с петель одним мощным ударом плеча двух стражников в чёрных латах. Дуб, окованный железом, с грохотом рухнул на каменный пол. Хелена, сидевшая у камина с вышивкой, подаренной Иларией, вскрикнула, вжавшись в мебель. Клара, бывшая рядом, испустила пронзительный визг и прижалась к стене. В проёме, залитый алым светом факелов своей стражи, стоял Минхо. Он был облачён в чёрные, облегающие кожаные доспехи, как будто готовился не к расправе над беззащитной женщиной, а к выходу на поле боя. В руке он сжимал смятый лист пергамента. — Surge. (Встань.) Хелена, онемев от ужаса, не двигалась. Она смотрела на него, её широко распахнутые глаза были полны чистого, немого страха. Она узнала в его руке своё письмо. — Ia dixi: SURGE! (Я сказал: ВСТАНЬ!) — на этот раз голос грянул, как удар грома, наполнив маленькую комнату леденящей душу мощью. Она вздрогнула и, повинуясь инстинкту, поднялась, роняя вышивку на пол. Её ноги подкашивались. Минхо прошёл внутрь комнаты, взгляд скользнул по её бледному, испуганному лицу, по её телу, скрытому под простым шерстяным платьем. — Tu es ingrata, Helena, (Ты неблагодарна, Хелена,) — произнёс он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус.  — Ia fere via domum. Ia fere via titulum 'Regina'. Et tu? Tu fere via... haec. (Я принёс тебя домой. (Я принёс тебе статус. Я принёс тебе титул Королевы. А ты? Ты приносишь мне... это.) — Он бросил смятый пергамент ей в ноги. — Я... я не... — начала она, но слова застряли у неё в горле. — Silentium! (Молчать!) — Tu non es 'uxor'. Tu non es 'regina'. Tu es PROPRIETAS! Meus proprietas! — Он ударил себя в грудь латной перчаткой. (Ты не «жена». Ты не «королева». Ты — СОБСТВЕННОСТЬ! Моя собственность!) — Et proprietas na habe voluntas! Proprietas na scribe litteras! Proprietas na pete libertas! (И собственность не имеет воли! Собственность не пишет писем! Собственность не просит свободы!) С каждым словом он приближался к ней. — Functio via es completa. Tu es nihil. (Твоя функция выполнена. Ты ничто.) Он был так близко, что она чувствовала его дыхание. В глазах она увидела не просто гнев, а нечто пугающее, холодное, бездушное удовлетворение от того, что он сейчас сделает. — Stragula! (Взять её!) — скомандовал он через плечо. Двое стражников шагнули вперёд. Хелена, увидев их цепкие руки, отпрянула. Инстинкт самосохранения, заглушивший на мгновение паралич страха, заставил её сопротивляться. — Нет! — крикнула она, отступая к камину. — Не трогайте меня! Я королева! — Na! — холодно парировал Минхо. — Iam non. (Уже нет.) Она попыталась вырваться, когда первый стражник схватил её за руку. Она брыкалась, царапалась, тонкие ногти бессильно скользнули по стали наплечника. Это была жалкая, отчаянная борьба мухи, попавшей в паутину. Они схватили её, крики, полные унижения и ужаса, эхом разносились по каменным стенам. Именно в этот момент в дверном проёме, на фоне факелов, возникла маленькая фигурка. Алисента, на бледном личике застыло недоумение и растущий ужас. Она смотрела на брата, своего защитника, и видела незнакомого ей тирана. — Rhon? — тихо позвала она, её голосок был едва слышен. Минхо обернулся. Его взгляд, полный ярости, на мгновение упал на сестру, но он не смягчился. — Abeo, Alysenta, (Уходи, Алисента,) — бросил он резко. — Iste na ir via teme. (Это не для твоих глаз.) Но девочка не ушла, сделала шаг вперёд, её большие тёмные глаза были прикованы к Хелене, которую грубо тащили к двери. — Pourquoi? (Почему?) — спросила она, переходя на их тайный язык, язык их доверительных бесед. — Pourquoi tu facis hoc? Illa es Regina. (Почему ты это делаешь? Она — Королева.) — Illa es nihil! (Она — ничто!) — голос прозвучал громче, чем нужно, и Алисента вздрогнула. — Comprende? Nihil! Femina es instrumentum! Functio suum es complete, et illa es expendibilis!  (Понимаешь? Ничто! Женщина — инструмент! Её функция завершена, и она расходный материал!) Он не толкнул её, не отшвырнул, просто обрушил на неё град этих ледяных, беспощадных слов, словно желая выжечь эту истину прямо в её душу. Алисента замерла. Её маленький мир, в котором брат был её солнцем, её нерушимой скалой, вдруг дал трещину. Эти слова: «ничто», «инструмент», «расходный материал», ударили в самое сердце её формирующегося сознания. Если Хелена, королева, была ничем, то что же тогда она сама? Маленькая девочка, чья единственная ценность, возможно, заключалась в будущем замужестве, в будущей «функции»? Она смотрела на него, и в её глазах, всегда таких ясных и преданных, плескалась целая буря чувств: шок, непонимание, боль и первый, горький росток разочарования. Она ничего не ответила. Губы дрожали, но ни один звук не вырвался наружу. Просто стояла и смотрела, впитывая яд его философии, обрабатывая, как губка впитывает грязную воду. Минхо, удовлетворённый произведённым эффектом, отвернулся от неё. — Ducite illa ad carcerem subterraneum. In cellam... Felicis. (Отведите её в подземную тюрьму. В камеру... Феликса.) — отдал он приказ стражникам, в голосе прозвучала зловещая нотка. Хелена, услышав это, издала новый, пронзительный крик. Теперь её страх приобрёл новое, невыносимое измерение. Её сопротивление прекратилось. Она обмякла в руках стражников, дух был сломлен окончательно. Девушку потащили по коридорам, и последнее, что она увидела, прежде чем её увлекли в темноту, это стоящую в освещённом дверном проёме маленькую фигурку Алисенты, смотрящую ей вслед с лицом, на котором детство в тот миг уступило место горькому знанию. Когда девушку унесли, Минхо обернулся к оставшимся стражникам. Его лицо снова стало холодной, бесстрастной маской. — Ite et invenite servum. Ducite illum ad me. Nunc. (Идите и найдите слугу. Приведите его ко мне. Сейчас.) — голос не допускал возражений. Приказ был передан, и вскоре весь Гримвитер содрогнулся от топота сапог и лязга оружия. Поиски велись с методичной, безжалостной эффективностью. Замок, обычно погружённый в гнетущее спокойствие, превратился в разворошённый муравейник. Рыцари прочёсывали коридоры, заглядывали в кладовые, спускались в подземелья. Шёпот и страх расползались по крепости быстрее, чем любая весть. Джисона нашли в библиотеке, где он, по своему обыкновению, изучал древние свитки. Он не сопротивлялся, когда к нему подошли двое стражников. Его лицо оставалось спокойным, лишь лёгкая тень озабоченности мелькнула в тёмных глазах, когда он увидел масштаб происходящего. Его проводили через залы и коридоры, где придворные и слуги прятали взгляды. Кабинет Ли был погружён в полумрак. Горел лишь камин, отбрасывая длинные, пляшущие тени на стены, увешанные оружием и картами, сам король стоял у окна. Когда Джисона ввели и оставили одного, он не обернулся. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Воздух в комнате был густым и напряжённым, словно заряженным молнией. Минуту, другую, царила полная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев. Минхо наслаждался этим моментом, растягивая его, давая страх и неизвестность сделать свою работу в душе слуги. Наконец, он повернулся. На лице играла та самая, лёгкая и страшная улыбка, которая предвещала не вспышку ярости, а нечто гораздо более пугающее, хладнокровную, расчётливую жестокость. — Salve, consiliator, (Приветствую, советчик,)— тихо произнёс Минхо, в бархатном голосе прозвучала ядовитая насмешка.  —  Ubi es tuus regina nunc? Ubi es tuus 'spes'? (Где твоя королева сейчас? Где твоя «надежда»?) Джисон стоял прямо, осанка была, как всегда, безупречной. Он встретил взгляд короля без страха, но и без прежней дерзости. В глазах читалась лишь настороженность и готовность к игре, которая, как он понимал, вступила в новую, смертельно опасную фазу. — Ia na comprende, Rhon. (Я не понимаю, Король.) — ответил он, сохраняя лицо каменной маской. — Nonne? (Неужели?) — Минхо сделал несколько медленных шагов по комнате, тень гигантски искажалась на стене. — Tu es eius vox. Eius... architectus defectionis. Tu crede, il lude in me, Джисон? Tu crede, il es plus clever quam me? (Ты её голос. Её... архитектор предательства. Ты думаешь, что играешь в меня, Джисон? Ты думаешь, что умнее меня?) Остановился прямо перед ним, так близко, что мог бы дотронуться. — Littera аd matrem eius. Quis misit? Quis organizavit? (Письмо её матери. Кто отправил? Кто организовал?) — голос оставался тихим, но каждое слово было отточенным кинжалом. Джисон понял.  Хелена действовала в одиночку и её наивная, отчаянная попытка свободы обернулась катастрофой для них обоих. Он видел в глазах Минхо не просто подозрение, а уверенность. Король искал предлог, чтобы раздавить его, и теперь этот предлог был у него в руках. Правда не имела значения. Имело значение лишь то, что Минхо хотел в неё верить. — Ia na misi litteram, Rhon, (Я не отправлял письмо, Король,) — сказал Джисон, глядя ему прямо в глаза. — Et na organizavi. Regina... acta sola. (И не организовывал. Королева... действовала одна.) Минхо коротко рассмеялся. — Valde credible, (Очень правдоподобно,) — он покачал головой, делая вид, что размышляет. — Femina, ista femina, habeat sufficientem voluntatem et ingenium ad tale perfidia? Na. Tu es mens post ista. Semper es. (У женщины, этой женщины, хватило бы воли и ума на такое предательство? Нет. Ты мозг этого. Всегда им был.) Он прошёлся вокруг Джисона, изучая его, как хищник изучает добычу, попавшую в капкан. — Tu es hic, in meus domus, et tu lude tuum ludum stultus. Tu puta, ia na vide? Ia na sentio? Tu puta, ia sum cecus? (Ты здесь, в моём доме, и играешь в свою глупую игру. Ты думаешь, я не вижу? Я не чувствую? Ты думаешь, я слеп?) Внезапно он остановился, улыбка исчезла. Лицо снова стало маской изо льда. — Sed ludus finitus est, Джисон. Tuus regina es in carcerem. Tuus 'spes' es mortua. Et nunc... venit tempus tuus poenas dare. (Но игра окончена, Джисон. Твоя королева в тюрьме. Твоя «надежда» мертва. И теперь... пришло время тебе заплатить.) Джисон понял, что на этот раз его слов и хитрости будет недостаточно. Он стоял перед неумолимой силой, которую сам же и вызвал к жизни своей дерзостью. — Custodes! — позвал Минхо, не повышая голоса. Дверь открылась, и вошли стражники. — Comprehende illum. In carcerem profundum. In tenebris... ubi na lux pervenerit umquam. (Взять его. В самую глубокую тюрьму. Во тьму... куда свет никогда не проникает.) Парня схватили, он не сопротивлялся. Игра действительно изменилась, но она не закончилась. Она просто перешла в новую, ещё более опасную стадию. А Минхо, оставшись один, снова подошёл к окну. На лице не было ни радости, ни торжества. Была лишь пустота, которую не могли заполнить ни чужая боль, ни чужие слёзы. Он похоронил надежды жены, разбил веру сестры и отправил в небытие своего дерзкого слугу. Но каменное сердце Гримвитера, собственное сердце, оставалось таким же холодным и пустым, как и прежде. Orde na verei. Ili mori. Но что оставалось, когда все вокруг уже были похоронены? Только ледяное одиночество на вершине, сделанной из костей тех, кто осмелился бросить вызов его воле.