Орден Тернового Плаща

Весть для Аурелии пришла в потрёпанном деревянном свитке, доставленном на крыльях последней, отчаянной почтовой птицы. Она, обессиленная долгим путём через моря и горы, рухнула на подоконник личных покоев королевы Анаис, словно камень. Слуги, нашедшие её, уже не смогли спасти, лишь сняли с тонкой лапки капсулу с посланием. Анаис, чьё сердце за годы молчания превратилось в ледяной комок отчаяния, с трудом узнала почерк дочери. Тот изящный и воздушный, что когда-то выводил стихи на полях книг в дворцовой библиотеке. Теперь буквы были неровными, торопливыми, выведенными дрожащей рукой. Они ползли по пергаменту, как пауки, сплетая паутину ужаса. Королева дочитала последнюю строку, и свиток выпал из её онемевших пальцев, бесшумно упав на ковёр из льна. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь трелью садовых птиц. Но для неё не существовало больше ни огня, ни звуков. Она просто сидела в своём кресле у окна, смотря пустыми глазами на сияющий город, который теперь казался ей лишь яркой, бездушной декорацией к её личной трагедии. Двое старших сыновей пали на войне. Сын, её младший, её светлый Феликс, был сломлен и превращён в игрушку для монстра, а после публично казнён. Дочь, её последняя надежда, писала прощальное письмо, ожидая смерти в ледяной гробнице. Все. Она потеряла всех. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули ручьём, беззвучные и горькие. Они текли по щекам, оставляя солёные дорожки на идеальном макияже, и капали на дорогой шёлк платья. Она не пыталась их смахнуть. Что значат слёзы, когда внутри выжженная пустыня? «Проиграла, — прошептали её губы, беззвучно. — Я всё проиграла». Но из самой глубины пепла материнского сердца, начало подниматься нечто новое, холодная ярость. Она сжала подлокотники кресла так. Он должен заплатить. Он должен страдать так, как не страдал ещё ни один человек на свете. Он должен потерять всё, что для него дорого. Должен увидеть, как рушится его мир, как умирает то, что он любит, и он должен быть бессилен это остановить. Должен дойти до края и шагнуть в бездну. Если в его ледяной груди бьётся хоть что-то, похожее на сердце, он должен разорвать его своими руками. Мысль о мести стала единственной точкой опоры в рушащемся мире. Женщина поднялась с кресла, движения были резкими, наполненными новой, страшной энергией. — Вайс! — голос, хриплый от слёз, прозвучал как щелчок бича. Теневой советник появился в дверях так мгновенно, будто ждал этого зова. — Ваше Величество? — Собери военный совет немедленно. Прикажи адмиралам подготовить Золотой Флот к отплытию. Пусть маршалы мобилизуют все легионы. Мы идём войной на север. Лицо Вайса осталось невозмутимым, но в глазах мелькнуло удивление. — Ваше Величество, это… внезапно. Нападение на Гримвитер потребует колоссальных ресурсов, долгой подготовки. Их земли неприступны… — Меня не интересуют трудности! — голос Анаис взорвался, впервые за многие годы. — Я хочу, чтобы его королевство было стёрто с лица земли! Чтобы от крепости осталась лишь пыль! Чтобы каждый, кто носит его проклятый терновый плащ, был уничтожен! Я хочу видеть его голову на пике! — И вы её получите, — раздался новый, тихий голос из глубины комнаты. Из-за портьеры появился маг дворца, старик по имени Элиан. Он был тщедушным, сгорбленным, с лицом, испещрённым морщинами, но глаза, цвета старого золота, светились неземным интеллектом. — Но смерть — это милосердие, Ваше Величество. Слишком быстрое и простое окончание для такого, как он. Анаис повернулась к нему, её грудь вздымалась от ярости. — Что ты предлагаешь? Пытку? Он, кажется, наслаждается чужими страданиями. — Нет, не физическую боль. — Элиан приблизился, потрёпанный посох мягко стучал по мраморному полу. — До нас доходили… слухи. Говорят, что Король, не знающий жалости, встретил свою слабость в слуге. В том самом оруженосце с юга, что прибыл с принцессой. Анаис нахмурилась, перебирая в памяти донесения. — Переводчик? — Тот самый. Слухи говорят, что взгляд короля задерживается на нём дольше, чем следует. Что его ледяное спокойствие даёт трещину, когда этот юноша рядом. Это нечто более тёмное, более одержимое. В любом случае, это его уязвимость. Мысль пронзила сознание Анаис. Она вспомнила Хелену: «Он моё единственное утешение, мой свет в этой тьме». И этот же человек был слабостью её мучителя. Ирония была столь горькой, что Анаис чуть не рассмеялась. — Ты предлагаешь убить слугу? — спросила она, и в её голосе зазвучала опасная усталость. — Чтобы причинить ему боль? — Убить? — Элиан покачал головой, и на тонких губах появилась улыбка, похожая на паучий шов. — Нет, Ваше Величество. Убийство — это финал. Я предлагаю длительную, изощрённую пытку для обоих. Чтобы Король собственными глазами наблюдал, как угасает то, что зацепилось за его ледяную душу. Как слуга медленно превращается в прах. Чтобы он день за днём видел каждый вздох боли, каждую каплю отчаяния и был бессилен это остановить. Глаза Анаис загорелись мрачным огнём. Это… это было достойно. Это было тем самым изощрённым возмездием, которое она искала. — Как? — Старая магия, Ваше Величество. Очень старая и очень тёмная. — Элиан поднял руку, и между пальцами заплясала крошечная, чёрная искра. — Проклятие Иссушения. Оно не убивает сразу. Оно запирает душу в теле, которое начинает медленно умирать, разлагаться изнутри. Жертва сохраняет сознание, чувствует каждое мгновение агонии, каждое изменение своей плоти. Она видит, как её покидает жизнь, как её форма искажается. Это превращение… а не просто смерть. И всё это на глазах у того, кто вынужден наблюдать. Анаис смотрела на чёрную искру, и её сердце замирало в странном, болезненном предвкушении. — Сделай это. Наложи это проклятие на слугу. Но чтобы король видел всё с самого начала и до самого конца. — Как пожелаете, но для такого ритуала на расстоянии мне потребуется приблизиться к цели. Я должен быть в Гримвитере. — Элиан склонил голову. — Тогда отправляйся. Возьми всё, что нужно. — Анаис повернулась к Вайсу. — Обеспечь ему проход любой ценой. — Это опасно, Ваше Величество, — предупредил Вайс. — Гримвитер — это не просто крепость, это сердце магии Ордена. Его стены видят обман. — Он пройдёт, — холодно парировала Анаис. — Потому что я этого хочу и, потому что месть лучший плащ для невидимости. Спустя полтора месяца изнурительного пути, Элиан, облачённый в потрёпанные одежды странствующего лекаря, стоял у подножия скалы, взирая на Гримвитер. Даже с расстояния крепость внушала первобытный ужас. Используя сложные гламуры и поддельные документы, свидетельствующие, что он гонец от нейтрального торгового дома с «важным предупреждением о заговоре на юге», маг сумел просочиться за первые ворота. Его отвели в каменную каморку для прислуги и велели ждать. Элиан не тратил время зря. Он мысленно намечал пути отступления, изучал магические токи, текущие сквозь камень. Они были могущественными, древними, но… нечувствительными к его специфической, тщательно скрытой тени. Магия Ордена была грубой, прямолинейной, как кузнечный молот. Его же искусство было тонким, как игла падальщика, вонзающаяся в незащищённую плоть. Вскоре его провели в Зал Чёрного Терна. Элиан, игравший роль напуганного, но исполнительного посланца, сгорбился, войдя под гигантские своды. И в центре этого бури, на троне-терновнике, сидел Минхо. Элиан почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к температуре в зале. Этот человек был воплощённой силой, холодной, сконцентрированной и абсолютно безжалостной. Его золотисто-зелёные глаза уставились на мага, и Элиан почувствовал, как его гламуры под этим взглядом истончаются, словно дым. Рядом с троном, в тени, стоял тот самый, седой советник, Архаин. Его присутствие было похоже на шелест сухих листьев на могиле. По левую руку леди Селина, её ледяная красота была столь же опасной, как и клинки стражников. А по правую… Джисон. Элиан едва удержался от улыбки. Юноша стоял с невозмутимым, почти насмешливым видом, но маг, чувствительный к магическим токам, уловил исходящую от него странную вибрацию, яркую, острую, как бы противостоящую давящей ауре трона. Именно эта искра, эта дерзкая жизненность, и должна была погаснуть. — Говори, — голос Ли Минхо прокатился по залу, низкий и не терпящий возражений. — Какое послание несёшь ты, что осмелился требовать личной аудиенции? Старик склонился в почтительном поклоне, бормоча заученные слова о «происках мятежных баронов» и «тайных союзах», грозящих угрозу даже далёкому северу. Он вплетал в речь намёки, полуправды, наблюдая за реакцией. Король слушал с отстранённым видом. Архаин же, казалось, не слушал слова, а читал саму ткань реальности вокруг него. И тогда Элиан почувствовал, что момент настал. Ритуал требовал близости и мгновения нестабильности, когда внимание всех будет отвлечено. Он сделал паузу, как бы подбирая слова, и левая рука, скрытая в складках плаща, сжала чёрный кристалл, фокус для проклятия. — …и потому, Ваше Величество, — закончил он, — я советую усилить бдительность на южных рубежах. Ибо змея, хоть и мала, но яд свой… Он не договорил, вместо этого он мысленно произнёс ключевую фразу на древнем наречии, языке тёмной магии. Энергия хлынула из него, невидимым, ядовитым потоком устремившись к Джисону. И в тот же миг Архаин, чьи бледные глаза внезапно вспыхнули, резко поднял голову. — Rhon! Cave! (Король! Осторожно!) — проскрипел он. Но было уже поздно, Джисон, стоявший неподвижно, вдруг вздрогнул всем телом. Сначала это было похоже на лёгкий озноб. Затем его рука непроизвольно дёрнулась, и серебряный кубок, который он держал, с грохотом покатился по каменному полу. Звон металла прозвучал оглушительно в наступившей тишине. Оруженосец попытался выпрямиться, сделать шаг, но его ноги подкосились. Он не упал, а скорее осел, словно колени внезапно превратились в воду. Лицо, всегда хранившее маску спокойной насмешки, исказила гримаса боли и глубочайшего изумления. Он поднял руку, разглядывая свои пальцы, будто видя их впервые. — Я… — он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. — Не… понимаю… Минхо, который до этого момента наблюдал за происходящим с холодным любопытством, резко поднялся с трона. — Что происходит? — голос был тише обычного, но от этого лишь опаснее. Джисон покачал головой, дыхание стало прерывистым, свистящим. Он сжался, обхватив себя за живот, будто пытаясь удержать что-то внутри. — Боль… — прошептал он, голос сорвался. — Как будто… стекло… внутри… И тогда его тело содрогнулось в первом, настоящем приступе. Он согнулся пополам, плечи затряслись в немом крике. Из губ выплеснулась алая, густая пена, а затем тёмные, почти чёрные сгустки крови. Они запачкали каменный пол у его ног, ярким, ужасающим пятном на сером камне. Джисон, теряя опору, начал падать. Но прежде чем он рухнул на пол, Минхо подхватил его, не дав упасть, сильные руки обхватили судорожно дёргающееся тело. — Джисон! — имя, вырвавшееся у короля, прозвучало не как приказ, а как… вызов. В нём слышалось яростное отрицание происходящего. Тот запрокинул голову, взгляд, полный боли и непонимания, встретился с взглядом Минхо. Он видел в этих золотисто-зелёных глазах не гнев, а нечто более шокирующее, растерянность. Собрав последние силы, он прошептал, обрываясь на каждом слове: — Не… твоих… рук… знаю… И затем сознание оставило его. Тело обмякло на руках у короля. В зале повисла шоковая тишина. Все смотрели на эту сцену: Король на коленях, держащий на руках своего умирающего слугу. Ли поднял голову. Взгляд, горящий холодным адским огнём, упал на Элиана. — Capite eum! (Взять его!) — голос громыхнул под сводами, заставляя содрогнуться даже самых стойких рыцарей. — Nihil tangite! Medicos нuc! Statim! Archain! (Ничего не трогать! Лекарей сюда! Немедленно! Архаин!) Стражи опомнились и грубо схватили мага. Элиан не сопротивлялся. На его лице застыла маска напускного страха, но в глазах читалось удовлетворение. Первый акт симфонии начался. Покои короля превратились в лазарет. Джисона перенесли на массивное ложе, и лекари, немедленно прибывшие по вызову, засуетились вокруг него. Они промывали ему желудок, пускали кровь, прикладывали травы и амулеты, всё было тщетно. Приступы повторялись снова и снова, каждый раз становясь всё сильнее. Тело юноши выгибалось в неестественных позах, из горла вырывались хриплые звуки. Он был в сознании лишь урывками, и каждый раз взгляд, полый от страдания, искал в комнате короля. Минхо стоял у камина, наблюдая за этим. Он не произносил ни слова. Он отдавал приказы тихо, отчётливо, но глаза не отрывались от парня. Архаин, склонившись над телом, водил руками в нескольких дюймах от кожи, бледные глаза были закрыты. Он читал магический след, ощупью пробираясь сквозь слои чужеродной энергии. Наконец, когда очередной приступ отступил, оставив Джисона бледным и истощённым на простынях, Архаин выпрямился. Он повернулся к королю. — Rhon, — начал он, скрипучий голос звучал непривычно мягко. — Hoc non est venenum, neque terrenum, neque magicum. Hoc est... aliquid aliud. (Это не яд, ни земной, ни магический. Это… нечто иное.) — Loquere. (Говори.) — сквозь зубы произнёс он. — Hoc est аntiqua maledictio. Ex illis, quae in Saeculo Discordiae adhibebantur, ante Ordinationem. Maledictio Exsiccationis. Non scindit carnem ab extra. Mutat eam ab intra. — Claudit animam in carcere corporis morientis. (Это древнее проклятие. Из тех, что использовались в Век Раздора, до основания Ордена. Проклятие Иссушения. Оно не разрывает плоть извне. Оно… меняет её изнутри. Запирает душу в темнице умирающего тела.) Король медленно подошёл к кровати. Он смотрел на бледное, покрытое испариной лицо, на тёмные круги под глазами. — Ille "nuntius" мagus.. Aura eius... sapit austrum. (Тот «гонец», маг. Его аура… пахнет югом. ) — Архаин посмотрел на короля. — Hoc est nuntius, Rhon, а regina Anais. (Это послание, Король, от королевы Анаис.) Имя прозвучало в тишине комнаты, как приговор. Минхо понял всё, кивнул и челюсти сжались. — Remove illud. (Сними его.) — Non possum, (Не могу,) — старый маг опустил голову. — Maledictio non solum imposita est. Est... contexta cum vi vitali eius. Conatus evellendi eam interficiet portatorem statim. Et... (Проклятие не просто наложено. Оно… переплетено с жизненной силой. Попытка вырвать его убьёт носителя мгновенно. И…) — он сделал паузу, — connexum est etiam vobiscum. Sentio illud ad me quoque tendere, novam victimam quaerere. Machina se sustentans est. (оно связано и с вами. Я чувствую, как оно тянется и ко мне, пытаясь найти новую жертву. Это самоподдерживающийся механизм.) Минхо впервые за долгие годы почувствовал что-то похожее на страх. Холодную, липкую пустоту в груди. Он был могуществен. Он был королём. Он мог уничтожить армии, стереть с лица земли города, внушить ужас целым народам, но он был бессилен перед этой магией, убивающей одного человека. — Quid ei opus est? (Что ему нужно?) — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее отчаяние. — Quid mihi faciendum est, ut hoc desinat? (Что мне нужно сделать, чтобы это остановить?) Архаин покачал головой, и в усталых глазах читалась беспомощность. — Nihil, Rhon. Nihil eorum, quae in tua potestate sunt. Maledictio suo cursu ibit. Devorabit carnem eius, lente, inevitabiliter. Sentiet ossa sua fragilia fieri, cutem humorem amittere, viscera sua in pulverem verti. Mens eius clara manebit. Conscius erit singuli momenti sui exitii. Et in fine... corpus non sustinebit. Non morietur. Deformabitur. Secundum fabulas, haec magia primus gradus erat ad creandos Varnulos — entia, quorum animae in cutibus distortis inclusae sunt. (Ничего, Король. Ничего из того, что в твоей власти. Проклятие будет идти своим чередом. Оно будет медленно пожирать плоть. Он будет чувствовать, как его кости становятся хрупкими, как кожа теряет влагу, как внутренности превращаются в прах. Разум, конечно, останется ясным, но он будет осознавать каждый момент своего разрушения. И в конце… тело не выдержит. Оно не умрёт, но… деформируется. Согласно легендам, эта магия была первым шагом к созданию Варнулов — существ, чьи души заточены в искажённые оболочки.) Минхо отвернулся и подошёл к окну. Он смотрел на свои владения. Вся его сила и мощь оказались бесполезны. Сжал кулаки. Гнев, знакомый и яростный, поднялся в нём, но на сей раз он был бессилен. Не на кого было обрушить свою ярость. Маг был всего лишь орудием. Настоящий враг был далеко, и её оружием была не сталь, а надежда увидеть его страдания. Правитель обернулся и посмотрел на Джисона. Тот пришёл в себя и смотрел на него. В глазах не было страха, лишь та самая, знакомая насмешка, но на сей раз направленная на самого себя. — Ludo in me, Rhon, (Играют в меня, Король,) — прошептал Джисон, губы искривились в подобие улыбки. — Sed iste ludo… na fere voluptas. (Но эта игра… не приносит удовольствия.) Минхо не ответил, просто стоял и смотрел, чувствуя, как ледяные стены его мира, которые он выстраивал всю жизнь, дают первую, необратимую трещину. И сквозь неё сочился ужас не перед смертью, а перед бессилием.