Орден Тернового Плаща

То, что началось как тихий, почти незаметный недуг, вскоре переросло в нечто чудовищное и необратимое. Сначала были лишь приступы изнурительного кашля, которые он тщетно пытался подавить, уединяясь в своей каморке. Но вскоре кашель стал влажным, хриплым, и в платок, который он прижимал к губам, стали выходить густые сгустки, тёмно-багровые комки запёкшейся крови, словно внутренности медленно разрывались на части. «Sanguis... iterum» (Кровь... снова) — шептал он, глядя на алые пятна на белой ткани. Тело, некогда гибкое и полное скрытой силы, начало стремительно терять влагу. Кожа, ещё недавно сияющая здоровьем цвета мёда, стала сухой, пергаментной, плотно обтянув выступающие скулы и рёбра. Он словно высыхал изнутри, превращаясь в живую мумию, чьи движения стали скрипучими и механическими. Силы покидали, теперь он передвигался медленно, опираясь на стены, дыхание стало прерывистым и свистящим. Минхо, узнав об этом от бледного и перепуганного слуги, приказал изолировать его. Джисона, уже почти не способного ходить, перенесли в громадный, заброшенный подвал глубоко в недрах Гримвитера. Это место, известное как «Чрево Камня», было огромным естественным гротом, куда редко ступала нога человека. Воздух здесь был ледяным и неподвижным, пахнущим сыростью и древней пылью. Своды терялись в темноте, а единственным источником света были тусклые, мистические грибы, росшие на стенах, испускавшие фосфоресцирующее сияние. Именно сюда, Минхо приказал перенести умирающего слугу. И именно здесь началось истинное преображение. Сначала Король наблюдал издалека, стоя на каменном уступе высоко над полом грота. Он видел, как тело лежавшее на груде старых мешков, начало неестественно вытягиваться. Раздался оглушительный, сухой хруст, звук ломающихся и тут же заново срастающихся костей. Позвоночник выгнулся дугой, удлиняясь, рёбра раздвигались, формируя мощную грудную клетку. Кожа, похожая на пергамент, начала лопаться, но вместо крови сочилась странная, серебристая жидкость, которая на воздухе мгновенно затвердевала, образуя основу для чего-то нового. Процесс ускорился. Из разорванной старой оболочки стало прорастать нечто ослепительное. Чешуя. Сначала мелкая, как снежная крупа, она быстро увеличивалась в размерах, покрывая тело сплошным, сияющим панцирем. Она была ослепительно-белой, как только что выпавший снег под ярким солнцем, как вершины самых высоких гор, озарённые рассветом. И по всей этой белизне были рассыпаны тончайшие, изящные вкрапления чистого золота, которые мерцали в свете фосфоресцирующих грибов, словно россыпь звёзд на полярном небе. Это была чешуя виверны, существа мифического, порождения льда и магии. Крылья, похожие на перепонки гигантской летучей мыши, но пронизанные тем же сияющим скелетом, расправились из спины с шелестом, напоминающим свист метели. Хвост, длинный и гибкий, увенчанный алмазным наконечником, ударил по каменному полу, оставив глубокую борозду. Морда вытянулась, череп изменил форму, превратившись в изящную, смертоносную голову дракона. Глаза, когда-то тёмные и насмешливые, теперь стали огромными, жидкими и цвета расплавленного золота. В них не было ни мысли, ни осознания, лишь древняя, бездонная пустота инстинкта. Преображение было полным. Там, где лежал умирающий юноша, теперь возлежал величественный и ужасающий зверь. Бело-золотая чешуя сливалась с инеем на стенах грота, делая его почти невидимым в полумраке, призрачным воплощением самой зимы. Король, наблюдавший за всем этим со своего уступа, не произнёс ни слова. Он не знал, что делать. Этот зверь не был врагом. Он не рычал, не пытался атаковать, просто лежал, золотые глаза были неподвижно устремлены на фигуру правителя. И в этом взгляде, лишённом разума, Минхо уловил нечто, от чего собственная, холодная душа содрогнулась, тень привязанности, немое, инстинктивное желание приблизиться. И тогда зверь издал звук. Это не был рёв ярости или победы. Это был пронзительный, леденящий душу крик, который невозможно было описать словами. Он был похож на скрежет льда о лёд, смешанный с воем арктического ветра и чем-то бесконечно печальным, почти плачущим. Крик пронёсся по всем каменным коридорам Гримвитера, от самых глубоких подземелий до вершин башен. Он входил в самые стены, заставляя вибрировать древний базальт. В деревне Последнего Вздоха люди в ужасе запирали ставни и падали на колени. В самой крепости воины хватались за оружия, а придворные замирали в суеверном страхе. Но лишь Минхо, стоявший так близко к источнику звука, мог почувствовать его истинную суть. Это была боль души, запертой внутри этого великолепного, могучего чудовища. Душа парня, его острый ум, дерзкая насмешливость, воля, всё это было заключено в тюрьму из плоти, чешуи и инстинктов. Зверь не имел воли, не имел речи, не имел свободы. Он мог только чувствовать невыразимую тоску и боль заточения, и этот безмолвный вопль был единственным, что мог издать его новый голос. Смотреть на это для Минхо стало невыносимой пыткой. Он, чьё существование было построено на контроле и власти, видел перед собой существо, над которым он не имел никакой власти. Он не мог его сломать, потому что оно уже было сломлено. Не мог запугать, потому что разум был недосягаем. Не мог убить... и в этом таилась самая странная мука. Мысль об уничтожении этого прекрасного, страдающего создания вызывала в нём что-то, отдалённо напоминающее физическое отвращение.

***

Весть о чуде, пусть и ужасном, мгновенно облетела Гримвитер. Впервые за долгие столетия в стенах крепости, произошло нечто, что не поддавалось простому объяснению. Магия Ордена была суровой, безжалостной, вплетённой в камни и сталь. Это же было дикое, первозданное чудо, отрицающее все законы, превращение человека в мифического зверя. И все, от знатных лордов до последнего крестьянина, не могли не поражаться не только самому факту, но и реакции их короля. Они ждали гнева. Ожидали, уничтожения этой аномалии, но король был отстранён. Он проводил часы в «Чреве Камня», бесстрастно наблюдая за виверной, которая, казалось, тоже ждала... чего-то. Его бездействие было более шокирующим, чем сам монстр в подвале. И, как и следовало ожидать, его семья не осталась в стороне. Каждая из них отреагировала в соответствии со своей натурой. Селина ворвалась в покои без стука, её лицо было искажено презрением. — Quid hoc est, frater? (Что это, брат?) — голос звенел, как падающий лёд. — Otia et neglegentia tua monstrum pepererunt! (Твоё бездействие и небрежность породили чудовище!) Минхо, сидевший у камина с нетронутым кубком вина, даже не повернул головы. — Na monstrum, Selina. Mutatio. (Не чудовище, Селина. Превращение.) — Mutatio? (Превращение?) — она хмыкнула, подойдя ближе. — Es stultus? Ille servus, qui te ludificatus est, nunc bestia est in cellaribus nostris! Et tu sedes et spectas? Orde Aethelgardis na verei — ili mori! Ista bestia mori debet! (Ты глуп? Тот слуга, который насмехался над тобой, теперь зверь в наших подвалах! И ты сидишь и смотришь? Орден Тернового Плаща не кланяется — они хоронят! Этот зверь должен умереть!) — Iste na servus iam, (Он больше не слуга,)  — тихо ответил Минхо. — Et ia decido quid mori debet. (И я решаю, что должно умереть.) Его спокойствие взбесило ещё больше. Она видела не короля, а человека, охваченного странной апатией, и для неё это было слабостью, непростительной ошибкой. Илария пришла тихо, как тень. Её лицо было испещрено новыми морщинами, а в глазах стояли слёзы. — Minhо... O, mi fili... — начала она, но он резко обернулся, и взгляд заставил её замолчать. — Na 'Minhо', mater. Rhon. — Rhon, ergo, (Король, значит,) — покорно поправилась она. — Hoc... omnia mea culpa est. Si ego... si ego te melius educavissem, si plus clementiae in corde tuo esset... (Это... всё моя вина. Если бы я... если бы я воспитала тебя лучше, если бы в твоём сердце было больше милосердия...) — Clementia? (Милосердие?) — он рассмеялся, коротко и сухо. — Еx crueldade tua natum est! (Оно рождено твоей жестокостью!) — воскликнула она, теряя самообладание. — Ex illa nocte, ex illo servо! Dolor et ira mutaverunt eum! (Из-за той ночи, из-за того слуги! Боль и гнев изменили его!) Минхо встал, и его тень накрыла её. — Abe, mater. Verba tua na valent. (Уходи, матушка. Твои слова ничего не стоят.) Она ушла, бессильная и разбитая, оставив наедине с его демонами. Близняшки теперь избегали брата. Их весёлые, озорные глаза, всегда такие живые, становились пугливыми и недоумевающими, когда он проходил мимо. Они не понимали сути происходящего, но чувствовали ледяную напряжённость, исходившую от него, и инстинктивно отстранялись. Хелена... о Хелене не было ни слуху ни духу. Поговаривали, что её нашли в подземелье, замёрзшей и бездыханной, будто холод Гримвитера наконец проник в самое сердце солнечной принцессы и остановил его. Её тихая смерть стала ещё одним немым укором, ещё одним призраком в и без того населённом призраками замке. И только одна душа во всём Гримвитере осмеливалась подойти к нему без страха и упрёка. Алисента. Она застала его в его кабинете. Он не работал со свитками, не изучал карты. Сидел, уставившись в пустоту, глаза были расфокусированы, а пальцы беспокойно барабанили по столу. Он выглядел изнурённым, растерянным мужчиной. — Rhon? — тихий, чистый голосок заставил вздрогнуть. Он медленно повернул к ней голову. — Quid vis, Alysenta? (Что тебе нужно, Алисента?) Она подошла ближе. — Tu es... tristis, — констатировала она. (Ты... грустный.) — Na tristis, (Не грустный,) — отмахнулся он. — Iratus. Confusus. (Разгневанный. Сбитый с толку.) — Propter illum qui fuit servus? Propter bestiam? (Из-за того, кто был слугой? Из-за зверя?) — спросила она. Минхо не ответил. Он снова уставился в окно, на свинцовое небо. — Illa bestia... dolet, (Тот зверь... страдает,)— тихо сказала Алисента. — Ego sentio. Cor eius plorat, etsi vox eius non est humana. (я чувствую. Его сердце плачет, даже если его голос не человеческий.) — Quid facere possum?(Что я могу сделать?) — вырвалось у него, и он сам удивился этому вопросу, заданному вслух. — Bestia na est hostis, na est servus. Quid est? (Зверь не враг, не слуга. Что он?) Алисента подошла совсем близко и положила свою маленькую руку на сжатую в кулак ладонь. — Memento... illius petrae? In vertice?(Помнишь... тот камень? На вершине?) — прошептала она. — Illius Varnul? Tu dixisti mihi... si princeps tristis veniret et oraret... bestia expergisceretur. (Того Варнула? Ты сказал мне... если придёт печальный принц и будет молиться... зверь проснётся.) Минхо устало покачал головой, и горькая усмешка тронула губы. Детская наивность, вера в сказки... — Iste es fabula, mira mea. Stultus fabula pro stultus populus. (Это сказка, дитя моё. Глупая сказка для глупого народа.) — Sed tu es princeps, (Но ты принц.) — настаивала она, её глаза широко распахнуты. — Et tu es tristis. Et bestia est hic. Nonne temptare potes? (И ты печальный. И зверь здесь. Разве ты не можешь попробовать?) Её логика была неоспоримой в своей простоте. Он принц, пусть и король. Он был печален, опустошён и растерян. И зверь был здесь, не в мифическом Ишурате, а в собственном подвале. — Quid orarem? (О чём мне молиться?) — пробормотал он, больше самому себе. — Quid petarem? Bestia iam experrecta est. (Что просить? Зверь уже проснулся.) — Non ut expergiscatur, (Не чтобы проснулся,) — поправила его Алисента с мудростью, не по годам. — Sed ut... liberetur. Ut dolor eius finiatur. (А чтобы... освободился. Чтобы его боль прекратилась.) Она посмотрела на него с безграничной верой, которая заставляла ледяное сердце сжиматься. Затем встала на цыпочки, поцеловала в щёку и вышла из кабинета, оставив его наедине с подавленной, безумной мыслью, которую посеяла. Прошло ещё несколько дней. Напряжение в Гримвитере достигло пика. Виверна по-прежнему находилась в гроте, не проявляя агрессии, но её немое, страдающее присутствие ощущалось во всей крепости. Ли Минхо становился всё более мрачным и замкнутым. Слова Алисенты не давали ему покоя. В конце концов, он спустился в «Чрево Камня» один, без оружия и стражи и остановился перед гигантским существом. Чешуя мерцала в тусклом свете, золотые глаза следили за каждым его движением. Он подошёл ближе, чем когда-либо и почувствовал исходящее от неё холодное дыхание, услышал тихий, шелестящий звук чешуи о камень. — Джисон... — произнёс он тихо, впервые за долгое время используя имя. В ответ зверь лишь слегка наклонил голову, и во взгляде мелькнуло что-то... знакомое. Искра осознания? Отголосок того, кто был внутри? Боль, которую он видел в этих глазах, была невыносимой. Смотреть на это было хуже, чем на любые пытки, которые он когда-либо проводил. И тогда, поддавшись порыву, рождённому отчаянием, растерянностью и детской верой сестры, Ли Минхо, Король Могущественной Крови, тот, кто не кланялся и не прощал, опустился на колени на холодный камень пола перед мифическим зверем. Он не молился богам, потому что давно перестал в них верить. Не просил прощения — это было не в его природе. Молитва, если это можно было так назвать, была обращена к самой тени того, кто был внутри. — Audi me... si quis in te remansit, (Услышь меня... если в тебе что-то осталось,) — начал он, голос дрогнул. — Non scio cur hoc accidit. Non scio an mea culpa sit. Sed video... video dolorem tuum. (Я не знаю, почему это случилось. Не знаю, моя ли в этом вина. Но я вижу... я вижу твою боль.) Он замолчал, подбирая слова, такие чуждые для него. — Tu... liber esse debes. Non in hac cavea. Non in hoc corpore. Si... si est via... si est modus...(Ты... должен быть свободен. Не в этой клетке. Не в этом теле. Если... если есть путь... если есть способ...) — он сжал кулаки, чувствуя всю абсурдность происходящего. — Dimitte dolorem. Inveni... pacem. Aut... si non potes... si mori debes... tum morere, sed non sic. Non in hac clade. (Оставь боль. Обрети... покой. Или... если не можешь... если должен умереть... тогда умри, но не так. Не в этих муках.) Он просил лишь одного — прекращения страданий. Впервые в жизни слова не несли воли к контролю. Они несли в себе признание собственного бессилия и странную, искреннюю жалость. Он ждал, затаив дыхание. Грот был погружён в полную тишину, нарушаемую лишь мерцанием грибов и собственным сердцебиением. После чего виверна медленно, плавно склонила свою огромную голову. Морда оказалась в дюйме от его лица. Золотой глаз смотрел прямо в душу, видя всю его растерянность и пустоту. Из глаза зверя скатилась огромная, кристально-чистая слеза. Она была не из воды, а из замёрзшего воздуха и магии. И упала на камень у колен Минхо разбившись с тихим, звонким звуком, рассыпавшись на мириады сверкающих осколков. Затем зверь издал тот же пронзительный крик, что и в день своего рождения, но на этот раз в нём не было боли, в нём была печаль. На полу, там, где упала слеза виверны, лежал один-единственный предмет. Маленький, изящный кинжал с рукоятью из чёрного дерева. Медленно поднявшись с колен подошёл и поднял оружие. Лезвие было холодным, как лёд, но в нём больше не чувствовалось угрозы.