Почему я люблю и ненавижу свои семнадцать [СТЕРВЕЦЫ]

      Говорит Руденко       От моего дома до школы — триста метров. Я считал шаги — ходил дворами, срезал через угловатую арку, переходил по самому крайнему на перекрестке светофору. Каждый раз выходило ровно триста двадцать четыре шага.       Но мой путь был длиннее. Я делал крюк, доходил до перехода через железную дорогу, ждал свою подругу Алису, наматывая каждый раз попеременно круги то по часовой, то против часовой стрелки. Когда она выходила, мы шли к дому Лексея, второго моего друга, и начинали уже вдвоём выхаживать круги по узкому, усаженному либо клумбами с душистыми цветами, либо сугробами двору.       Не черную, но ощутимую зависть я испытывал по отношению к Лексею — то, как спокойно и планомерно он позволял себе опаздывать. Алиса говорила, что когда-то он подписал соглашение, обязываясь опаздывать минимум на четыре минуты. Говорила в шутку, но с каждым разом я верил в это все больше и больше.       Лексей выходил, натягивая на ходу шапку, попутно лениво поправлял лямки рюкзака и после этого малого утреннего ритуала, — всегда шапка и лямки рюкзака, — шёл в нашу сторону, а мы с Алисой уже мало походили на людей, мы были двумя фигурками, обнесенными с ног до головы снегом.       — Видали объявление? — спрашивал он и показывал рукой в сторону своего подъезда.       Никакого объявления мы видеть, конечно, не могли — было темно, и глаза после раннего пробуждения всё ещё слипались, как у только что родившихся котят.       — Нет, — мрачно выговаривал я.       Так у меня получалось. Мне не хотелось, чтобы меня считали снобом или грубияном. Когда я повышал голос или старался сделать его грубее, интонация получалась такая, будто мне хотелось на месте пристрелить человека, с которым я разговаривал. Стоило мне говорить выше и добрее, — в моём понимании, — голос становился излишне тонким и неуверенным.       Проблема, скорее всего, была в особом строении горла. Моё горло, как и тело, было вытянуто, и я предполагал, что это влияло на сокращение мышц и тембр голоса. В восьмом классе на биологии, когда мы проходили строение человека, я пытался найти разгадку своей проблемы. Разгадка скрывалась за строгим черным шрифтом и не желала являть себя.       Однажды я спросил Лексея, не звучит ли мой голос слишком грозно, на что он ответил, что от любой моей фразы его бросает в дрожь. Алиса в другое ухо прошептала мне: "это сарказм".       Моей второй бедой было то, что я совсем не отличал сарказм от правды, а другие бессовестно этим пользовались.       Мне даже приходилось завидовать проницательности других. Алисе, например, я завидовал, потому что она умела безошибочно определять настроение человека, знала, когда люди врут, а когда говорят правду.       После короткого диалога мы выходили из дворов на улицу, освещённую светом редких фонарей. Чаще всего фонари горели, в холодное время года к тому же небо по утрам становилось иссиня-черным. Передышка была в сентябре и мае. Зима длилась не три месяца, она длилась полгода. Особенно темнело в декабре. Небо было таким чёрным, что в нём можно было утонуть. Алиса как-то раз сказала, что ей жутко смотреть на него — ей казалось, будто в любой момент оно утянет тебя ввысь.       Метель по утрам была часто. Лексей заматывал шарфом нос, Алиса закрывала лицо перчатками и шла практически вслепую. Однажды я сказал:       — Знаете, а я ведь и не вижу, куда иду. Просто иду за вами.       И Алиса мне сказала:       — Я тоже.       И Лексей рассмеялся:       — И я.       Но я не помнил не единого случая, когда бы мы потерялись в снежной занавеси.       А может, в этот момент я начал жить не свою жизнь? Когда потерялся, нашёлся, но нашёл не своих Лексея и Алису, а чужих. Может, и не моя это была жизнь?       Началось всё не зимой, а раньше, в начале осени, на четвёртую неделю обучения. Я стал десятиклассником, и мы с моими друзьями, как и хотели, попали в один профильный класс. Теперь на неделе у нас было пять физик и всего одна биология, шесть уроков математики и одна химия. Биология и химия были моими любимыми предметами, и хоть направление у них было общим, становиться врачом или фармацевтом меня не прельщало.       Лексеевскую информатику увеличили, теперь было целых два часа в неделю и курсы по четвергам для желающих, куда Лексей с радостью бегал, и из-за чего по четвергам мы с Алисой в подобии траура шли к железной дороге без него.       На третьей неделе сентября я наконец привык к новым правилам, к новым одноклассникам. Я не мог найти с ними общий язык и потому почти не общался. Не то чтобы я был однолюбом в отношении друзей, просто не видел смысла заводить знакомство с кем-то ещё, раз у меня уже были Алиса с Лексеем.       Иногда меня разрывало от того, насколько я был непохож на них. Лексей был дружелюбным, открытым, легко шёл на контакт. Он разговорил даже молчуна-Данилу, одного из новичков, который тушевался и боялся, кажется, абсолютно всего, и выводил его на открытый смех.       Алиса, как я знал, тоже не общалась больше ни с кем, кроме нас. Она была спокойным и понимающим человеком, наверное, никто больше не понимал меня так, как она, но всё это омрачала одна деталь — из-за Алисы приходилось враждовать с Федункевичем, также решившем продолжить обучение в физ-мат классе.       Конечно, Алиса не была единственным камнем преткновения, и ее решение не было решающим. Федункевич сам по себе был человеком с тяжелым характером. Он не мог простить мне два сантиметра разницы в росте. И хоть все равно оставался самым высоким парнем в школе, соревнование со мной выбивало его из колеи.       Он цеплялся ко мне, называл Шваброй и переростком. Иногда опускал градус шуток непозволительно низко и спрашивал, не компенсирую ли я ничего другого и не просто ли так вымахал под потолок?       Кроме нас недоброжелателей у Федука было предостаточно, и не только в старшей школе.       Я старался не превращать любое непонимание в ссору, а у Алисы с детства были с этим проблемы. С этим и с Федункевичем. Я сам уже не помнил, с чего всё началось.       Один раз я спросил Лексея:       — Ты общаешься с Федуком?       — Ну да, — просто ответил он. — А что?       — Алиса ведь не жалует его, — попытался донести я мысль.       Лексей посмотрел на меня с иронией во взгляде.       — Да? Я не знал, честно говоря.       Я так и не понял, был это сарказм или нет, но Лексей с Федуком могли изредка перекинуться парой фраз. Федук, конечно, скалился, огрызался, но не делал ничего такого, что можно было принять за вспышку злости.       Например, когда на уроке физкультуры нам приходилось играть в баскетбол и когда одним из капитанов, набирающим команду, был Федук, он показательно не выбирал меня, не выбирал Алису, но спокойно выбирал Лексея, и во время игры активно пасовал ему.       Если капитаном был не Федук и если мы оказывались в одной команде, — такое было часто, несведущие люди думали, что раз в их команде два высоких человека, то победа является делом времени, — то в его понимании меня вообще не существовало.       Не знаю, просто ли так Лексей строил из себя дурака, правда ли тесно общался с Федуком или он, как и я, из солидарности к подруге сохранял враждебное настроение. Я не знал и понять не мог.       Во вторник физкультура стояла четвертым уроком, после нее мы шли обедать. Столовую я не любил. В тот момент она была единственным тёмным пятном в моих школьных воспоминаниях. Еда была пряной, будто пролежавшей в кипящем бульоне трое суток. В огромном бывшем актовом зале эхо разрасталось, словно снежный ком. Шум бил по нервам, и я бы лучше отсиживался длинную двадцатиминутную перемену в классе, чем терпел оглушающий грохот и запах переваренного мяса. Но кушать хотелось больше.       Из нашего класса в столовую ходило немного. Пять человек, среди них Алиса. Лёша тоже ходил, но он приносил свою еду в контейнере. Я посматривал на его перекус с нескрываемым вожделением, а сам давился то загустевшими макаронами, то пригорелой гречкой.       Еще большее разочарование я испытал, когда узнал, что Федук и Марта, — его девушка, добрая, совсем его не достойная, — на длинной перемене бегали в супермаркет через улицу. Однажды я попытался сделать так же, но в дверях меня остановил охранник. Ситуация вышла неприятная. Мне сказали, что я не имею права покидать территорию школы во время уроков, вызвали классного руководителя. Я, под два метра ростом парень, стоял с поникшей головой, слушал, как меня отчитывают, и не мог дать отпор. Кульминацией стали Федук и Марта, вошедшие в вестибюль с улицы и поздоровавшиеся с классным руководителем. Она поздоровалась с ними и продолжила наставлять меня.       Иногда мне казалось, что правила существуют только для меня, а остальные по какой-то неведомой причине могут их нарушать. Если я и ещё десять человек перейдём дорогу в неположенном месте, угадайте кого остановят.       Алиса подошла к поварихе, показала ей карточку, и та отсыпала в тарелку обед, потом подошел я, отдал свои кровные, и получил точно такую же порцию, только гаже и противнее. За нами шёл довольный Лексей.       Мы втроём приземлились за стол около окна. Повезло. Вид хоть и на стройку, но зато светло. Лёша стянул с волос резинку, расправил пятерней волосы и полез в рюкзак за обедом.       Я начал со страдальческим видом, — я не хотел, оно получалось само, — черпать вилкой куски капусты. По языку растеклось приторно-кислое месиво. Я кинул взгляд на Алису. Её, как обычно, данный аспект не трогал.       Не в силах давиться едой, я не выдержал и высказал недовольства друзьям по поводу качества питания. Лёша со мной согласился, закивал, как безумный цветок на бардачке авто, а Алиса посмотрела кисло и нервно. Мне захотелось помыть язык с мылом. И я, опять же, не мог никак трактовать её реакцию, потому как не мог понять, что это значит.       — У меня болят виски, — сказал Лексей и помассировал кончиками пальцев голову. — От этой прически.       Ради приличия я ещё минуту поковырялся в своей тарелке и в итоге, устроив хаос, отставил тарелку. От шума невозможно было сконцентрироваться.       Потом мы пошли на уроки. На алгебре писали проверочную. Я сделал две глупых ошибки, раздосадовался и поклялся никогда больше так не делать.       На русском вместо конспекта я переписывался на бумаге с Алисой. Переписка вышла сухая и скучная. Я узнал, что Алиса на завтрак пила чай с апельсиновой коркой и сухарями, и что её мачеха, оказывается, через два дня уедет из города. Я тактично не стал расспрашивать, куда уедет женщина, и начал рассказывать о своих планах.       Сказал, что в пять вечера поеду на курсы, что там мы занимаемся обыденными вещами, такими как переписывание таблиц и заучивание формул. Алиса сказала, что лучше так, чем сидеть дома, удивилась тому, что я начал подготовку к экзаменам. Я написал, что это подсуетились родители с тетей, записали меня на платные курсы, а я рассудил, что это мне во вред не будет, да и кому вообще это могло помешать?       Потом Алиса написала, что в пятницу они с Лёшей хотят прогуляться до железнодорожной развилки. «На пятницу обещали хорошую погоду» — написала она, — «Потом думаем сходить в кино или просто побродить». Потом она спросила, пойду ли я с ними. Я с сожалением ответил, что по пятницам у меня курсы, и пропускать я их не могу.       После русского мы зашли на пятиминутку, выслушали инструктаж о том, как вести себя в холодное время года и о том, что на зимний праздник надо поучаствовать в конкурсе танцев, но об этом ещё напишут в классный чат и отправят информацию родителям на почту.       Потом классная пристала к Алисе, — все уже вышли из класса, кроме нас с Лёшей, — потому что она до сих пор не принесла какие-то бумаги, допросила, как связаться с её мачехой. Попросила оставить номер, и Алиса, посмотрев в контактах, — классная спросила, неужели та не помнит номер матери, — написала его на клочке бумаги витиеватыми мелкими цифрами, словно специально, чтобы было сложно прочитать.       — Ладно, иди…те.       Мы втроём спустились в фойе. Лёша начал рассказывать о фильме, который посмотрел вечером.       — Это какой-то реальный артхаус, — сказал он, натянув поверх рубашки куртку, — Но классно. Там три истории, в каждой у героев умирает кто-то близкий, и они не могут с этим смириться, — он всунул ногу в кроссовок, помяв задник, — и понемногу сходят с ума.       — Как сходят с ума? — спросила Алиса, повернувшись к окну.       — Ну одна своих девочек выкопала, другая видит призрак. Третий… про третьего я не сильно понял, честно говоря.       Мне не нравились такие фильмы. Слишком тяжелые, слишком много надо думать. Если уж и ломать голову, то лучше над книгой, а ещё лучше вообще лишний раз не думать и не строить теорий.       — Блин, шапку забыл, — сказал Лёша и кинулся в раздевалку.       Алиса скинула сменку в рюкзак и встала, вытянувшись у стены, чтобы её не снесло потоком первоклашек, выходящих с учителем. Я спросил её:       — Может, подождёшь нас на улице?       Она кивнула и выскользнула через парадный выход из здания.       Через две минуты Лёша вернулся, ещё через три мы, проскальзывая сквозь толпу учеников, вышли на прохладный воздух.

_____

      На курсы я ездил в центр города, в школу рядом с университетом. На входе меня каждый раз останавливали охранники. Всего охранников было два человека. Они быстро забывали мое лицо и каждый раз спрашивали, куда я направляюсь. Они даже просили меня открыть рюкзак и вытряхнуть на стол содержимое, заставляли пройтись под металлоискателем и для верности хлопали руками по одежде.       Коридоры в школе были тусклыми из-за отсутствия окон. И справа, и слева находились кабинеты. Попав сюда в первый раз, я очень испугался.       Я дошёл до кабинета, глубоко вздохнул и поправил давящую лямку рюкзака. Дверь была открыта, хотя до начала оставалось несколько минут. В проёме, подпирая дверной косяк плечом, спиной ко мне стоял парень. Я приметил его макушку и ровную завитушку волос на затылке, после чего, услышав шум моих шагов, он повернул голову в мою сторону.       Около учительского стола была женщина, разговаривавшая с преподавателем. В классе никого не было, очевидно, я пришёл самым первым. До меня долетел отрывок фразы:       — … вам переплачу месяц, только пусть…       Меня заметила преподаватель и крикнула:       — Руденко, подожди в коридоре.       Я отступил обратно в жидкий полумрак, преследуемый тремя взглядами — преподавательским, женским и чёрным, угольным, юношеским. В котором, однако, не было ни интереса, ни живости, только безграничная усталость и излишне выпирающая гордость. Он оглядел меня снизу-вверх, как сканер.       Я отошёл в угол и отряхнулся. В это время женщина подозвала парня к себе, тот ленивой, вымученной походкой вошёл в класс, гордо неся за собой бремя вселенской несчастности, и встал около учительского стола.       Эхо разносилось по коридору, я ничего не мог различить.       Через несколько минут парень вышел обратно в коридор, ещё более задумчивым и ушедшим в себя. Я посмотрел на него, он на меня. Он хрустнул пальцами и направился в мою сторону. Остановился в двух шагах и, выдержав драматическую паузу, спросил хриплым голосом:       — Чё как тут? Слишком запарно?       — Что? — переспросил я.       — Запарно? М? На уроках? — он беззаботно тряхнул головой, и на лоб упала чёлка. Упала, но не скрыла тёмных горящих глаз.       — А… — я не нашёлся с ответом и от пронзившей тело нервозности начал теребить лямку рюкзака. — Ну… Тут не ставят оценок и не заставляют учиться в полную силу.       — А домашка? Домашка есть?       — Есть. Дают порешать задачи. С ответами.       Парень коварно сузил глаза и проговорил с пренебрежительной иронией:       — С ответами? Зачем?       — Чтобы мы сначала сами попробовали, а потом, если не смогли, разобрались во всём и правильно оформили.       — Чё там оформлять-то?       Я не нашелся с ответом, только пробормотал что-то вроде: «Это же физика, там всё так». Парень оглядел коридор, ещё раз кинул на меня взгляд и направился в сторону выхода. Дошёл до турникетов, грузно выдохнул, попытался пройти мимо ограждения. Звук того, как задребезжали металлические прутья, почему-то показался мне более громким, чем говорящие люди прямо тут, в кабинете.       Буквально через несколько секунд разговор закончился, послышалась тяжёлая поступь шагов, и женщина, — думаю, это была мама парня, — выглянула в коридор. Деловая, красивая. Мощная. От неё чувствовалась сила. И опасность. Она крикнула:       — Андрей! Андрей, ты куда ушёл?       Вслед за ней вышла преподаватель, они с женщиной по-деловому пожали друг другу руки, произнеся одновременно:       — Ну, всё улажено.       — Да, договорились.       Я убедительно рассудил, что лучше мне в это не лезть. Мне не по статусу.       Однако вся эта ситуация почему-то начала обретать новый, непривычный объём, словно на снежный ком налепили еще один слой. Женщина повернулась к Андрею и посмотрела на него ледяным взглядом, от которого стало зябко. Я неловко уставился на свои пальцы.       — И не надо больше ошиваться по городу, — сказала она. — Я тебя всё равно найду.       Она повернулась к преподавателю и сказала: «До свидания», после чего протопала мимо меня к выходу, а её сын остался стоять у дверей. И поглядел на учителя с нервической смесью жалости и презрения.