Глава 2. Знакомая фамилия
24 февраля 2026 г., 18:21
Говорит Руденко
Лёша подшучивал надо мной, говоря, что это странно, почему я не отправляю ему сообщения голубиной почтой. Голуби были дорогие, особенно выдрессированные, а растить такого самому мне не хватало безумия. Это была крайность — я не страдал от того, что был лишён выхода в интернет и страницы в социальных сетях. У меня был простой, кнопочный телефон, который хорошо выполнял свои функции — позвонить, отправить смс и поставить будильник.
Люди чаще всего не обращали на это внимание. Федук какое-то время пытался подколоть, потом, когда они с Алисой, — по словам Лёши, я, конечно, знать не мог, — устроили в переписке класса дебаты без правил, его пыл поутих. Думаю, ему просто нужно было выпустить пар
Но иногда находились придирчивые личности, и одним из таких оказался Андрей с курсов. Его посадили на соседний ряд, фактически рядом со мной, но дальше от доски. Он мог видеть мой стол, а я его нет.
В первый же вечер, когда были занятия, на перемене я достал телефон, чтобы написать тёте, что в школе просят сдать деньги на цветы учителям. Я набрал текст, отправил и почувствовал, как печёт правое плечо, обернулся, столкнулся с чужим взглядом.
— Чё, денег не хватает? — спросил он самую банально-подкалывающую вещь, какую только можно было.
Новичок меня не волновал. Я просто увидел его появление, и кроме этого меня мало что заботило. У меня не было друзей на курсах. Тут ни у кого не было, и это меня пугало. В хорошем плане. Когда ты одинок, легче заниматься нужными делами.
А он будто пришёл сюда, чтобы растрясти мировой порядок.
Ожидаемо вывел из себя учительницу, Григорьевну. Сначала лёг на парту, уткнув лоб в сцепленные замком руки, и начал похрапывать.
— Андрей, не спи?
— Что?
— Вставай. Сейчас же вставай.
— Неа.
Потом начал тыкать карандашом в своего соседа, Эрнеста. У них началась тихо-шипящая потасовка. Андрею оставили пару полос на руке, его соседу досталось ощутимо меньше. Зря он вообще к нему полез, размышлял я. Соотношение сил не то. Через десять минут он достал телефон, но здесь разговор был короткий — преподаватель подошла и забрала мобильный из его рук.
— Э! — возник он. — Права не имеете!
— Имею.
— Нельзя отбирать.
— Это в школе нельзя, а у нас дополнительные занятия. Уяснил?
Андрей на это отрицательно покачал головой.
— Ты хотя бы просто попробуй, — крикнул ему кто-то с передней парты.
— Знаешь, кто так говорит? Диллеры!
Он был шумный и вынуждал оборачиваться на него. Так к концу первого часа я хорошо запомнил его внешность. У него была фамилия Осинцев. Он был похож на воробья, особенно взглядом. Нахохлившийся, с гордой вытянутой грудью. Волосы бурые, разлетаются как перья, на вид пушистые. На лице недовольство, вселенская скорбь, — но всегда с примесью презрения.
Одет он был просто, в джинсы и толстовку с капюшоном. Этот самый капюшон он под конец первого урока и натянул, на что получил:
— Сними с головы!
— Мне жарко… а, в смысле, холодно.
— Снимай.
— Вы что, смерти моей хотите? — он посмотрел едко. — Если помру, кто вам будет платить за моё обучение?
Мне начало казаться, что не нарваться на колкость с его стороны можно было только одним путём — не обращать на него внимания. Поэтому, когда Андрей решил подколоть меня за мой телефон, у меня уже был примерный план действий.
— Нет, есть, — сказал я миролюбиво.
— А чё тогда? Отобрали нормальный мобильник?
— Нет, — хотя и была толика правды в его словах, я решил об этом не распространяться.
— А чё тогда? А?
— Сотовые телефоны плохо влияют на здоровье. Особенно на зрение. Поэтому мы с родителями приняли решение пользоваться самой простой моделью.
Лицо у Андрея вытянулось, а опасный огонёк в глазах, напротив, разгорелся. Всё пошло не по плану.
Андрей лег грудью на парту и подпёр голову кулаком.
— Ммм… Какие прогрессивные.
Я пожал плечами.
— Нет, не прогрессивные. Договорились.
Было видно, как напряглась у парня челюсть и как его глаза сузились до щелочек.
Я жил с тётей и дядей. Дядя несколько лет назад перенёс инсульт и теперь не вставал с инвалидной коляски. Тётя была строгим и дисциплинированным человеком. Мои родители поручили ей следить за мной, и она принялась исполнять приказ со всей ответственностью, потому считала своим долгом следить за каждым моим шагом.
Мне было нечего от неё скрывать. Я не волновался. И вспоминал о том, что я — объект слежки, крайне редко.
Родители возвращались домой раз в сезон, останавливались на пять дней, после чего уезжали обратно. Раз в неделю мы с мамой разговаривали по телефону, иногда получалось поговорить с отцом. Они спрашивали меня о моих делах в школе, о моих оценках, не участвую ли я в каких-либо конференциях, и каждый раз, как я говорил «нет», я чувствовал себя ужасно. У меня был старший брат, но он обитал и того дальше — на Дальнем Востоке. Нас с ним разделяли пять областей и двенадцать лет разницы в возрасте. У него была невеста, но я никогда не видел её вживую. Они не приезжали из-за большого расстояния и графика работы.
Дело шло к свадьбе. Я был рад за брата, хоть иногда меня и накрывало чувство, будто я радуюсь за незнакомого мне человека, о котором узнаю из газетных статей.
— Лады, — сказал Андрей, хлопнув по столу ладонями, и громко спросил: — Где курилка?
С передней парты на него оглянулась Сабина.
— У нас не курят, — сказала она, — Тут школа, тут нельзя.
— А я не про льзя-нельзя спросил. Я спросил, есть ли тут, где покурить?
Сабина покачала головой.
— Нет, нету.
Сабина мне нравилась. Без романтизма, просто по-дружески. Мы пару раз обсуждали с ней задачи. Она производила приятное впечатление, вот только, какая ирония, меня она по каким-то причинам недолюбливала.
— Все такие правильные, — прошипел Андрей.
Я посмотрел на свои сложенные руки. Меня ещё никогда, кажется, не называли правильным.
На втором часе Андрей вёл себя тише. Я услышал, как он открыл тетрадь и начал быстро в ней черкаться. Точно не формулы. К Эрнесту не лез, до поры до времени от него вообще, кроме звука расчеркивающей пасты, ничего не было слышно. Но потом его вызвали к доске.
— Я ни-че-го не знаю, — сказал он. — И ни-че-го не решу.
— Мы тебе поможем, — добродушно отреагировала Григорьевна. — Не бойся, выходи.
— А я не боюсь. Я просто ни-че-го не знаю.
— Выходи.
— Неа.
— Выходи, или я выгоню тебя из класса и больше не пущу в кабинет.
Я подумал, что же это за угроза? По нему же понятно, он сам это выпячивает — что ему не хочется здесь находиться, что он лучше ведро дёгтя съест. Однако чего-то я явно не понимал, потому что Андрей, несмотря на мои прогнозы, с полустоном-полувсхрипом встал из-за стола и направился к доске.
Походка как у преступника, идущего к виселице, но на лице привычное выражение.
— Что решать? — уточнил он скучающим голосом.
— Сейчас прочту задачу, а ты грамотно выпиши условие.
— В смысле грамотно? А можно неграмотно?
— Можно неграмотно.
Андрей взял в руку мел, пару раз подкинул его в воздухе и развернулся к доске. Вся его фигура кричала о том, как недоволен он сложившимся обстоятельством. Григорьевна начала зачитывать условие, я вместе с другими учениками начали оформлять задачу. Кинематика, начальная скорость, конечная.
— Что он делает? — донёсся до меня голос Сабины.
Я поднял голову и проследил за Андреем. Тот методично выводил под словом «Дано» корючкообразными буквами текст задачи дословно.
_____
Андрей досидел до конца курсов. Последние пять минут в классе стояла тишина, и мне казалось, что именно от Андрея эта тишина и разрасталась, словно он боялся спугнуть момент своим нетерпением. Со словами учителя: «На сегодня всё» Андрей, покидав тетрадку с ручкой в рюкзак, выскочил из-за парты, кинулся к выходу. Эрнест крикнул ему: — Телефон! Парень вернулся за смартфоном и, когда прошел мимо меня, посмотрел, будто подначивая, но я никак не мог понять, что это подначивание значит. Я успел заметить его на улице, когда он садился в проезжающую мимо машину чёрного цвета, и непроизвольно тяжело вздохнул. Родители обещали подарить мне собственное авто, если я хорошо закончу школу и поступлю на бюджет. От этой мысли сердце начинало трепетать. Иногда я даже представлял себе, как мы с друзьями договариваемся встретиться около остановки, они стоят там, ждут меня, а я выезжаю из-за угла. Они не могут понять, что происходит, Лёша спрашивает: «Ты что, угнал эту машину? Ну ты даёшь, а вроде скромняга», Алиса с интересом оглядывает корпус. Я говорю: «Садитесь, это моя машина, мне её подарили», а дальше я уже сам обрываю видение, чтобы всё это в будущем было приятной неожиданностью. Ставки были высоки, и я старался изо всех сил. Я сел на автобус, через час был дома. Когда зашёл в квартиру, с кухни выбежала тётя, приложила к губам палец и прошептала: — Не разбуди. Это значило, что дядя спал и ему нужен отдых. Я понятливо кивнул, снял куртку и кроссовки, протиснулся в ванну, там смыл с глаз усталость, ополоснул лицо и пошёл в комнату._____
Так проходили дни. В монотонности будней было просто сохранять порядок. Легко выполнять задания, получать хорошие отметки, по вечерам ходить гулять и смотреть фильмы по телевизору. Моё существование было лишено всякой остроты, но было ли это плохо? Я не понимал людей, которые ненавидели спокойствие. Зачем им нужны были яркие эмоции? Зачем они влюблялись? Зачем хранили тайны? Следующим днём Алиса в школу не пришла, сказала, что приболела, так что весь день мы с Лёшей ходили в молчании. На уроке информатики, когда мы с ним сидели рядом и когда учитель вышел из класса, дав нам всем задания, мы всё же разговорились. Разговор начался с того, что Лёша, наклонившись ко мне корпусом, поведал: — Я начал изучать новый язык. — Да? Какой? — Питон. — Змейку? — не понял я. — Да, змейку. Он называется «питон». — Вот как. Лёша открыл в интернете сайт, на котором, как оказалось, проводилось обучение. — Ты купил курсы? — Да, — Лёша почесал в затылке. — Но только которые для базовых тем. Базовые темы, знаешь, понять труднее всего, а когда понимаешь… всё, весь мир у твоих ног. Я пожал плечами. — Не думаю, что это работает с высшей математикой. Мой друг нервно посмеялся. — Нам до неё далеко… Это был десятый класс, первая неделя октября. В планах были контрольные работы в декабре и зачет по физике, но думать об этом не хотелось, ведь оно всё было далеко, далеко, далеко… Как и высшая математика… И собственное авто. Лёша застучал по клавишам, на экране показались пронумерованные строчки. Я, завороженный этим монотонным зрелищем, прикрыл глаза. — Это со многим работает, — подал вдруг голос Лексей. — С человеческими отношениями, например. Когда знакомишься с человеком — пару точек соприкосновения, и всё, вы друзья, ну или приятели. А дальше только и делай что укрепляй дружбу. Год, два. Накопительный эффект. Это звучало интересно. Но в голове почему-то замигало, как при ошибке мигает красный индикатор. Я задумался, думал долго, но так и не смог понять, что именно в этом выражении мне не нравится. А что-то определенно не нравилось, но попробуй выразить это словами — не выйдет. В кабинете информатики парты стояли так, что человек перед тобой смотрел на тебя. Две парты были соединены в группы. В нашей группе помимо нас с Лёшей были Данила и Костя Авдеев. Про Данилу я знал мало. Знал только, что он дико смущается, если с ним заговорить, и что он терпеть не может, когда нарушаешь его личное пространство. Его можно было легко выцепить из толпы — волосы были витые, как шерсть барана, а черты лица широкие. Ему нравились гуманитарные науки, на литературе он мог по несколько часов рассуждать о том, почему реализм сместил эпоху классицизма и почему люди, оказывается, редкостные сволочи. На таких речах Лёша поворачивался к нам с Алисой и шептал что-то вроде: «А мы ведь те ещё гады, правда?», и меня почему-то пробирало на мелкий истерический смех. Нельзя было сказать, что философия Данилы получала отклик, скорее наоборот. Кто-нибудь обязательно вставал против, начинал гнуть свою линию, и литература превращалась в галдеж, в спор двух сторон, — сначала только людей, потом и групп класса. Учительница, — молодая, задумчивая, — поощряла подобное, предлагала обсудить тему после уроков, и ведь правда Данила приходил к ней, ждал по несколько часов, пока она вернётся с собрания, и они могли сидеть до закрытия, общаться. Я знал это со слов других, с сальных шуточек по поводу «современного общества, в котором женщины научились делать первые шаги». Данила огрызался, тем сильнее разжигая подшучивания и насмешки. Не травили, конечно, но когда речь заходила о любви с разницей в возрасте, все многозначительно оборачивались на Данилу и начинали кашлять с растянутыми до безобразия губами. Вместе с Данилой за одним компьютером работал Авдеев. Он производил впечатление чего-то гротескного — чересчур искусного и отработанного. Он старался со всеми находить общий язык, участвовал во внеурочной деятельности. Ездил с нашим физруком на городские соревнования по регби, и многие ещё удивлялись, как он, совсем не выглядящий юрким и лёгким, умудрялся вытаскивать команду в топ. Он тесно общался с Федункевичем. В средней школе мне казалось, что именно по этой причине Алиса его недолюбливала. Но в этот год моё мнение о нём начало планомерно меняться, направляя вектор в противоположную сторону. Я начал доверять избирательности Алисы, — она умеет чувствовать гниль, умеет читать истинный смысл эмоций, — начал присматриваться, и за слоем идеальности мне вдруг начала открываться совсем другая, до ужаса странная и непонятная сторона. В голове не умолкало: «Что-то здесь не так, всё не так просто», и вот уже в Авдеевских глазах начинал читаться нездоровый блеск, здоровое тело казалось не достоинством, а источником опасности. На меня накатывало глубокое, пугающее понимание того, что человек передо мной совсем не тот, за кого себя выдает. С чем это можно было сравнить? С тем, когда кусаешь яблоко, а вкус у него оказывается кислым, как у лимона. И именно Авдеев оказался тем, кто услышал наш с Лёшей нескромный разговор, наполненный слишком тайным, слишком неразглашаемым. Он отодвинул ноутбук и сел так, чтобы можно было видеть Лёшу. — А если это любовь? — спросил Авдеев, и голос его, бархатный, против воли поглотил меня. — Любовь тоже имеет накопительный эффект? Лексей улыбнулся, положил руки на клавиатуру — не печатая, просто положил, будто устал, — и поджал губы. — Да, тоже так. Но только если это настоящая любовь, а не пустая влюблённость. — А ты умеешь её различать? — Что? Авдеев повел рукой в воздухе. — Умеешь отличить любовь от пустой, — он выделил это слово, — влюблённости? Я заметил, как на секунду Лёша замешкался, после чего, размяв шею, посмеялся. Пауза затягивалась. Неожиданно Авдеев рассмеялся и сказал: — Ладно, куда нас занесло? Чтобы согнать ворох ненужных мыслей, я тряхнул головой и уставился в монитор. То же сделал Лёша. — Походу, за нами слежка… — Что дальше делать будем? — уточнил я. Лёша сказал, что он будет продолжать делать нашу общую работу, а я могу дописать таблицу по биологии. Я почему-то, вместо того, чтобы методично водить ручкой по бумаге, начал думать о Марте, девушке Федункевича. Задумался, о том, когда они стали ходить вместе? Задумался, что вообще в нём смогло привлечь добрую, порядочную девушку? Знает ли про этот школьный союз её родня, знают ли, что она связывается с не самым приятным человеком на свете. Это не моё дело, и никогда им не было, но рассуждение — это просто подглядывание сквозь замочную щель за жизнью других, а если ты просто подглядываешь, не вмешиваясь, разве лежит на тебе в таком случае вина? Так вот, я размышлял о том, какая она милая девушка, какая заботливая и красивая. Наверное, я был в неё немного влюблен, а к Федуку ревновал, иначе откуда взяться подобным мыслям? Один ли я чувствовал несправедливость данного союза? Один ли я готов был на венчании выскочить с криком: «Я возражаю, чтобы две этих души соединились на века и чтобы их разлучила только смерть!»? Такое мне обсудить было не с кем. Лексей бы не воспринял вопрос всерьёз. Он мой друг, но в его характере присутствует одна неприятная черта. Он ветреный, и слабые философские рассуждения — это его вершина. А Алисе просто-напросто вряд ли понравилось, если бы я начал обсуждать её врагов, притом еще и сострадать им. Я бы сказал: «Марта не достойна такого человека, она враг твоего врага, значит она тебе друг», а она бы ответила: «Она зашкварилась, она связалась с ним и зашварилась. Он теперь её друг, а значит она нам враг». У меня было своё мнение. Мне было жалко Марту. Да, она сама решила с сойтись с Федуком, да, она не выглядит несчастной, — как раз наоборот, — но что-то каждый раз, когда я смотрел на неё, в моей груди сжималось, и я всякий раз не мог понять, что именно. Потому я общался с ней почтительно, внимательно слушал, выражал интерес. Придерживал дверь, и многое, многое, о чём поведать другим я просто не мог. — А ты бы отличил? — спросил меня внезапно Лексей. Его голос стал тише, и он громко стучал по клавишам клавиатуры набор букв. Я задумался. Вопрос внезапный, ответ найти трудно. Всё в голове смешивается. Если ударить сосуд, в котором вода и масло, они будут бултыхаться, пока не окажутся на своих местах. — Ну… Я бы… — слова, наконец, начали складываться. — Мне об этом не судить, — я так же, как и Лёша, сделал голос тише, на грани слышимости, — Я никогда не любил, не влюблялся, поэтому не задумывался. Лёша понятливо покачал головой. — А вот дураки они, да? — Кто? — Влюблённые. — В каком смысле? Бухнуло что-то позади, но я не стал поворачиваться, хотя все начали глазеть именно туда, даже Данила с Авдеевым. Мы с ними поочередно встретились взглядами: Данила зарделся, а Авдеев добродушно улыбнулся. Я, ждал, что скажет Лёша. Наконец, гул утих. Но в ушах начало стучать, как предвестник надвигающейся бури. — Ну любят друг друга, страда-а-а-ают. Любо-о-овь у них безумная, а признаться в этом не могут. На лице моего друга расцвела пренебрежительная улыбка. Я улыбнулся ему в ответ. — Ага. Полностью согласен. Для меня это всегда было тайной — зачем скрывать, особенно если обоюдно? Они страдают по пустяку и разводят из этого драму. В голове тут же, пока ещё не договорил, всплыла мысль: А Федук и Марта любят друг друга обоюдно?_____
Жить и не замечать того, что происходит вокруг, оказывается, очень просто. Не понимая, что такое сарказм, ирония. Я впервые начал задумываться о том, что это была моя вина — другие люди могли разделять правду и показательную ложь, а я всё принимал за чистую монету. После уроков Лёша попросил зайти с ним в аптеку, купить лекарства по поручению матери. Я, конечно, пошёл. Мы оказались на улице, и через несколько минут на землю начали падать первые в этом году снежные хлопья. На асфальте образовывались мутные лужицы. По пути поговорили про Алису. Лексей признался, что написал ей, спросил, как она себя чувствует. Она ответила, что в порядке, что чувствует себя лучше и что она помогает собирать её мачехе сумку, с которой та через два дня отчалит из города. Я постарался не думать об этом, но мысли так или иначе возвращались к словам о поездке. Инстинктивно я смотрел в сторону железной дороги, которой не было видно, но чей грохот был слышен, и представлял, что я там, внутри тёплого вагона, и ничего меня не касается. — Ты когда-нибудь пробовал глицин? — спросил меня Лексей на пути к его дому. — Мой брат делает из них жижицы для электронных сигарет. — То есть он дышит глицином? Это не вредно? — Говорит, что не вреднее, чем поперхнуться водой… У меня нет причин не верить ему. Я покачал головой, Лексей поправил рюкзак, натянул шапку. Снег начал лёгким слоем покрывать асфальт, как кружевная накидка. Поднялся слабый ветер, пришлось усиленно задышать в воротник куртки. — И всё же, думаешь, не стоит нам проведать Алису? — спросил вдруг Лексей. Я удивился ходу его мысли. Алиса жила по другую сторону железной дороги, и я не был там уже около четырёх лет. — Не знаю. Она же сказала, что чувствует себя хорошо, — я хотел добавить, что если бы она лежала в больнице, я бы обязательно приехал к ней, ещё и мандаринов купил. Но фраза звучала не так, как нужно. — Да, думаю, ты прав. Мы пожали друг другу руки около Лёшиного подъезда. Он пошутил про то, что если и завтра будет такая погодка и если физ-ру поставят на улицу, то он утром сымитирует симптомы аппендицита. Я довольно улыбнулся ему, и после этого мы разошлись. Ни одна тяжёлая дума, кроме тех, что касалась чужих замочных скважин, меня не посетила. Тем вечером нет. Следующим утром я, как всегда до этого, встретил Алису около железнодорожного светофора. Сразу отметил, что она выглядела болезненно, под глазами посерело. Я спросил: — Ты не хочешь на больничный? Она ответила: — Нет, не хочу. Я хорошо себя чувствую, — она пожала плечами и улыбнулась. Не натянуто, а совсем чуть-чуть, слабо растянув губы. — Просто не выспалась. Я кивнул, соглашаясь с ней и добавил, что сам в последнее время не могу наладить сон. Я спал положенные восемь, а иногда и девять часов, но вставал разбитый. Еле доходил до ванны, потом скорбно шёл на кухню, где еда казалась ещё хуже той, что давалась в столовке. Про последнее я оставил в мыслях, не решился высказать вслух. Ветер усилился, начал пронизывать до самых костей. Мерзкий осенний холод проник под куртку. Небо затянуло чёрным, но в этот, уже какой жизненный цикл, внутри ничего не ёкнуло, не отозвалось. От ветра начал подниматься низкий гул. Алиса натянула на голову капюшон, скрываясь вместе с этим будто не только от холода, но и от всего мира. Я спрятал руки в карманах, сжал между пальцами мелочь. Разговор не клеился. Я решил, что из-за холода. Потом мы дошли до Лёши, дождались его. Пришли в школу, сняли пропитавшиеся редкими снежинками куртки, повесили в гардеробе, пошли на первый урок. Я заметил, что руки Алисы мелко дрожали, как иногда дрожали у моего дяди. Лёша сказал что-то смешное, отчего губы Алисы растянулись в ровную, без перекосов, улыбку, и от души отлегло. В коридоре начал мигать свет, пошел слух, что нас могут отпустить с уроков. Лёша разулыбался, сказал: «Найс, в такой-то денёк не грех и отдохнуть», Алиса покачала плечами, но тоже, в принципе, обрадовалась. На первый урок нас усадили в классе, мы успели сделать зарядку, и в тот момент, когда прозвенел звонок, свет выключился. — Ну ладно, спасибо за урок, — услышал я Федункевича. Алиса посмотрела в его сторону. — Сидите, сидите, дети. Сидите. Нас вернули на места. Федук возмутился. — А зрение наше? А если ослепнем? — Уж прямо ты ослепнешь… — проговорила учитель. Это была литература. Учительницу по литературе звали Валентина Алексеевна, — Урок будет устный, мы с вами поговорим. — А может мы просто пойдём домой?.. — Ладно, успокаиваемся. Не хотите учувствовать, тогда устройте тишину… В телефон-то зрение смотреть не портится? — Неа. Я сложил тетрадку с ручкой обратно в рюкзак, то же самое сделала Алиса. — Хотите, можем отодвинуть все парты к стене и сесть в круг?.. — Как анонимные алкоголики? — снова возник Федук. — Не, не охота. А потом ещё нам это обратно ставить. Увольте. Я посмотрел на учительницу, и, пусть была темнота, мне удалось разглядеть её мрачный взгляд. С улицы повеяло холодом. — Я в этой школе недавно, — проговорила тихо Валентина Алексеевна. — И знаю вас не очень хорошо. Но нам с вами вместе учиться ещё два года, а предмет мой подразумевает знакомство не только внешнее, но и внутреннее. Так что, ребята, будет только лучше, если мы с вами найдём точки соприкосновения. — Да, конечно, — согласился Лёша, и Валентина Алексеевна посмотрела на него так мягко, как только можно было. Алиса легла грудью на парту, подперев щеку кулаком. — Тебя зовут Алексей, да? — Да. — Вот, не помню тебя совсем. Мало отвечаешь, наверное. Мой друг промолчал, но промолчал горделиво, без страха, будто так и надо было. — Расскажешь о себе? У тебя есть хобби? — Ну… — Лексей развёл руками в стороны. — Мой любимый предмет — информатика, и мне нравится изучать языки программирования. Некоторое время в классе стояла тишина, потом Валентина Алексеевна с любопытством спросила: — Это не ты выступал на прошлогодней конференции? — Да, я. И мои друзья, — он кивнул на нас. Мы с Алисой отвели взгляды, — Это был общий проект. — Вы вроде взяли первое место? — Да. И на городе потом тоже. Я услышал, как кто-то тяжело задышал. Повернулся — это оказался Данила. Он ревновал. Потом Валентина Алексеевна обратила внимание на Алису. — У тебя фамилия Крапивина? — спросила она. — Да. — Знаешь такого писателя — Крапивина? — Ну когда-то мне читали книгу его… — Какую? — Не помню. Про тень кошки, которой прилепили меховой хвост, мальчика с девочкой и… чудика с именем на Ы. Мне не понравилось Мигнул свет, раздался разочарованный вздох. Снова повисла тишина, но когда стало понятно, что цивилизация не вернулась, раздались тихие смешки и громкое дыхание. — У тебя фамилия знакомая. — Писательская, вы только что сказали. — Нет… Я где-то ещё слышала… Но, к счастью, продолжать тему Валентина Алексеевна не решилась, вместо этого обратилась к Даниле. Он перестал дышать мне в затылок горячим дыханием и электризовать вокруг себя воздух. Учительница спросила его, какую литературу он больше всего любит, и Данила ответил, что ему нравится разбираться в религиозных вопросах. — В основном в христианских, — начал пояснять он. — Иудаизм и буддизм мне не нравятся своей отрешенностью и излишним спокойствием, это очень азиатское течение… Ислам — слишком молодая религия, очень агрессивная. Это религия для недалеких, мне она не нравится. Остается натуральное христианство. Натуральное — то, которое не исковеркано. Понимаете? Есть ещё католическая церковь, протестантская… Это всё не то. Я против изменений, потому что то, что было первым — оно и должно остаться… — Любая религия устаревает, — раздался внезапно голос Авдеева. — Изменения — естественный ход вещей. Как эволюция. — Эволюции нет. — Ну началось… Данила посмотрел на свои пальцы, раздался глухой хруст. — Изменение ведёт к искажению. Это неправильно. Авдеев согласился: — Ладно… Ты прав… Делай, что хочешь. За окном начало светать, чёрное небо посерело. Вдалеке начала проглядываться тонкая розовая. Мы с Алисой начали смотреть в окно, следить за открывшейся красотой. И краем уха я продолжал слушать, что говорили в классе. Дальше было обсуждение любимых произведений и того, почему они так понравились. Марта призналась, что прочитала раньше школьной программы «Мастера и Маргариту» и что практически ничего из написанного не поняла. Ей понравились сцены бала и суда над Иешуой, но не понравилась глупость Мастера, который, по её мнению, свел всех героев повествования в могилу. Валентина Алексеевна улыбнулась. Авдеев признался, что со средней школы любит рассказы Гоголя, что острее всего ему запомнился: «Тарас Бульба». Ему понравилось смешение жестокости, драмы и странной отваги, — её я, кстати, в этом произведении не видел, видел только странное стечение обстоятельств и нелогичное поведение героев. Лексей признался, что ему вообще не нравится читать книги, на его слова Федук сказал: «Идентично». Потом Валентина Алексеевна спросила Алису, любит ли она читать, потому что, какое совпадение, она носит фамилию автора, который родился в нашем городе. — Иногда читаю. А кроме школьной программы больше ничего. — Почитай Крапивина. — Не знаю… — Алиса потеребила рукава рубашки. Белая, слегка посеревшая от старости рубашка слилась с цветом её кожи. — У него всё странно. Его неприятно читать. — А что ты любишь из школьной программы? Лёша вполоборота развернулся к нам, послал мне яркую улыбку и выглянул в окно. Алиса посидела пару секунд, думая, после чего сказала с придыханием: — «Преступление и наказание». Очень хорошая книга…_____
В итоге нас отпустили после второго урока, когда стало ясно, что света никакого не дадут, а в классе действительно темно. Дали сухой паёк — сок в картонном пакете и завернутую в салфетку сосиску в тесте. Лёша шёл и пил, Федук обозвал его сосунком. Алиса завернула весь паёк в рюкзак и шла, смотря строго перед собой. — Щас приду домой, и сразу спать, — сказал Лёша. — Приду, и сразу в кровать, и сразу спать. Отосплюсь за всю неделю… А хотя, не хотите зайти, посидеть? — Нет, — я покачал головой. — Думаю тоже поспать, вечером на курсы ехать. И к завтрашнему дню по информатике таблицу… — Ладно. Мы спустились на первый этаж, взяли верхнюю одежду. И вновь, по накатанной. Я думал, что упаду где-нибудь, потому что сил не осталось. Меня клонило из стороны в сторону. Небо затянуло серыми тучами, день не начинался. — На полгода, — выдохнула Алиса. — Полгода пасмурных будней… В тоску меня всё это вводит. — Да, меня тоже. Снег снова начал таять, по обочине полились ручейки. Раздавалось еле слышимое журчание и стрекотание, будто где-то за стеной, спрятанное от тебя. — Знаешь до чего я в своих раздумьях дошла? — спросила меня Алиса. Мы встали на бордюр. — Много думать о смысле не надо. Вот про это: как спасти мир, откуда берётся добро, правильно ли ты поступаешь… — Я никогда о таком не задумывался… Алиса глянула на меня прозрачным взглядом. — Это ещё лучше, это прекрасно. — А что это ты вдруг? — Да литераторша… То надо, это мне надо. Как будто если книги читаешь — сразу просветленным становишься, — Алиса взмахнула в воздухе руками, а я поймал себя на мысли, что не могу с ней не согласиться. — Вот уж без Достоевского я бы не поняла, что убивать людей — плохо, вот я тупая такая. Я пожал плечами: — Это её работа… Ветер стал тихим. Алиса часто заморгала, будто пыталась разглядеть что-то вдали. Я посмотрел, куда и она, за железную дорогу, но кроме типичных застроек ничего не увидел. — Лёша слишком простой, да? Не умеет хранить секреты? — спросила она внезапно. Вернее, я и так ожидал от неё вопроса, просто не знал, что она спросит именно это. Я даже сперва не нашелся, что сказать. В конце концов кивнул и пожал плечами одновременно. Мол, и согласен, и не согласен, и сложная это тема для размышлений. — Такое не обсуждают, — выдавил я из себя, а в голове размыслил, что это правда слишком уж личная тема. То есть даже в пределах нас с Алисой. Если бы кто другой спросил меня об этом, я бы начал дискуссию. Я бы сказал: «Да, мой друг иногда не понимает чего-то, он немного ветреный, но всё же он умный малый, и я его, как друга, очень уважаю и люблю». Но это была Алиса. И Алисе, как и мне, не пристало такое спрашивать. Это было предательство. Алиса больше ничего не сказала. Заглянула в глаза, отчего мне стало не по себе, приоткрыла рот, даже набрала в лёгкие воздуха, но в последний момент передумала, отвернулась. Я замотался в куртку, а Алиса, приложив ко лбу холодную ладонь, сделала шаг вперёд, через железную дорогу к себе домой._____
Я успел поспать до вечерних курсов. Сон был странный, мутный, как если смотреть на что-то сквозь толщу воды. Объекты были вытянутые, неправдоподобные. Люди ходили сгорбленные. После пробуждения тело было бодрым, разум — чистым, и даже перспектива ехать через весь город по вихлявому автобусному маршруту не вселяла ужас, как это было обычно. Снова шел снег, холодало. Я вышел на кухню. В инвалидной коляске за столом сидел дядя. Перед ним на столе была раскинута длинная газета. Тетя стояла около плиты, по комнате плыл запах кислых щей. — У тебя сегодня занятия, — напомнила она. — Я помню. Перед отъездом удалось поесть, но полной готовности того, что готовила тетя, я не стал дожидаться, потому взял из холодильника загрубевшие макароны. Дядя перевернул страницу газеты и коротко посмотрел на меня. За все время, что мы жили вместе, мы перекинулись едва ли парой фраз. Когда он пил, в комнате раздавался звук бульканья. Это порой наводило меня на мысль, что если однажды меня сразит инсульт, то я не захочу жить. Лучше умереть, чем так. Без пользы, без возможности. Жить по единому расписанию. Но очередная мысль, теперь уже та, что сказала Алиса: «Никогда не думай о сути вещей» отрезвила. Снова вспомнился наш короткий диалог, мое возмущение, ее понятливость. И стремительный уход. Я составил тарелки в раковину, пошел одеваться. Тетя проводила меня до двери, сказала, чтоб я учился хорошо, чтоб не расстраивал родителей. Да, конечно, сказал я ей и себе в голове. Автобус опоздал, и перед школой я оказался ровно в то время, когда курсы должны были начаться. Подошел и увидел, что в нескольких метрах от веранды стоял Андрей-бунтарь. Стоял и курил, выпуская с малой периодичностью тонкие струйки дыма. Когда я оказался совсем близко, он выдохнул очередной клуб дыма, и на глаза навернулись слезы. — Будешь? — издевательски поинтересовался он. Я покачал головой. Тогда Андрей затушил дотлевшую сигарету и вслед за мной пошел в здание. От него пахло дымом и тлеющей древесиной. Мне немного нравился этот запах. Мы зашли в класс одновременно, и так же одновременно на нас уставились пятнадцать пар глаз. Григорьевна принюхалась, но ничего не сказала. Я пролез к своему месту, подгоняемый скорыми шагами позади себя. Сорок минут прошли быстро. Решали задачи на кинематику. Тип старый, оттого и легче раз за разом. Последние пять минут я просто сидел, отдыхал. Смотрел в окно, за которым начинало стремительно темнеть, смотрел на идеально ровные стены. Григорьевна объявила перемену, я встал, размял ноги и хотел было уже выйти в коридор, как ко мне подошла Сабина. Она оглядела меня снизу-вверх, прищурила глаза и сказала: — Идем со мной. Я спросил: — Зачем? — Для большего числа. Я задумался. Правда ли я так страшен, как обо мне думают? Снова виноват тембр голоса? Хотел бы я, чтобы рядом со мной всегда ходил человек с зеркалом, чтобы я мог видеть свое лицо и эмоции, которые показываю. Это многое бы прояснило. Я решил, что ничего страшного, если меня возьмут с собой «для большего числа», не случится. Драться же не придется. И для меня почти не было удивлением то, что Сабина повела меня к парте Андрея. — Есть дело, — сказала она ему. Андрей вынул из уха наушник и уставился на нее с ледяной учтивостью. — Да? — потом перевел взгляд на меня, не знающего, куда деть руки, и самодовольно улыбнулся. — А… — Не увиливай. Ты здесь только второй день, а уже всех достал. И я бы никогда с тобой не заговорила, но меня попросили сказать тебе, чтоб ты вел себя спокойно. — Чего — такого? — Не отвлекал учителя, не выпендривался, не лез ни к кому. Не срывал уроки. — А это не уроки, — сказал вдруг Андрей радостно и даже в какой-то степени игриво. — Это курсы. — И что? — А то, что здесь все по-другому. Сабина оглянулась, посмотрела мне в район живота с задумчивостью, после чего глубоко вздохнула и, подняв руки в воздух, словно сдаваясь, продолжила: — Я пришла к тебе с миром… — Что-то не сильно похоже. — … и, богом клянусь, хочу, чтобы обошлось без истерик и драк, но ты в таком случае должен будешь пойти нам навстречу. — Кому — «нам»? — Мне и всему классу. — Слушай, — Андрей оперся на локти и придвинулся к краю парты. — Мы не в школе, ты мне не можешь просто взять и вынести выговор. Ты не можешь заставить меня делать то, чего я не хочу. Мне за мое поведение отметки не ставят, от этого не зависит моя жизнь. Так что будь добра, перестань лезть ко мне со своими тупыми миротворческими идеями. Мне глубоко наплевать, что там эта женщина говорит у доски, что вы решаете. Мне абсолютно, — он выделил это слово. — На-пле-вать. Какое-то время мы втроем молчали, думали каждый о своем. Спина Сабины стала круглее, она надулась. Андрей сидел, словно так и надо было, словно он ни в чем не был виноват и вообще случайно оказался здесь. А у меня внутри от всего этого что-то отозвалось неприятной рябью. В глазах помутнело, и мир ненадолго стал таким, каким был мой сон. Вытянутый и кособокий. Странный. — Тогда так, — продолжила Сабина слегка сорванным голосом. — Это не школа, да. Это курсы. За которые наши родители платят деньги, думая, что мы тут учимся, а мы, оказывается, не учимся, а отвлекаемся на твой выпендреж. Мы и Анастасия Григорьевна!.. — Ну так, а в чем моя вина? Просто берите и не обращайте внимание. М? — А мы не можем. По уставу в классе должна быть тишина, должны быть курсы. И никто учебную дисциплину, пусть она и не школьная, нарушать не должен. — Я ничего не нарушаю, я… — Слушай, мы здесь, — Сабина перебила его и показала пальцем в строну доски, — уже соображающие, взрослые люди. Мы сюда пришли учиться. А когда такой доморощенный щенок пытается качать права, он отвлекает преподавателя. Понимаешь меня, ты? — Неа, — Андрей нахально помотал головой и, снисходительно улыбнувшись, оперся локтем о парту. — Не понимаю, какие такие щенки. — Ты будешь сидеть тихо. Понятно? Или тебе тут житья не будет. — И что? Ты говоришь, что мне житья не будет?.. Ты? Думай, что говоришь. Я никому не мешаю. Ваша беда, если вы не можете решить свои задачки. Вы не можете, а на меня хотите все свои беды свалить… Сабина поджала губы. — Зачем ты вообще сюда пришел?.. — О! — Андрей поднял указательный палец вверх. — А вот это уже интересный вопрос. О-о-очень интересный. — Не учишься сам — другим не мешай. — А чурки вообще учиться не должны, у них ум на это не заточен! — Кого чуркой назвал?! Я встал перед Сабиной, мягко схватил ее за локоть, но она отбила мою руку, злобно поглядела на ухмыляющегося парня и после, запыхтев, вышла из класса. Мне показалось, что она сейчас заплачет, но я не мог быть уверен полностью, ведь я никогда не видел, как плачут люди. Никогда. Я отпустил вторую руку с груди, подвигал ей. Она занемела, и несколько секунд пришлось терпеть адское покалывание на кончиках пальцев. Когда это прошло, я обратился к Андрею, не надеясь, в принципе, ни на что, просто спросил, из интереса: — А твои родители? Твои родители разве не отдали тебя сюда для того, чтобы ты получил знания? И что они с тобой сделают, если окажется, что ничего нового ты не понял?.. Вопрос прозвучал странно, обидно и, что самое интересное, он попал прямо в суть. Лицо Андрея перекосило, он посмотрел на меня со смесью ненависти и пренебрежения. Губы скривились, стали изогнутые, как изгибается свернутая в моток проволока. — Не твое дело, — процедил он сквозь зубы и встал со стула. Андрей пошел к выходу, по пути больно толкнув меня в плечо. Я почувствовал, что зря влез в это. В душе разлилось хлюпающее горячее чувство, будто сердце облило магмой. Я стоял так, пока Григорьевна не вернулась в класс и не объявила, что курсы продолжаются и что сейчас мы будем вспоминать второй закон Ньютона, что он значит, зачем он нужен и почему важно научиться оперировать им. Андрей вернулся раньше Сабины. Молча прошел до своего места, стряхнул руки и взял ручку. Потом вернулась Сабина, менее жизнерадостная, но своего недовольства она не показывала. Как звучит второй закон Ньютона, спросили у Андрея. Он сказал: — Никому и никогда не говорить про закон Ньютона. Потом спросили меня, я ответил, что есть математическая формула, она удобная и применяется во многих задачах, что главное нарисовать правильно векторы, преобразовать их в проекции и составить уравнения. Мне дали задачу с противовесами и предложили разобрать у доски. Я согласился. В голове всплыли слова Лексея: «Главное — база, а дальше все по накатанной», и я успокоился. — Я делаю рисунок, — проговорил я, выводя по доске схему идеально чистым мелом. На нем не было ни пылинки. — Два груза, соединенных нерастяжимой нитью. И сейчас отметим силы… и ускорение. Я дорешал до конечной формулы, все остальные в классе сверились с доской и удовлетворенно покивали. На калькуляторе высчитали ответ, и когда я вернулся за свою парту, Григорьевна сказала: — Бери пример, Андрей. И плечо тут же покрылось угольным пеплом. Не знаю, как я смог дотерпеть до конца, как высидел еще сорок минут. Предчувствие неминуемой катастрофы преследовало до самого последнего мгновения. Я — совсем не хлюпик, мой высокий рост позволяет не ввязываться в драки. К тому же я — пацифист и насильственное решение проблем не признаю. Я не боялся Андрея, но от него веяло чем-то нездоровым. Все было не так. Когда нам сказали, что сегодня больше ничего не будет и мы хорошо поработали, Андрей, как в прошлый раз, первым вылетел из класса. По пути он снова толкнул меня. Я не обиделся и не кинулся за ним выяснять отношения, хотя, по всем законам жанра, должен был. Насилие — не наш пусть. Наш путь — мирное урегулирование проблем. Слова иногда ранят больнее ножа. Я оделся, вышел на остановку. Людей было много. Автобусные стекла запотели изнутри. К вечеру начало подмораживать щеки и голени. Чтоб не замёрзнуть, я начал перепрыгивать с ноги на ногу. Было шумно и загажено, пыль оседала в легких. От холода не было свежее, только нос забивало. Приходилось задыхаться от нехватки кислорода и против воли глотать топливные испарения. Приятного мало. Слева от меня было «кольцо», развязка четырех улиц. Смотреть на то, как по нему двигались авто, было интересно. Я представлял, как становлюсь участником действа, как сижу в теплом прогретом салоне и плавно, но вместе с тем стремительно, перемещаюсь по городу. Я даже почувствовал запах —кожи и чего-то елового, свежего, почувствовал сбившуюся подо мной обивку. Ставки были высоки, но игра стоила свеч. Внезапно в кармане завибрировал телефон. Я достал его, — мелкий дисплей тут же облепили навязчиво-белые снежинки, — и вгляделся в мелкие буквы. Это пришло сообщение от Алисы. «Как ты, скоро вернешься?» Я, стараясь быстро перебирать пальцами, чтоб не отмерзли, набрал: «Наверное, минут через сорок. Пока что стою на остановке, но, судя по расписанию, скоро сяду» И стоило мне отправить сообщение, приехал мой автобус, такой же запотевший, как и все остальные. Я достал проездной и встал около передних сидений — все сидячие места были заняты, но обычно на Площади Памяти выходило много людей. Снова пришло сообщение от Алисы. Теперь, в тепле, его было удобнее читать: «Мы с Лексеем сходили в кино, но у него образовались важные дела, и он уехал с мамой. И я вот хожу, думаю, может, ты свободен» На часах была половина седьмого. «На завтра все равно ничего не задано, уроков нет» — продолжала писать она, а я против воли задумывался. — «Вечер невеселый» Я посмотрел на небо за стеклом, вгляделся в его мрачную темноту и поймал себя на мысли, что не могу не согласиться. Вдоль дороги тянулись дряхлые парковые деревья, все как один, выхолощенные у корней и с уродливой обрывчатой листвой. Это наводило в сознании подобие беспросветного мрака. «Я приеду, скорее всего, через сорок минут и выйду около рынка. Ты можешь подходить туда» «Хорошо, как раз успею зайти домой» Оставшееся время поездки заняться мне было нечем. Я пролистал календарь в телефоне, изучил, когда в следующем году будут начинаться месяцы, как выпадет мой день рождения, как выпадут дни рождения родителей, брата, моих друзей. Почти все выпадали на будний день, один я особенный, субботний. Сам новый год, оказывается, начинался с понедельника. Красиво получалось. Потом я открыл свои контакты и начал заучивать номера телефонов. Легче всего дался номер мамы — наверное, потому что до этого я видел его очень много раз. Сложнее всего — номер Лексея. У него был странный оператор. Цифры не складывались с самого начала. Последнюю я никак не мог запомнить — то ли ноль, то ли восьмерка. Мысли с Леши плавно перетекли на Алису. Что сама она думает о вражде с Федуком? Нет ли у нее мыслей, что их противостояние, как минимум, странно и иррационально? Быть может, дело в том, что я никогда и ни к кому не испытывал прожигающей насквозь ненависти, но я не мог понять, что значит каждый день приходить в школу с мыслью, что борьба продолжается. А Федук? Возможно ли такое, что и ему тоже это надоело? В голове всплыла картина того, как на следующей неделе я прихожу на курсы, и, переступая через порог, запинаюсь обо что-то. Поднимаю голову, а рядом стоит и ухахатывается Андрей. Ясно, что это подстава от него. Он кидается мне в затылок бумажками. Потом он переходит к моральному террору, а мне приходится от этого отбиваться, ведь если я не буду противостоять ему, то меня просто-напросто уничтожат. Законы природы. Выживает сильнейший. Я знаю биологию. Я, в отличие от Данилы, верю в эволюцию. За такими мыслями я не заметил, как доехал до своей остановки. Автобус проехал через мост, откуда были видны стоящие под ним составы, перепутавшиеся между собой рельсы и поле, которое летом зарастает одуванчиками. Однажды в детстве Алиса с ее другом (по другую сторону железной дороги, их семьи дружили и дружат вроде до сих пор) попытались сварить суп из одуванчиков и трав. Я со смешанным чувством тревоги наблюдал за этим. Они притащили старую, прочугуненную плитку, подключили к свешенному из окна Алисы удлинителю и начали ждать, когда вода закипит. Ждали долго. Нас пытались прогнать Алисины соседи. Они сказали, что все расскажут родителям. Я переживал, Лексей — нет. Он доверительно поведал мне, что никто и не знает наших родителей. В конце концов мы дождались своего. Друг Алисы принес черные перья, сказал, что так будет ароматнее, и кинул в месиво. У этого мальчика были явные проблемы с головой. Я чуял это тогда и знаю точно сейчас. Мне кажется, лет до двенадцати я был пустым созерцателем, а потом у меня появился разум, и я начал делать выводы. Конечно, это смешно. Другие о своем половом созревании узнают, заметив растущие в подмышках волосы, а я узнал после того, как во время чистки зубов задумался о том, как странно, что я сейчас смотрю в зеркало и вижу себя, как странно, что именно это тело дано мне. Я впервые в своей жизни попробовал одуванчик. Он горчил и был не таким приятным, каким должен быть. Во рту зажгло, мне мучительно захотелось пить. Алиса вынесла воду в бутылке из-под кваса. Малец съел почти все и после, как я знаю, даже не отлеживался. А меня полоскало и крутило две недели, мне выписали дорогущие антибиотики и разрешали есть только каши. Два раза меня свозили в санаторий, где мне растирали грудь чем-то масляным и где садили в маленькую бочку, заставляя задрать колени выше ушей, а когда я признался маме (они с папой тогда еще жили в тётиной квартире), что по глупости съел одуванчик, что он был горький и липкий, она назвала меня чудливым экспериментатором и попросила больше так не делать, иначе в следующий раз мне придется резать живот. Удивительно, но с тех пор уличную траву я больше не пробовал. Я вышел в холод и натянул на лоб капюшон. Посмотрел на часы. Алисы еще не было, я приехал раньше. От мысли, что сейчас я мог бы уже лежать дома в тепле и уюте, засвербело в сердце. Но я отогнал ее, как назойливую муху, и уставился вдаль. Черным-черно. Я один стоял на остановке под фонарем и ждал. Через три минуты, когда меня начало обдувать снегом, как соседние деревья, показалась Алиса. Я пошел к ней навстречу, вскинул руку, мол, это я, но страха в глазах подруги не заметил. — Денек сегодня снежный, — сказала она голосом, будто только этого и ждала. — Дальше только снег и холод, ага. — Вот бы с актировками. — Вот бы… На какое кино ходили? — Какой-то Лешин артхаус, — Алиса покачала головой и прикрыла глаза. — В общем, мужчина с женщиной, и у них какая-то беда. Тупа-а-ая беда. И они из-за нее страдали все два часа. И еще был странный мужик, требовал с них что-то. Они вроде брат с сестрой оказались. — Кто? — Те главные герои. И на фоне всего этого там дома падали, и галлюцинации какие-то. Леше понравилось, мне, в принципе, тоже. Хоть в тепле посидеть. Леша купил себе хот-дог, не доел. Он был вкусный. Я улыбнулся. — И почему он любит артхаусы? — почти беспомощно спросила Алиса. — Не знаю. В жизни, наверное, загадок мало. Какие загадки были в моей жизни? Да никаких. У меня не было постыдных тайн, мне нечего было скрывать. Иногда я думал, а что бы было, будь мои родители агентами. Вот там предостаточно загадок. На меня бы велась охота, я бы был их слабым местом. Ходил с телохранителем, перед обедом отдавал еду специальному дегустатору с крепким желудком. Я бы слышал, о чем говорят мои родители по вечерам, размышлял над этим, катал мысль с боку на бок. — Ха, мало, — выдохнула Алиса. — Я не разбираюсь в таких фильмах. Они же сплошь метафоричные. То есть герои делают не то, что они хотят, а то, что надо сказать режиссеру. Они до дна нелогичные, а нас хотят убедить в том, что во всем этом есть смысл. Из любого пустяка можно высосать мораль. — Да? — я задумался. В голову ничего не шло. — Разве? — Ну да… Давай подумаем. Ну… хотя бы то, что мы сейчас с тобой гуляем. Две заблудшие души, вокруг нас темнота, но нас спасают фонари. Тьма — это враг, а мы с тобой должны дойти до логичного счастливого финала. Дорога… ам… олицетворение нашего пути. Как тебе? — Да, высосано. — Нет, нет. Я о том, что ко всему можно прицепиться и найти там что-то. Я еще послушала слова режиссера, и он сказал, что он не хочет обозначать только одно течение мысли зрителя. То есть мы еще сами должны искать в его туфте смысл и потом восторгаться тому, насколько тонко он передал свое видение. Мы остановились перевести дыхание. Зашли под козырек, чтобы не попасть под удушающий снегопад. Ветер начал стихать. — Я верю авторам-классикам, — сказал я, чтоб разбавить атмосферу глубокого молчания. — Мы точно знаем, о чем они хотели нам рассказать. Алиса наклонила голову и почесала большим пальцем кончик носа. — Это тоже, знаешь, сплошная абстракция. Ладно, мы знаем, что им привиделось, этим классикам, но в иной раз… в иной раз такой бред пишут. — Кто? — Достоевский, например. — Он гений мысли. — Он гений в том, чтобы вдалбливать в головы людям неправильные мысли путем сопереживания главному герою. «Преступление и наказание» читал? — Да. — Вот он, Раскольников, весь такой бедный студент, — Алиса взмахнула руками в воздухе, и до меня долетела продолговатая тяжелая вибрация. — Убил бабушку, причем спланированно, потом бежал от следствия… И его жалеют, умники такие… — она, кажется, задохнулась от возмущения. — Жалеют… Жалеют, потому что у него сестру домогались и вообще, он на последние гроши выживает. А ты как скажешь? Я пожал плечами. — Убивать людей плохо… — Вот именно! — Но Достоевский вроде и сам неоднозначно к нему относился. Нет? Я просто читал, что он его не оправдывал, но жалел, или что-то такое. — Жалел, — Алиса словно ухватилась за эту мысль, вгрызлась в нее. — Вот именно что жалел. А убийц нельзя жалеть, какими бы хорошими они ни были. От этого разговора разило лицемерием. Алиса спрятала лицо в вороте куртки. — Но он сознался. Это должно снимать с него часть вины. — И что? — донесся до меня сиплый, заглушенный в синтепоне голос. — Так можно всё делать. Грабить, убивать, а потом признаваться, и что, тебя должны кинуться и простить? — Нет, но… — слова застряли в горле. — Немного, но вина становится меньше. Наверное. На этом неуверенном «наверное» мы закрыли тему. В полной тишине мы дошли до школьного стадиона — вернее, до ограды, за которым он находился. Проходя мимо него, Алиса начала пальцами перебирать тонкую зеленую клетку. По ту сторону, в свете горящих фонарей, кто-то одиноко пинал мяч. — Пошли туда? — предложил я. — Давай. Мы вошли через чёрный ход. Забор был десять метров в высоту. Теоретически через него можно было перелезть, но только если иметь вместо пальцев металлические стержни и очень тонкие ступни ног. Однажды Федук попытался сделать это на уроке физкультуры, но на самом верху отцепился и под всеобщий рев полетел вниз, в яму с песком. На футбольном поле был младшеклассник. При виде нас он сгорбился, схватил подмышку полустертый черно-белый мяч и вгляделся в темноту. Я попытался идти как можно миролюбивее. Алиса повела меня вбок, по кругу, где обычно зимой мы катались на лыжах. Мне показалось, что с краю начали прокладывать лыжню. Скорее всего, это был оптический обман, ведь какая лыжня в начале октября? — Он все еще на нас смотрит, — пихнула меня Алиса и глазами показала на бедного парня. Я повернул в его сторону голову. Пятиклассник (или все же шестой?..), вконец ошалев, кинулся к воротам. Я видел, как от его ботинок в воздух поднимаются комья снега. — Паникер, — пренебрежительно выдохнула Алиса. Мы пошли к зданию, начали проходить против часовой. По пути встретилась площадка с квадратными турниками. Идти на нее ни Алиса, ни я не захотели — было слишком сыро и грязно. Под ногами хлюпало, можно было идти только по бордюру, но его недавно покрасили, а мы не варвары. Дальше пришлось идти в гору. Вдали виднелись клумбы с засохшими стеблями, которые еще не остригли. Я шел и смотрел только на них, поэтому не сразу услышал вопрос, который задала Алиса: — … да? — Что? — Очень большая территория у школы, да? — А… Ну, наверное, так. Или это кажется, потому что надо идти в гору. — Не хотелось бы мне быть тут дворником. Столько мести, а оно сразу новое наметает. Наметает… В начале октября еще даже не вся листва опала, все еще висела на тонких березовых ветках. Она еще не опала, а снег уже припорошил тонким слоем землю. На фоне снега именно неупавшие листья выглядели лживо, хотя все было наоборот. За погодой порой очень интересно наблюдать. Она изменчивая и странная. Если отбросить всякую науку, тепловые пояса и климаты, и просто остаться в этом одном мгновении без логики, когда небо серое просто так, когда листья падают просто так, когда цветет нескладный цветок в клумбе, то открываются новые грани. Иногда мне становилось жалко, что я много знал. Например, что некоторые цветы не любят кислую почву, что луна в небе не просто что-то белое и яркое, а огромный кусок булыжника, мчащийся сквозь толщу пространства. Я бы строил теории, писал поэмы. Восторгался ходу вещей. Удивлялся закономерности некоторых вроде бы не связанных между собой процессов. Мы вышли к парадному входу. Потоптались на месте и в конце концов решили, что лучше выйти с территории. — А ты делал уже физику? — Нет. — Там какая-то фигня. Данные не сходятся. — Серьезно? — Покажу в понедельник. Только ты тоже принеси, чтобы свериться. Лешу спрашивать что-то по физике было бесполезно. Она ему не нравилась. Не больше, чем литература. Он был из тех, кто веровал в возможность автоматизации всех доступных функций. Он так и говорил, что лучше напишет программу, чем будет лишний раз ломать голову. Алиса говорила, что есть вещи, которые нельзя перевести в цифровой сигнал, и что тогда делать? Например, в условии написано, что шар летит, значит сила Архимеда (с воздуха на шар) больше его силы тяжести. Притом не только его, но и оболочки, газа внутри и ниточки, которой перевязали основания, чтоб воздух не выходил. Нитку ведь тоже надо учитывать, учитывать ее длину и то, как сильно она сжата. От силы сжатия зависит, сколько выпускается воздуха в секунду, сколько в конце концов шар будет лететь. «На это все ты сможешь написать программу?» Леша говорил, что Алиса слишком сильно мудрит, говорил, что вроде бы уже есть такие приложения, которые за секунду все это высчитают. «И вообще, можно ведь и это автоматизировать. Словом, ты заходишь в приложении, там тебе открывается куча всевозможных условия. Ну… штук пять тысяч. И ты подставляешь, что тебе надо. И компьютер мгновенно все это высчитывает» «Какой мощности должен быть компьютер, чтобы потянуть столько условий и расчетов? Ты правда думаешь, что легче выставить все сорок из пяти тысяч условий, чем все это перерешать и потом, используя простой калькулятор, высчитать?» После такого оба уходили в раздумья. А я, честно говоря, не всегда понимал, о чем они говорят и что пытаются друг другу доказать. Мы отошли от школы, почти дошли до моего дома, и тут Алиса снова заговорила. Стоявший до этого в моих ушах гул утих. — Ты должен меня выслушать, — сказала она. Не зная, как отреагировать, я просто пожал плечами и кивнул. — Хорошо… — Слушай. Есть вещь, — Алиса начал тараторить, будто боялась, что каждое слово может стать последним, — о которой никто не должен знать, но мне кажется, что ее нужно… выпустить. Понимаешь? Как из шарика воздух. Иначе он лопнет, и ничем хорошим это не обернется. — Вещь? — я почувствовал, как брови сошлись на переносице. — Это какая-то тайна? — Да, тайна. Я скажу тебе, а ты взамен не будешь никому об этом распространяться. Уж не знаю, было ли дело во мне или в чем-то другом, но я отчаянно не мог сообразить, что происходит. — Так может… может, не стоит? — Руденко, мать твою, нет, — Алиса покачала головой, и я клянусь, это было самое уверенное «нет», какое я когда-либо слышал. — Я сварюсь, если не скажу. Знаешь, такое чувство, будто все внутри жарится. У тебя было такое? — Нет, не было, — честно ответил я. В чужих глазах я увидел странное свечение. — Молчи, Руденко, — вкрадчиво произнесла Алиса, и мне стало немного жутко. Ровно до этого момента я был уверен, что смогу выдержать все. Я сорвусь в поле закапывать труп Федука, буду выгораживать Алису и говорить, что весь день мы пробыли вместе. Но после «Молчи, Руденко» мне стало по-настоящему жутко. — Молчи… Не вздумай ни слова сказать, понял? Я на всякий случай кивнул. — Дима, молчи. Запомни — лучше перемолчать, чем недомолчать, — глаза у девушки стали страшными. — И если кто-то узнает… Не дай этому произойти, понял меня? Я снова кивнул. Хранителем какой тайны я должен был стать?.. Не так я себе это представлял. Не постыдные вещи я должен был скрывать. Я должен был выгораживать своих родителей-агентов. Я напомнил себе, что Алиса — мой друг. Я должен ее выслушать. Это мой долг. В конце концов, она же помогает мне. Имел ли я право юлить? Нет, никак нет. — Дима, ты будешь молчать? — спросила Алиса в последний раз. И вид у нее был такой… уже не угрожающий, а жалкий. Особенно глаза. Сколько было в них надежды и боли, и как же странно, что я все это смог разглядеть. С моей-то эмоциональной слепотой. — Я буду… — Тогда, — Алиса загнанно вздохнула и задышала так тяжело, что стало казаться, будто она сейчас упадет. По лбу потекла капля пота. — Тогда слушай.
