Ранетки и чужие руки

Ранетки и чужие руки Вечерело. Небо над спальным районом окрасилось в цвет застарелого синяка - желто-фиолетовые разводы у горизонта. В квартире на четвёртом этаже пахло сыростью. Обои, когда-то бежевые, теперь напоминали старую газету - местами отошли, топорщились пузырями. На кухне капал кран, и этот звук въедался в голову хуже зубной боли. Дазай сидел на подоконнике раскрытого настежь окна, болтая ногами. Хорошо, что пятый этаж - не смертельно, если что. Просто больно. Водка кончилась ещё вчера. В карманах ветровки звенела мелочь - хватит на самую дешёвую бормотуху в ларьке у дома. Он спустился по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В подъезде пахло кошками и жареной картошкой из-под двери бабы Зины с первого. На площадке валялся чей-то старый матрас, прожжённый в нескольких местах. Дазай пнул его ногой - для порядка. Ларёк светился единственной не перегоревшей лампой. В очереди стояли двое алкашей и уставшая женщина с авоськой. Дазай втиснулся без очереди, потому что ему всегда всё можно. За прилавком стоял парень. Молодой, с бледным лицом и длинными светлыми волосами, собранными в хвост. Форменная жилетка сидела на нём мешком, но он всё равно выглядел чужеродно среди этих полок с чипсами, дешёвым пивом и заветренными пирожками. - Мне самую дешёвую, - Дазай высыпал мелочь на прилавок. - И улыбнись, красавчик. А то работаешь тут, как в морге. Парень - Сигма, если верить бейджику - даже бровью не повёл. Молча сгрёб мелочь, молча достал с нижней полки бутылку мутного содержимого, молча поставил на прилавок. - Ого, - Дазай присвистнул. - И всё? Ни «спасибо за покупку», ни «приходите ещё»? А как же сервис? - Сервис кончается там, где начинается ваша наглость, - ровно ответил Сигма. Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. - Вы без очереди встали. - Ах ты ж какой правильный, - Дазай облокотился на прилавок, приблизив лицо к стеклу. - Слушай, а ты когда заканчиваешь? Может, посидим где-нибудь? Обсудим правила очереди и другие скучные вещи. Сигма наконец поднял глаза. В них было что-то странное - усталость, смешанная с настороженностью, как у бездомной кошки, которую хотят погладить. - В одиннадцать. Но я не пью с незнакомцами. - К одиннадцати я буду не незнакомцем. Я буду твоим самым близким другом, - Дазай подмигнул, схватил бутылку и выскользнул из ларька, прежде чем Сигма успел ответить. --- В одиннадцать район вымер. Только фонари мигали через один, да где-то лаяла собака. Сигма вышел из ларька, накинув поверх жилетки старый пуховик - синтепон уже сбился комками, но грел. Он шёл к общаге на другой стороне двора, считая шаги. Сто двадцать три шага от ларька до подъезда. Он считал каждый вечер, потому что считать было нечего. На скамейке у детской площадки кто-то сидел. - О, а вот и ты! - Дазай поднялся, пошатываясь. Бутылка в его руке была пуста наполовину. - Я ждал. Честно ждал. Замёрз, как пёс, но ждал. Сигма хотел пройти мимо. Правда хотел. Но Дазай вдруг схватил его за рукав пуховика и дёрнул на себя. - Танцевать умеешь? - Что? - Танцевать, говорю. Ну, двигаться под музыку. Только музыки нет, - Дазай икнул. - Будем без музыки. И прежде чем Сигма успел вырваться, Дазай закружил его в странном, пьяном вальсе посреди пустого двора, под мигающим фонарём. Они кружились, натыкаясь на скамейки, и Сигма чувствовал запах перегара, дешёвого одеколона и чего-то ещё - горького, тоскливого, неуловимого. - Сумасшедший, - выдохнул Сигма, когда они остановились. - Ты совсем больной? Отпусти. - Не могу, - Дазай уткнулся лбом ему в плечо. - Понимаешь, не могу. Я сегодня смотрел в окно и думал: был ли я с самого начала или мои остатки стёрлись со временем? Думаешь, я просто пьяный дурак? Нет. Я всегда дурак. Просто пьяный честнее. Сигма замер. Эти слова - они царапнули что-то внутри. Потому что он тоже часто смотрел в окно своей комнаты в общаге, на эти серые пятиэтажки, и думал то же самое. - Мне стыдно, - продолжал Дазай, не поднимая головы. - За всё стыдно. За то, что родился, за то, что живу. А когда я пьяный - легче. Хоть на минутку не стыдно. Где-то хлопнула дверь подъезда. Сигма вздрогнул, но Дазая не оттолкнул. Стоял, чувствуя чужое тепло, чужое дыхание, чужую боль. И свою собственную - где-то глубоко, запрятанную под форменной жилеткой, под вечным «спасибо за покупку». - Отпустило, - вдруг сказал Дазай, отстраняясь. Он улыбался, но глаза оставались пустыми. - Ладно, красавчик, беги домой. Завтра на работу. Он развернулся и пошёл обратно к своей пятиэтажке, слегка пошатываясь, задевая плечом кусты. Сигма смотрел ему вслед, пока фигура не растворилась в темноте. Потом перевёл взгляд на небо. В разрыве туч виднелась одна-единственная звезда. Ранетка среди бесконечного чёрного сада. - Идиот, - сказал он тихо. И почему-то улыбнулся. --- В квартире на четвёртом этаже Дазай лёг на продавленный диван, не раздеваясь. За стеной кто-то смотрел телевизор - голос диктора бубнил про курс доллара. На подоконнике догорал окурок, оставленный с утра. Ему казалось, что комната всё ещё кружится. Или это он сам. В этом танце посреди пустого двора с парнем, который пах дешёвым мылом и одиночеством. - Сигма, - произнёс он вслух. Имя на вкус как ранетка - кисло и горьковато. За окном завыла сирена. Где-то там, в ноябрьской мгле, люди ехали в никуда. А здесь, в прокуренной комнате с обоями в цветочек, один дурак пытался забыть, что он дурак. И у него почти получалось. Почти.