Ранетки и чужие руки

Ранетки и чужие руки. Часть вторая Гниль. Утро наступило неожиданно, как всегда неожиданно приходит похмелье - с противным вкусом во рту и стыдом за вчерашнее. Дазай лежал на диване, глядя в потолок, на котором желтело пятно от протечки. Соседи сверху опять заливали. Или топили. Какая разница? Вода всегда находит путь вниз, как всё дерьмо в этой жизни. Вчерашний вечер всплывал обрывками. Ларек. Парень с длинными волосами. Танец. Чёрт. - Идиот, - сказал он пустой комнате. - Кретин. Придурок старый. Телефон зазвонил. Работа. Начальник орал в трубку про сорванные сроки. Дазай слушал вполуха, кивал, хотя никто не видел. Потом положил трубку и уставился в окно. За стеклом моросил дождь. Ранетки на дереве во дворе пожелтели, некоторые уже осыпались, гнили прямо на земле, распространяя сладковатый запах брожения. --- Сигма стоял за прилавком и смотрел на дождь. В ларьке пахло картоном. Сегодня почти никто не заходил - погода не располагала. Он пересчитывал пачки сигарет, раскладывал по полкам, думал. Про вчерашнего. Про то, как кружился посреди двора, как чужой лоб уткнулся в плечо, как этот сумасшедший говорил про стыд. «Мне стыдно, что я родился». Сигма знал это чувство. Оно приходило по утрам, когда открываешь глаза и понимаешь - опять. Опять надо вставать, умываться, идти на смену, улыбаться людям, считать шаги до дома. Он тоже считал себя лишним. В детдоме, в интернате, в общаге, в этом ларьке. Всегда был тем, кого можно не заметить, кого ставят на учёт по остаточному принципу. Сигма - даже имя ему дали не родители, а директор детдома, потому что у всех должны быть имена. Так проще для документов. Дверь ларька открылась. Вошёл ОН. - О, а ты работаешь, - Дазай был трезв, но выглядел хуже, чем вчера. Синяки под глазами, щетина, мятая куртка. - Мне воды. Простой воды. Сигма молча достал бутылку, поставил на прилавок. - Денег нет, - сказал Дазай. - Я вчера всё потратил. На водку. И на тебя. - На меня ты ничего не тратил. - Время потратил. Твоё время. Я заставил тебя танцевать с пьяным дураком вместо того, чтобы идти домой. Сигма пожал плечами: - Я никуда не спешил. Дазай смотрел на него долго, изучающе. Потом вдруг улыбнулся - не той кривой улыбкой, которой улыбался вчера, а другой, настоящей, от которой в углах глаз собрались морщины. - Ты странный. Ты знаешь? - Я знаю. - Можно я буду приходить к тебе? Не за водкой. Просто так. Чтобы с кем-то говорить. Сигма хотел сказать «нет». Хотел сказать, что это не положено, что он на работе, что незнакомцам нельзя доверять. - Приходи, - услышал он свой голос. --- Они стали встречаться. Сначала редко - Дазай забегал после работы, покупал дешёвый чай, садился на ящик в подсобке и говорил. Обо всём. О том, как в детстве упал с дерева, ломая ранетки для девчонки, которая потом над ним смеялась. О том, как мать ушла, когда ему было двенадцать. О том, как ненавидит утро, потому что утро - это начало нового дня, который надо как-то прожить. Сигма слушал. Сначала молча, потом начал отвечать. Потом - спрашивать. Однажды, в середине ноября, когда дождь сменился мокрым снегом, Дазай не пришёл. День. Два. Три. Сигма считал не шаги до дома, а часы без него. На четвёртый день он не выдержал. Спросил у алкаша, который постоянно тёрся у ларька, не знает ли тот, где живёт «этот высокий, с бинтами на шее». - А, Дазай? - алкаш хмыкнул беззубым ртом. - Так он в пятой пятиэтажке живёт, за гаражами. Подъезд второй, этаж четвёртый. Только на хрен он тебе сдался? Пьёт постоянно, башкой двинутый. Сигма не ответил. В одиннадцать, закрыв ларек, он пошёл не в общагу. --- Квартира была открыта. Дверь поддалась от лёгкого толчка, и Сигма вошёл внутрь. В нос ударил запах застоявшегося дыма, грязной посуды и ещё чего-то кислого. Прихожая была завалена обувью. В зале стоял старый диван с продавленными подушками, на стене висел ковёр с узором, который уже никто не ткал лет двадцать. На подоконнике - пепельница, полная бычков, и начатая бутылка. Дазай сидел на полу у батареи, обхватив колени руками. Он был без куртки, в одной тонкой водолазке, и мелко дрожал. - Ты чего тут? - спросил Сигма, сам удивляясь своему спокойствию. - А, это ты, - голос у Дазая был хриплый, пустой. - Я думал, мне показалось. Я тут уже три дня думаю, что мне всё кажется. - Почему не пришёл? - А зачем? - Дазай поднял глаза. В них не было ничего. Ни той кривой улыбки, ни безуминки, ни жизни. Просто две пустые дыры. - Ты хороший. Сигма подошёл ближе. Сел рядом на холодный пол. Протянул руку, коснулся плеча. Дазай дёрнулся, но не отстранился. За окном падал снег. Первый настоящий снег в этом году. Крупные хлопья ложились на подоконник, таяли, касаясь тёплого стекла. - Знаешь, что я ненавижу больше всего? - спросил Дазай, глядя в окно. - Что? - Что люди уходят. Всегда. Даже когда обещают остаться. Я сам ухожу первым, чтобы не ждать, когда уйдут они. Сигма молчал. Потом положил голову ему на плечо. Просто так. Как тогда, во дворе, только наоборот. - Я не уйду, - сказал он. - Мне некуда. - Это не причина оставаться. - А если причина - я сам так решил? Дазай повернул голову. Посмотрел на светлые волосы, на бледный профиль, на то, как вздрагивают ресницы. - Ты дурак, - сказал он тихо. - Знаю. - Дурак и выдумщик. - Ты уже говорил. - И ещё скажу. Они сидели на холодном полу, под капающий кран на кухне, под вой сирены где-то вдалеке. И это было лучше, чем сидеть поодиночке. --- Утром Сигма проснулся на продавленном диване, накрытый чьей-то курткой. Дазай спал рядом, на полу, подложив руку под голову. На столе стояла начатая бутылка, рядом - два стакана. Чистых. Сигма посмотрел на спящего. На острые скулы, на тёмные круги под глазами, на то, как во сне лицо разглаживается, становясь почти детским. За окном лежал первый снег. Дерево с ранетками стояло белое, как будто его укутали в вату. Сигма тихо встал, накрыл Дазая пледом, который нашёл в шкафу, и пошёл на кухню ставить чайник. Где-то за стеной заиграла музыка - соседи включили радио. Передавали старую песню про то, как важно ждать и верить. Сигма не верил. Ни в любовь, ни в счастье, ни в завтрашний день. Но сегодня утром, глядя, как закипает вода, он впервые за долгое время не чувствовал стыда за то, что живёт. Может, это и есть то самое. Та самая ранетка, которую надо сорвать, пока не сгнила. Даже если внутри окажется кисло и горько.