Ранетки и чужие руки

Ноябрь в этом году выдался тёмным. Снег то выпадал, то таял, превращая дворы в грязное месиво. Небо висело низко, давило на крыши, и казалось, что световой день длится всего ничего - от одной выкуренной сигареты до другой. Сигма теперь заходил часто. Сначала просто проведать - вдруг опять запьёт, замёрзнет, выпадет из окна. Потом - посидеть, погреться, потому что в общаге батареи еле тёплые, а у Дазая всегда жарко натоплено - он, когда дома, постоянно включал обогреватель, старый, с красной спиралью, от которого пахло горелой пылью. Потом - просто так. Дазай не спрашивал, зачем он приходит. Сигма не объяснял. Они сидели на кухне, пили чай - дешёвый, в пакетиках, который Дазай покупал в том же ларьке, где Сигма работал. Чайник был старый, со свистком, и когда вода закипала, этот свисток разрывал тишину квартиры противным визгом. Сигма каждый раз вздрагивал. Дазай каждый раз смеялся. - Как неродной, - говорил он. - Тут живёшь, а звуков боишься. - Я не звуков боюсь, - отвечал Сигма. - Я неожиданности боюсь. - А чего в неожиданности страшного? - То, что она не в моём плане. Дазай тогда долго смотрел на него, крутил в пальцах сигарету (не зажигал - при Сигме старался не курить в комнате, выходил на балкон). - У тебя всегда есть план? - Всегда. - А на сегодня есть план? Сигма молчал. Потому что в плане на сегодня было: смена в ларьке, потом магазин, потом общага, потом сон. А вместо этого он сидел на чужой кухне, пил чужой чай и смотрел, как за окном падает мокрый снег. - Нет, - сказал он тихо. - На сегодня плана нет. Дазай улыбнулся той самой улыбкой - не кривой, настоящей, от которой морщины в углах глаз. - Значит, я твой план. --- Дни тянулись медленно. Сигма приходил после смены. Иногда в десять, иногда в одиннадцать, иногда позже - если в ларьке была проверка или привозили товар. У него был ключ - Дазай отдал на вторую неделю, просто сунул в карман куртки, сказал: «Потеряешь - убью». Не потерял. В квартире за это время ничего не изменилось. Всё те же обои, всё тот же ковёр на стене, всё тот же календарь с 1998 годом, который Дазай так и не снял. Сигма как-то спросил, зачем он висит. - Напоминает, - ответил Дазай. - О чём? - О том, что время идёт. А мне кажется, что я застрял. Сигма кивнул. Он понимал. У него у самого внутри всё давно застряло где-то в детстве, в интернате, в моменте, когда понял, что никому не нужен. Они могли молчать часами. Дазай лежал на диване, читал какие-то старые книги - Достоевского, Кафку, иногда детективы в мягких обложках, купленные на рынке. Сигма сидел в кресле (продавленном, с вылезающим поролоном) и смотрел в окно. За окном было серо. В комнате - тепло. Иногда Дазай включал музыку. Старый кассетник, который он нашёл у помойки и каким-то чудом починил. Кассеты были чужие, доставшиеся от прежних жильцов - Высоцкий, «Кино», «Наутилус». Сигма никогда такого не слушал, в интернате было радио, а потом как-то не до того. - Тебе нравится? - спросил Дазай, когда в очередной раз поставил «Последний герой» Цоя. - Не знаю, - честно ответил Сигма. - Я не понимаю. - А что ты понимаешь? Сигма долго молчал. Потом сказал: - Я понимаю, когда холодно. Когда голодно. Когда страшно. А красоту - нет. Меня не научили. Дазай тогда подошёл, сел на подлокотник кресла, близко-близко. - Научу, - сказал он. - Если захочешь. Сигма поднял глаза. В полумраке комнаты лицо Дазая казалось бледным, почти прозрачным, только глаза блестели - как у кота, который затаился в темноте. - Хочу, - сказал Сигма. И это было страшнее, чем все неожиданности мира. --- В конце ноября ударил мороз. Настоящий, крепкий, когда воздух становится стеклянным, а снег скрипит под ногами, как крахмал. В ларьке было холодно - обогреватель еле справлялся, и Сигма сидел в куртке, дышал в кулак, считал минуты до закрытия. Дазай пришёл в восемь. Просто вошёл, встал у прилавка, положил перед Сигмой свёрток. - Это тебе. - Что? - Открой. В свёртке оказался шарф. Большой, толстой вязки, тёмно-синий, пахнущий новой шерстью. - Где взял? - Сигма поднял глаза. - Купил. На рынке. Торговался, между прочим. - У тебя же денег нет. - Нашёл. Сигма смотрел на шарф, потом на Дазая. У того щёки покраснели с мороза, на ресницах таяли снежинки, и он улыбался - смущённо, почти по-детски. - Ты дурак, - сказал Сигма. - Знаю. - Зачем? - Затем, что ты мёрзнешь. Я вижу. Когда приходишь, у тебя руки ледяные. А греться ты не умеешь. Сигма не знал, что ответить. Он вообще в последнее время часто не знал, что ответить. Слова застревали где-то в горле, как кости. - Спасибо, - выдавил он наконец. Дазай махнул рукой, мол, ерунда, и вышел обратно на мороз. А Сигма до конца смены сидел, гладя шерстяную петлю, и внутри у него что-то оттаивало. Медленно, со скрипом, как вода из-подо льда. --- В тот вечер он пришёл к Дазаю позже обычного. В общагу возвращаться не хотелось - там было пусто, холодно и пахло чужими обедами. А здесь, в этой старой двушке, было как дома. Хотя дома у Сигмы никогда не было. Дазай встретил его на кухне. Варил пельмени - дешёвые, в пачке, которые надо было просто бросить в кипяток. На плите булькало, в кастрюле плавали кругляши теста с фаршем. - Проголодался? - спросил Дазай, не оборачиваясь. - Не знаю, - ответил Сигма. - Ты всё время не знаешь. - Я всё время не знаю. Дазай обернулся. Посмотрел на шарф, который Сигма так и не снял, хотя в квартире было тепло. - Нравится? - Да. - Носи. - Буду. Они сели есть пельмени прямо на кухне, за маленьким столом, накрытым старой клеёнкой в цветочек. Ели молча, только ложки звенели о тарелки. Потом Дазай закурил - на балконе, открыв дверь, чтобы дым не шёл в комнату. Сигма стоял в проёме, смотрел, как огонёк сигареты вспыхивает в темноте. - Иди сюда, - позвал Дазай. Сигма вышел на балкон. Мороз обжёг лицо, но он не двинулся с места. Стоял рядом, смотрел, как пар изо рта смешивается с сигаретным дымом. - Замёрзнешь, - сказал Дазай. - А ты? - А я привык. Сигма протянул руку, коснулся его пальцев. Ледяные. - Не привык, - сказал он. - Врёшь. Дазай посмотрел на их руки. На свои - в чужих. И вдруг спросил тихо, почти шёпотом: - Можно я тебя поцелую? Сигма замер. Вопрос повис в морозном воздухе, как тот самый дым - медленно таял, поднимался к звёздам, которых не было видно за облаками. Внутри у Сигмы всё сжалось. Страх. Ожидание. Что-то ещё, чему он не знал названия. - Зачем? - спросил он. Дазай улыбнулся - грустно, устало, как человек, который сто раз слышал этот вопрос и сто раз не знал, что ответить. - Затем, что ты не мёрзнешь, когда я рядом. Затем, что я не думаю о смерти, когда ты на кухне чай пьёшь. Затем, что ноябрь без тебя - просто холод, а с тобой - время. Сигма молчал. Секунду. Две. Три. Потом сам шагнул вперёд. Поцелуй вышел неумелым. Губы холодные, дыхание сбивается, носы сталкиваются. Дазай засмеялся - коротко, счастливо. Поправил рукой - взял лицо Сигмы в ладони, притянул ближе, поцеловал снова. Медленно. Осторожно. Как будто Сигма был той самой ранеткой - хрупкой, недозревшей, но уже сорванной. На балконе было минус пять. Где-то лаяла собака. Сосед сверху опять включил телевизор на полную громкость. А они стояли, прижавшись лбами, и не могли отдышаться. - Идиот, - выдохнул Сигма. - Знаю, - ответил Дазай. - Я не умею. - Научу. - Если не получится? Дазай пожал плечами: - Тогда будем учиться заново. У нас всё впереди. Сигма хотел сказать, что ничего не бывает впереди, что ноябрь кончится, а потом наступит декабрь, а потом - неизвестно что. Но вместо этого просто поцеловал снова. Потому что внутри, впервые за много лет, было тепло. Не от обогревателя. Не от чая. От того, что кто-то сказал: «Можно». За окном падал снег. Крупный, липкий, настоящий. Он ложился на подоконник, на ветки дерева с ранетками, на перила балкона, где стояли двое - один в шарфе, другой без, - и целовались так, будто завтра не наступит никогда. А может, и не надо было завтра. Может, достаточно было этого ноября. Этой кухни. Этих рук. Этого первого в жизни поцелуя, который пах табаком, ментолом и чем-то неуловимо сладким - то ли ранетками, то ли надеждой, то ли просто счастьем, которое, оказывается, тоже бывает.