Хроника восстания из пепла двух королей: Граната и Лазурита

Киран стоял в двух шагах, и лицо его было белым, как мел. Деревянный меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по крыше, подпрыгивая на неровностях старого толя, пока не замер у самого края, нависая над пропастью Нижнего города. — Северин... — голос его сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шепот. — Я... прости. Прости меня, я не... я не хотел... Он стоял, не в силах сделать ни шагу, словно прирос к месту. Руки его, только что сжимавшие меч с убийственной точностью, теперь безвольно висели вдоль тела, пальцы мелко дрожали. В алых глазах, еще секунду назад горевших тем самым холодным, расчетливым огнем, который появлялся в минуты наивысшей концентрации, теперь плескался настоящий ужас — чистый, детский, беспомощный ужас человека, который только что причинил боль тому, кого поклялся защищать. Северин сидел, привалившись спиной к груде старых ящиков, и пытался справиться с дыханием. Плечо горело огнем — удар пришелся в самое больное место. Деревянный меч, конечно, не мог пробить кожу, не мог рассечь плоть, но сила удара была такова, что боль отдалась во всем теле, заставив на миг потемнеть в глазах. Он слышал, как внутри, где-то глубоко, что-то противно хрустнуло — может быть, просто сустав, может быть, что-то серьезнее. — Северин... — Голос Кирана прозвучал совсем рядом. Киран опустился на колени прямо в пыль и мусор, покрывавшие крышу, и протянул руки, чтобы коснуться его, но замер в нерешительности, боясь сделать еще больнее. — Дай посмотреть. Пожалуйста. Дай я... Он говорил отрывисто, сбивчиво, и в каждом слове звучала такая мольба, что Северин, сквозь пелену боли, почувствовал, как странное, теплое чувство разливается в груди. Киран боялся. Не за себя — за него. Этот человек, прошедший через тундру и болота, убивший десятки врагов, смотревший в глаза смерти и не отступивший, — сейчас боялся. Боялся, что сделал ему больно. — Живой я, — выдохнул Северин, кривя губы в подобии улыбки. — Не рассыпался. Киран не обратил внимания на его попытку пошутить. Он осторожно, затаив дыхание, коснулся пальцами ворота рубахи Северина, отодвинул ткань, чтобы увидеть поврежденное место. Плечо уже начинало наливаться синевой — на бледной коже проступал огромный, уродливый синяк, очертаниями повторяющий форму деревянного меча. Кожа под ним была горячей, воспаленной. — Прости, — прошептал Киран снова, и голос его дрожал. — Я не знаю, что на меня нашло. Я просто... я перестал себя контролировать. Это магия, она вырвалась, я не... я не хотел... Он замолчал, потому что говорить дальше не мог — горло перехватило спазмом. Он сидел на коленях в пыли, опустив голову, и плечи его мелко вздрагивали. Тот самый Киран Кармин, принц крови, наследник величайшего клана, прошедший через ад и не сломавшийся, — сейчас сидел перед ним, сломленный собственной виной, и не знал, что делать. Северин смотрел на него и чувствовал странную вещь. Боль в плече никуда не делась, она пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о себе при каждом вздохе. Но внутри, там, где всегда была только ледяная пустота, разгоралось что-то горячее, живое, почти забытое. Кто-то боялся за него. Кто-то страдал из-за того, что сделал ему больно. Кто-то считал его достаточно важным, чтобы вот так сидеть на коленях в пыли и трястись от ужаса. Он протянул здоровую руку и коснулся плеча Кирана. Тот вздрогнул, поднял голову, и Северин увидел его глаза — красные, влажные, с разводами от пыли, размазанной по щекам. Киран плакал. Беззвучно, не стесняясь, не пытаясь скрыть. — Эй, — тихо сказал Северин, сжимая его плечо. — Ты чего? Я же сказал — живой. — Ты не понимаешь, — голос Кирана сорвался на хрип. — Я мог убить тебя. Если бы удар пришелся чуть выше, в висок, или если бы я держал настоящий меч... Я мог... — Но не убил, — перебил Северин твердо. — И меч был деревянным. И я жив. И сейчас мы оба сидим здесь, и ты ревешь, как девчонка, а у меня плечо болит. И что с того? Киран замер, глядя на него с таким выражением, словно у Северина выросла вторая голова. Потом, совершенно неожиданно, он всхлипнул — смешно, по-детски, шмыгнул носом и вдруг... рассмеялся. Сквозь слезы, сквозь всхлипы, сквозь все еще трясущиеся губы — рассмеялся. Смех выходил нервным, истеричным, но настоящим. — Ты... ты невероятный, — выдохнул он, утирая лицо рукавом, размазывая пыль и слезы по щекам еще сильнее. — Тебя только что чуть не убили, а ты надо мной смеешься. — А что мне еще делать? — Северин пожал здоровым плечом и тут же поморщился от боли в другом. — Плакать вместе с тобой? Так мы тут оба утонем, а ужин остынет. Киран снова всхлипнул, но уже скорее от смеха, чем от горя. Он вытер лицо еще раз, глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Потом осторожно, все еще боясь причинить боль, коснулся здоровой руки Северина. — Дай я посмотрю плечо. Правда. Я умею лечить. Немного, но умею. Северин кивнул, позволяя делать с собой все что угодно. Киран осторожно отвел ткань рубахи в сторону, рассматривая синяк. Пальцы его, еще минуту назад дрожавшие, теперь двигались уверенно, профессионально — он ощупывал поврежденное место, проверяя, нет ли перелома, не поврежден ли сустав. — Кости целы, — сказал он наконец с облегчением в голосе. — Сильный ушиб, но не больше. Сейчас я... Он прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Северин почувствовал, как по нити, связывающей их, скользнуло тепло — то самое, глубокое, разливающееся откуда-то изнутри. А потом плечо начало согреваться. Боль, еще минуту назад острая и пульсирующая, стала отступать, таять, уходить куда-то, вытесняемая приятным, разливающимся теплом. Синяк на глазах менял цвет — из багрово-синего становился зеленоватым, потом желтым, потом почти исчез, оставив после себя только легкую розоватость на коже. Киран открыл глаза и откинулся назад, тяжело дыша. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота — видно, лечение далось ему нелегко. — Готово, — выдохнул он. — Не идеально, но ближайшие пару дней болеть не должно. Северин пошевелил плечом, прислушиваясь к ощущениям. Действительно, боль ушла совсем, словно ее и не было. Только легкая, едва заметная пульсация напоминала о том, что произошло. Он посмотрел на Кирана, и в его темно-синих глазах, в глубине, зажегся тот самый маленький огонек, который появлялся там все чаще. — Ты это умеешь? — спросил он тихо. — Лечить? — Немного, — Киран устало потер лицо ладонями. — Магия Кармин позволяет заживлять раны. Свои и чужие. Но это требует сил. Много сил. Я не могу делать это часто, особенно после таких нагрузок. Но для тебя... — он замолчал, подбирая слова, но так и не нашел их. Они сидели на крыше, привалившись друг к другу, и смотрели, как над Нижним городом сгущаются сумерки. Солнце уже село, и только багровая полоса на горизонте напоминала о том, что день закончился. Где-то внизу зажигались первые фонари — редкие, тусклые, они только сгущали тьму, делая ее еще более непроглядной. — Я испугался, — вдруг сказал Киран тихо, не глядя на Северина. — По-настоящему испугался. Когда увидел, как ты падаешь, когда понял, что это я... я забыл, что такое страх. Думал, разучился. А оказалось — нет. Просто бояться нужно было не за себя. Северин молчал, слушая. В его груди разгоралось то самое тепло, которое он начинал узнавать. Он чувствовал через нить, как Киран все еще взволнован, как внутри него бушует буря из вины, страха и какого-то другого, незнакомого чувства, которому Северин не мог подобрать названия. — Знаешь, — сказал он наконец, — я тоже испугался. Когда ты ударил, я подумал — все. Сейчас ты не остановишься. Сейчас ты войдешь в раж и будешь бить, пока я не перестану двигаться. Я видел такое. В подворотнях, когда пьяные срывались и начинали избивать кого-то просто так, для забавы. Они не могли остановиться. Он повернул голову и посмотрел на Кирана в упор. — Но ты остановился. Сразу. И испугался сильнее, чем я. — Он криво усмехнулся. — Это... это странно. Хорошо, но странно. Киран молчал, переваривая его слова. Потом, не говоря ни слова, поднялся, подошел к краю крыши, подобрал валявшийся там деревянный меч и вернулся обратно. Сел напротив Северина, положил меч между ними. — Знаешь, почему это случилось? — спросил он, глядя на тусклое лезвие. — Я перестал контролировать себя, потому что начал воспринимать тебя как врага. На миг. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы магия вырвалась. Это проклятие Кармин — мы слишком легко впадаем в ярость, слишком легко теряем контроль, когда речь идет о близких. — О близких? — переспросил Северин, и сердце его пропустило удар. Киран поднял на него глаза. В сумерках его алые зрачки светились слабым, внутренним светом, делая взгляд почти нечеловеческим. — Ты мой якорь, Северин. Моя связь с этим миром. Без тебя я — ничто. Пустота, которая может раствориться в тенях и никогда не вернуться. Ты нужен мне. Не как инструмент, не как оружие. Ты нужен мне просто... ты. Он протянул руку и коснулся его запястья. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но от него по коже Северина побежали теплые мурашки. — Я рад, что это ты, — тихо сказал Киран. — Правда. Из всех людей в этом городе, в этом мире, судьба свела меня с тобой. И я... я не жалею. Северин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его темно-синих глазах, в которых еще недавно была только мертвая, вселенская пустота, теперь горел маленький, но живой огонек. Он разгорался, становился ярче, теплее, заполняя собой ту ледяную пустоту, которая была внутри столько лет. — Я тоже рад, — прошептал он, и в голосе его, впервые за долгие годы, не было ни тени страха, ни подобострастия, ни привычной готовности к удару. Только тихая, спокойная уверенность. — Я... я пойду с тобой. Куда угодно. До конца. Киран улыбнулся — открыто, светло, впервые за весь этот долгий, тяжелый день. Улыбка изменила его лицо, сделав его почти мальчишеским, несмотря на всю тяжесть пережитого, на все шрамы — видимые и невидимые. Но улыбка эта быстро погасла, сменившись выражением, которое Северин не мог прочитать — слишком много всего смешалось в глубине алых глаз. Киран отвел взгляд, уставившись куда-то в стену напротив, где уже сгустилась настоящая тьма. Пальцы его, все еще касающиеся запястья Северина, чуть заметно дрогнули. — Ты должен кое-что понять про меня, Северин, — сказал он, и голос его, только что теплый и живой, снова стал ровным, отстраненным. — Прежде чем решишь окончательно. Потому что я не хочу, чтобы потом ты сказал, что я тебя не предупреждал. Он отнял руку, откинулся назад, опираясь спиной на груду старых ящиков, и уставился в темнеющее небо. В сумерках его профиль казался вырезанным из камня — острые скулы, четкая линия подбородка, тонкие, плотно сжатые губы. — Я не собираюсь отказываться от своей мести, — продолжил он, и каждое слово падало в тишину тяжело, как камень в стоячую воду. — Это единственное, что держит меня на плаву. Единственное, ради чего я прошел через тундру, через болота, через ледяные пустоши, через смерть каждого, кто был мне дорог. Я не хочу просто наказать их. Я хочу, чтобы они исчезли. Чтобы от клана Хаки не осталось даже воспоминаний. Чтобы горные твердыни Терракотовых превратились в прах. Чтобы Морвен Умбра сгнила заживо в своем проклятом Некрополе, наблюдая, как я уничтожаю все, что она любит. Он замолчал на мгновение, и в тишине было слышно только далекое гудение паровых машин где-то в глубине города. — Ты говорил, что я могу стать тенью, — продолжил Киран, и на его губах появилась странная, страшная улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. — Тенью, которую нельзя догнать. Тенью, которая проходит сквозь стены. Но этого мало. Я хочу стать чем-то большим. Он повернул голову и посмотрел на Северина в упор. В сумерках его алые глаза горели холодным, расчетливым огнем — огнем человека, который уже перешагнул через все возможные черты и готовится перешагнуть через последние. — Я хочу стать монстром, Северин. Настоящим. Таким, о котором будут рассказывать детям, чтобы те боялись выходить по ночам. Таким, от одного имени которого у врагов будет сводить живот и подкашиваться ноги. Я хочу, чтобы Торвин Каменное Сердце, когда увидит меня в последний раз, понял: он ошибся. Он не добил зверя. И теперь этот зверь вернулся, чтобы вырвать ему глотку. Голос его оставался спокойным, даже будничным, но в этом спокойствии крылось что-то такое, от чего у любого другого по спине пробежали бы мурашки. Северин же смотрел на него не отрываясь, и в его глазах не было страха. — Я не боюсь стать монстром, — тихо сказал Киран, и каждое слово его было наполнено такой силой, что, казалось, воздух вокруг загустел. — Я хочу им стать. Я мечтаю об этом каждую ночь, с тех пор как слышал крик Лилианы. Каждая капля человеческого во мне, каждая крупица жалости, каждая слабость — все это сгорело в Кровавом Пике. Осталась только ненависть. И она будет питать меня. Она сделает меня сильнее любого из них. Он замолчал, глядя на свои руки. Руки, которые убили уже не один десяток человек и которые убьют еще сотни, если понадобится. — Я пойму, если ты откажешься, — голос его дрогнул впервые за этот разговор. В нем появилось что-то, чего Северин раньше не слышал — неуверенность. Страх. — Я даже смогу устроить так, чтобы ты остался здесь, в безопасности. Найти тебе место, где никто не тронет. У тебя теперь есть сила, ты сможешь защитить себя. Ты не обязан идти со мной в этот ад. Я не имею права тебя тащить. Он опустил глаза, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы его, еще недавно лечившие чужую боль, теперь мелко дрожали. — Просто... знай, что если ты останешься, я не буду злиться. Не буду считать тебя трусом. Ты уже дал мне больше, чем кто-либо мог. Ты стал моим якорем. Ты выдержал то, что не выдерживал никто до тебя. Этого достаточно. Ты свободен. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Кирана и далекий, приглушенный гул города. Северин молчал долго. Так долго, что тишина начала давить, заползать в уши, в легкие, в самую душу. Киран не поднимал глаз, и по его лицу нельзя было прочитать, о чем он думает. А потом Северин засмеялся. Звук был тихим, хриплым, неуверенным — казалось, он сам не знает, умеет ли смеяться, и пробует это впервые. Но в этом смехе не было насмешки, не было истерики. Было что-то другое — удивление, облегчение, странная, почти злая радость. — Ты серьезно? — спросил он, и голос его, все еще хриплый после долгого молчания, вдруг обрел какую-то новую, живую интонацию. — Ты думаешь, я испугаюсь? После всего, что я видел? После всего, через что прошел? Он подался вперед, почти касаясь лица Кирана, заглядывая ему прямо в глаза. В его темно-синих глазах, освещенных последними отблесками заката, не было страха. Не было даже сомнения. Там, на дне, разгоралось что-то, чему Киран не мог подобрать названия — какое-то темное, голодное, очень знакомое чувство. — Ты говоришь мне о монстрах, Киран, — тихо сказал Северин, и голос его звучал ровно, спокойно, как вода в глубоком колодце. — А я всю свою жизнь прожил с монстрами. Я спал с ними в одной подворотне. Я дрался с ними за объедки. Они насиловали меня, били, плевали в меня, а я вставал и шел дальше, потому что выбора не было. Знаешь, чем монстры отличаются от людей? Киран молчал, глядя на него. — Люди могут сделать больно просто так, для забавы, — продолжил Северин. — Монстры — только когда голодны. Я научился понимать монстров. Я научился выживать среди них. И знаешь что? — Он криво усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то от того самого темного огня, который горел в глазах Кирана. — Мне всегда было легче с монстрами. Они хотя бы честны. Он откинулся назад, опираясь спиной на ящики. Поза его, еще недавно напряженная, забитая, вдруг стала другой — спокойной, почти уверенной. — Ты говоришь, что хочешь стать монстром, чтобы забрать жизнь каждого, кто причинил боль твоей семье. — Северин покачал головой. — А у меня нет семьи. У меня никогда не было. Никого, кто бы пожалел, кто бы защитил, кто бы просто назвал по имени. Знаешь, каково это — быть пустым местом? Когда ты не существуешь ни для кого? Он не ждал ответа, да Киран и не мог бы ответить. Северин снова подался вперед, и теперь его лицо оказалось совсем близко. В темно-синих глазах, в их глубине, огонек, зажегшийся там сегодня ночью, разгорался, превращаясь в нечто большее. — А ты дал мне имя, — тихо сказал Северин. — Ты назвал меня по имени. Ты привел меня в тепло. Ты вымыл меня, накормил, не попросив ничего взамен. Ты извинился передо мной. Слышишь? Ты — единственный человек во всем мире, который извинился передо мной. За то, что сделал мне больно, хотя эта боль дала мне силу, о которой я даже мечтать не мог. Он протянул руку и коснулся лица Кирана — неуверенно, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Пальцы его, еще не до конца отвыкшие от чистоты, но уже не боящиеся прикосновений, провели по острой скуле, по щетине на подбородке, задержались на миг у уголка губ. — Ты хочешь стать монстром, Киран? — прошептал он. — Становись. Я пойду с тобой. Я буду рядом. Я буду твоей тенью, твоим якорем, кем угодно. Потому что у меня теперь есть ты. А у тебя — я. И если для того, чтобы защитить это, нужно сжечь дотла весь мир, — он улыбнулся, и в улыбке этой было что-то страшное, древнее, то, что не должно появляться на лице семнадцатилетнего юноши, — я помогу тебе собрать дрова. Киран смотрел на него, не веря. В его алых глазах, в глубине, что-то дрогнуло, сломалось, пошло трещинами. Он не привык к такой верности. Не привык, чтобы кто-то выбирал его, несмотря ни на что, зная самое страшное, что в нем есть. Дамиан выбирал его, потому что был братом. Отец — потому что был отцом. Но этот юноша, этот нищий, подобранный в грязном переулке, не был ему никем. И при этом выбирал его — всего, целиком, с его ненавистью, с его жаждой крови, с его безумной мечтой стать чудовищем. — Ты понимаешь, что говоришь? — голос Кирана сел, сорвался. — Там, куда я иду, не будет места слабости. Не будет жалости. Там будут только смерть и кровь. Ты можешь погибнуть. Или, что хуже, стать таким же, как я. Потерять себя. Северин пожал плечами. Движение вышло удивительно легким, почти небрежным. — Потерять себя? — переспросил он. — Киран, у меня никогда не было себя, чтобы терять. Я был пустым местом. Пустотой. А ты... ты наполнил эту пустоту. Своей кровью, своей магией, своей ненавистью. — Он усмехнулся. — Если я стану монстром, значит, я наконец-то стану кем-то. И я хочу быть монстром рядом с тобой. Он протянул руку ладонью вверх — открыто, без страха, без тени сомнения. В этом жесте не было унизительной просьбы. Был вызов. Было обещание. — Так что решай, принц, — тихо сказал Северин. — Брать меня с собой в свой ад или нет. Но предупреждаю сразу: если попытаешься сбежать от меня, я найду. Если попытаешься оставить — догоню. Если умрешь — я воскрешу тебя, даже если придется для этого перевернуть весь мир. Потому что ты — единственное, что у меня есть. И я не отдам это никому. Ни богам, ни демонам, ни твоим проклятым кланам. Киран смотрел на протянутую ладонь, и в голове его, впервые за долгие месяцы, было пусто. Ни планов, ни расчетов, ни стратегий. Только одно, простое и ясное, как пламя свечи: этот человек — его. Его якорь. Его опора. Его друг. Может быть, со временем — нечто большее. Но сейчас — его. И он не один. Он протянул свою руку и сжал ладонь Северина. Пальцы их переплелись, и по нити, связывающей их, хлынуло тепло — такое сильное, такое живое, что на миг обоим показалось, будто крыша осветилась изнутри, разгоняя сгустившиеся сумерки. — Тогда идем в ад вместе, — сказал Киран, и в голосе его не было больше ни тени сомнения. Только сталь. Только огонь. Только обещание, такое же нерушимое, как их связь. — И пусть боги пожалеют тех, кто встанет у нас на пути. Потому что мы не пожалеем никого. И так они сидели в тишине, держась друг за друга, а под ними шумел и грохотал город. Время перестало существовать. Северин не знал, сколько прошло минут или часов с того момента, как их пальцы переплелись в этом странном, нерушимом союзе. Может быть, несколько ударов сердца. Может быть, целая вечность. Это не имело значения. Важно было только одно — тепло, разливающееся от их соединенных рук по всему телу, проникающее в самые закостеневшие уголки души, которые он привык считать навсегда омертвевшими. Город внизу жил своей жизнью — огромный, равнодушный, вечно голодный Нижний город Стального Крона. Звуки доносились до них приглушенно, словно сквозь толщу воды, но Северин, с его обостренным слухом, различал каждый из них с пугающей четкостью. Где-то далеко, наверное, у реки, басовито гудел паровой гудок — ночная смена на заводах начинала свою работу, и тысячи людей спускались в адские цеха, где воздух был густым от угольной пыли и пота. Ближе, на улице под самой гостиницей, заскрипели колеса запоздалой телеги — возница, накрывшись рваным тулупом, дремал, доверив лошади самой находить дорогу среди мусорных куч и спящих нищих. Лошадь фыркала, мотала головой, и Северин слышал, как позвякивает сбруя, как поскрипывает несмазанная ось, как шуршат колеса по булыжной мостовой. Обычно эти звуки заставляли Северина сжиматься, быть настороже, готовым в любой момент к бегству или защите. Сейчас же они были просто фоном — частью мира, который существовал где-то там, за пределами этого маленького островка тепла и покоя, который они вдвоем создали на этой крыше. Киран сидел рядом, привалившись плечом к его плечу, и Северин чувствовал каждое его движение, каждое дыхание. Пальцы их по-прежнему были сплетены, и от этого простого прикосновения по коге бежали мурашки — не холодные, а теплые, живые. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Кирана, и в свете далекого фонаря, чей тусклый луч едва доставал до края крыши, увидел его профиль. Киран смотрел куда-то вдаль, в ту сторону, где над крышами Нижнего города поднимались темные силуэты Верхнего — огромные здания, фабричные трубы, шпили административных корпусов. Там, далеко наверху, в тех кварталах, куда никогда не ступала нога обитателей трущоб, горели яркие огни — не тусклые масляные фонари, а настоящие газовые рожки, заливающие улицы ровным, желтоватым светом. Там жили те, кто управлял этим городом, кто владел заводами и шахтами, кто никогда не спускался в этот ад, где ютились рабочие и нищие. В глазах Кирана, когда он смотрел туда, вверх, горел тот самый темный огонь, который Северин уже научился узнавать. Не зависть, нет — Кирану не нужны были богатства Вальдоры. Там, наверху, была лишь еще одна остановка на его пути, еще одна ступень, которую нужно будет преодолеть, когда придет время. — Знаешь, — вдруг сказал Северин, глядя на их переплетенные пальцы, — я никогда не думал, что буду вот так сидеть с кем-то. Держаться за руки. Обещать идти до конца. Это... странно. — Страшно? — спросил Киран. — Нет, — Северин покачал головой. — Не страшно. Просто... непривычно. Я не знаю, как это — когда у тебя есть кто-то. Придется учиться. — Я тоже не знаю, — признался Киран. — У меня была семья. Но это другое. Семью не выбирают. А тебя... тебя я выбрал. И ты выбрал меня. Это... это больше. Они замолчали, каждый думая о своем. Где-то внизу, на улице, зажегся фонарь — тусклый, масляный, отбрасывающий неровный круг света на булыжную мостовую. Его свет едва доставал до крыши, только чуть подсвечивал край, за которым сидели двое. — Нам пора вниз, — сказал наконец Киран. — Холодает. И ужин, наверное, уже принесли. — Ага, — согласился Северин, но не торопился вставать. — Киран... — М? — Спасибо. За то, что остановился. За то, что испугался за меня. За то, что... ну, за все. Киран повернул голову и посмотрел на него. В свете далекого фонаря его алые глаза казались почти черными, но в их глубине горел тот самый теплый огонь, который Северин начинал узнавать. — И ты меня прости, — тихо сказал Киран. — За то, что ударил. За то, что вообще мог такое допустить. Я буду учиться контролировать себя. Обещаю. — Учись, — кивнул Северин. — А я буду рядом, чтобы напомнить, если забудешь. Они поднялись, отряхивая пыль с одежды. Киран подобрал валявшиеся мечи, связал их бечевкой, забросил на плечо. Северин пошевелил плечом, проверяя, не болит ли — не болело, только легкое тепло напоминало о недавнем лечении. — Идем, — сказал Киран, направляясь к люку. — Идем, — эхом отозвался Северин, делая шаг следом. Их тени, освещенные тусклым светом далекого фонаря, на миг слились в одну, прежде чем исчезнуть в темном проеме лестницы, ведущей вниз, в тепло, в безопасность маленькой комнаты, которая стала для них обоих первым настоящим домом. А ночь над Нижним городом сгущалась, принося с собой холод, сырость и привычные звуки — далекие гудки, шорох крыс, пьяные крики где-то на окраинах. Киран стоял в двух шагах, и лицо его было белым, как мел. Деревянный меч выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по крыше, подпрыгивая на неровностях старого толя, пока не замер у самого края, нависая над пропастью Нижнего города. — Северин... — голос его сорвался, превратившись в хриплый, сдавленный шепот. — Я... прости. Прости меня, я не... я не хотел... Он стоял, не в силах сделать ни шагу, словно прирос к месту. Руки его, только что сжимавшие меч с убийственной точностью, теперь безвольно висели вдоль тела, пальцы мелко дрожали. В алых глазах, еще секунду назад горевших тем самым холодным, расчетливым огнем, который появлялся в минуты наивысшей концентрации, теперь плескался настоящий ужас — чистый, детский, беспомощный ужас человека, который только что причинил боль тому, кого поклялся защищать. Северин сидел, привалившись спиной к груде старых ящиков, и пытался справиться с дыханием. Плечо горело огнем — удар пришелся в самое больное место. Деревянный меч, конечно, не мог пробить кожу, не мог рассечь плоть, но сила удара была такова, что боль отдалась во всем теле, заставив на миг потемнеть в глазах. Он слышал, как внутри, где-то глубоко, что-то противно хрустнуло — может быть, просто сустав, может быть, что-то серьезнее. — Северин... — Голос Кирана прозвучал совсем рядом. Киран опустился на колени прямо в пыль и мусор, покрывавшие крышу, и протянул руки, чтобы коснуться его, но замер в нерешительности, боясь сделать еще больнее. — Дай посмотреть. Пожалуйста. Дай я... Он говорил отрывисто, сбивчиво, и в каждом слове звучала такая мольба, что Северин, сквозь пелену боли, почувствовал, как странное, теплое чувство разливается в груди. Киран боялся. Не за себя — за него. Этот человек, прошедший через тундру и болота, убивший десятки врагов, смотревший в глаза смерти и не отступивший, — сейчас боялся. Боялся, что сделал ему больно. — Живой я, — выдохнул Северин, кривя губы в подобии улыбки. — Не рассыпался. Киран не обратил внимания на его попытку пошутить. Он осторожно, затаив дыхание, коснулся пальцами ворота рубахи Северина, отодвинул ткань, чтобы увидеть поврежденное место. Плечо уже начинало наливаться синевой — на бледной коже проступал огромный, уродливый синяк, очертаниями повторяющий форму деревянного меча. Кожа под ним была горячей, воспаленной. — Прости, — прошептал Киран снова, и голос его дрожал. — Я не знаю, что на меня нашло. Я просто... я перестал себя контролировать. Это магия, она вырвалась, я не... я не хотел... Он замолчал, потому что говорить дальше не мог — горло перехватило спазмом. Он сидел на коленях в пыли, опустив голову, и плечи его мелко вздрагивали. Тот самый Киран Кармин, принц крови, наследник величайшего клана, прошедший через ад и не сломавшийся, — сейчас сидел перед ним, сломленный собственной виной, и не знал, что делать. Северин смотрел на него и чувствовал странную вещь. Боль в плече никуда не делась, она пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о себе при каждом вздохе. Но внутри, там, где всегда была только ледяная пустота, разгоралось что-то горячее, живое, почти забытое. Кто-то боялся за него. Кто-то страдал из-за того, что сделал ему больно. Кто-то считал его достаточно важным, чтобы вот так сидеть на коленях в пыли и трястись от ужаса. Он протянул здоровую руку и коснулся плеча Кирана. Тот вздрогнул, поднял голову, и Северин увидел его глаза — красные, влажные, с разводами от пыли, размазанной по щекам. Киран плакал. Беззвучно, не стесняясь, не пытаясь скрыть. — Эй, — тихо сказал Северин, сжимая его плечо. — Ты чего? Я же сказал — живой. — Ты не понимаешь, — голос Кирана сорвался на хрип. — Я мог убить тебя. Если бы удар пришелся чуть выше, в висок, или если бы я держал настоящий меч... Я мог... — Но не убил, — перебил Северин твердо. — И меч был деревянным. И я жив. И сейчас мы оба сидим здесь, и ты ревешь, как девчонка, а у меня плечо болит. И что с того? Киран замер, глядя на него с таким выражением, словно у Северина выросла вторая голова. Потом, совершенно неожиданно, он всхлипнул — смешно, по-детски, шмыгнул носом и вдруг... рассмеялся. Сквозь слезы, сквозь всхлипы, сквозь все еще трясущиеся губы — рассмеялся. Смех выходил нервным, истеричным, но настоящим. — Ты... ты невероятный, — выдохнул он, утирая лицо рукавом, размазывая пыль и слезы по щекам еще сильнее. — Тебя только что чуть не убили, а ты надо мной смеешься. — А что мне еще делать? — Северин пожал здоровым плечом и тут же поморщился от боли в другом. — Плакать вместе с тобой? Так мы тут оба утонем, а ужин остынет. Киран снова всхлипнул, но уже скорее от смеха, чем от горя. Он вытер лицо еще раз, глубоко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. Потом осторожно, все еще боясь причинить боль, коснулся здоровой руки Северина. — Дай я посмотрю плечо. Правда. Я умею лечить. Немного, но умею. Северин кивнул, позволяя делать с собой все что угодно. Киран осторожно отвел ткань рубахи в сторону, рассматривая синяк. Пальцы его, еще минуту назад дрожавшие, теперь двигались уверенно, профессионально — он ощупывал поврежденное место, проверяя, нет ли перелома, не поврежден ли сустав. — Кости целы, — сказал он наконец с облегчением в голосе. — Сильный ушиб, но не больше. Сейчас я... Он прикрыл глаза, сосредотачиваясь. Северин почувствовал, как по нити, связывающей их, скользнуло тепло — то самое, глубокое, разливающееся откуда-то изнутри. А потом плечо начало согреваться. Боль, еще минуту назад острая и пульсирующая, стала отступать, таять, уходить куда-то, вытесняемая приятным, разливающимся теплом. Синяк на глазах менял цвет — из багрово-синего становился зеленоватым, потом желтым, потом почти исчез, оставив после себя только легкую розоватость на коже. Киран открыл глаза и откинулся назад, тяжело дыша. Лицо его было бледным, на лбу выступили капельки пота — видно, лечение далось ему нелегко. — Готово, — выдохнул он. — Не идеально, но ближайшие пару дней болеть не должно. Северин пошевелил плечом, прислушиваясь к ощущениям. Действительно, боль ушла совсем, словно ее и не было. Только легкая, едва заметная пульсация напоминала о том, что произошло. Он посмотрел на Кирана, и в его темно-синих глазах, в глубине, зажегся тот самый маленький огонек, который появлялся там все чаще. — Ты это умеешь? — спросил он тихо. — Лечить? — Немного, — Киран устало потер лицо ладонями. — Магия Кармин позволяет заживлять раны. Свои и чужие. Но это требует сил. Много сил. Я не могу делать это часто, особенно после таких нагрузок. Но для тебя... — он замолчал, подбирая слова, но так и не нашел их. Они сидели на крыше, привалившись друг к другу, и смотрели, как над Нижним городом сгущаются сумерки. Солнце уже село, и только багровая полоса на горизонте напоминала о том, что день закончился. Где-то внизу зажигались первые фонари — редкие, тусклые, они только сгущали тьму, делая ее еще более непроглядной. — Я испугался, — вдруг сказал Киран тихо, не глядя на Северина. — По-настоящему испугался. Когда увидел, как ты падаешь, когда понял, что это я... я забыл, что такое страх. Думал, разучился. А оказалось — нет. Просто бояться нужно было не за себя. Северин молчал, слушая. В его груди разгоралось то самое тепло, которое он начинал узнавать. Он чувствовал через нить, как Киран все еще взволнован, как внутри него бушует буря из вины, страха и какого-то другого, незнакомого чувства, которому Северин не мог подобрать названия. — Знаешь, — сказал он наконец, — я тоже испугался. Когда ты ударил, я подумал — все. Сейчас ты не остановишься. Сейчас ты войдешь в раж и будешь бить, пока я не перестану двигаться. Я видел такое. В подворотнях, когда пьяные срывались и начинали избивать кого-то просто так, для забавы. Они не могли остановиться. Он повернул голову и посмотрел на Кирана в упор. — Но ты остановился. Сразу. И испугался сильнее, чем я. — Он криво усмехнулся. — Это... это странно. Хорошо, но странно. Киран молчал, переваривая его слова. Потом, не говоря ни слова, поднялся, подошел к краю крыши, подобрал валявшийся там деревянный меч и вернулся обратно. Сел напротив Северина, положил меч между ними. — Знаешь, почему это случилось? — спросил он, глядя на тусклое лезвие. — Я перестал контролировать себя, потому что начал воспринимать тебя как врага. На миг. Всего на миг. Но этого хватило, чтобы магия вырвалась. Это проклятие Кармин — мы слишком легко впадаем в ярость, слишком легко теряем контроль, когда речь идет о близких. — О близких? — переспросил Северин, и сердце его пропустило удар. Киран поднял на него глаза. В сумерках его алые зрачки светились слабым, внутренним светом, делая взгляд почти нечеловеческим. — Ты мой якорь, Северин. Моя связь с этим миром. Без тебя я — ничто. Пустота, которая может раствориться в тенях и никогда не вернуться. Ты нужен мне. Не как инструмент, не как оружие. Ты нужен мне просто... ты. Он протянул руку и коснулся его запястья. Прикосновение было легким, едва ощутимым, но от него по коже Северина побежали теплые мурашки. — Я рад, что это ты, — тихо сказал Киран. — Правда. Из всех людей в этом городе, в этом мире, судьба свела меня с тобой. И я... я не жалею. Северин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. В его темно-синих глазах, в которых еще недавно была только мертвая, вселенская пустота, теперь горел маленький, но живой огонек. Он разгорался, становился ярче, теплее, заполняя собой ту ледяную пустоту, которая была внутри столько лет. — Я тоже рад, — прошептал он, и в голосе его, впервые за долгие годы, не было ни тени страха, ни подобострастия, ни привычной готовности к удару. Только тихая, спокойная уверенность. — Я... я пойду с тобой. Куда угодно. До конца. Киран улыбнулся — открыто, светло, впервые за весь этот долгий, тяжелый день. Улыбка изменила его лицо, сделав его почти мальчишеским, несмотря на всю тяжесть пережитого, на все шрамы — видимые и невидимые. Но улыбка эта быстро погасла, сменившись выражением, которое Северин не мог прочитать — слишком много всего смешалось в глубине алых глаз. Киран отвел взгляд, уставившись куда-то в стену напротив, где уже сгустилась настоящая тьма. Пальцы его, все еще касающиеся запястья Северина, чуть заметно дрогнули. — Ты должен кое-что понять про меня, Северин, — сказал он, и голос его, только что теплый и живой, снова стал ровным, отстраненным. — Прежде чем решишь окончательно. Потому что я не хочу, чтобы потом ты сказал, что я тебя не предупреждал. Он отнял руку, откинулся назад, опираясь спиной на груду старых ящиков, и уставился в темнеющее небо. В сумерках его профиль казался вырезанным из камня — острые скулы, четкая линия подбородка, тонкие, плотно сжатые губы. — Я не собираюсь отказываться от своей мести, — продолжил он, и каждое слово падало в тишину тяжело, как камень в стоячую воду. — Это единственное, что держит меня на плаву. Единственное, ради чего я прошел через тундру, через болота, через ледяные пустоши, через смерть каждого, кто был мне дорог. Я не хочу просто наказать их. Я хочу, чтобы они исчезли. Чтобы от клана Хаки не осталось даже воспоминаний. Чтобы горные твердыни Терракотовых превратились в прах. Чтобы Морвен Умбра сгнила заживо в своем проклятом Некрополе, наблюдая, как я уничтожаю все, что она любит. Он замолчал на мгновение, и в тишине было слышно только далекое гудение паровых машин где-то в глубине города. — Ты говорил, что я могу стать тенью, — продолжил Киран, и на его губах появилась странная, страшная улыбка, не предвещавшая ничего хорошего. — Тенью, которую нельзя догнать. Тенью, которая проходит сквозь стены. Но этого мало. Я хочу стать чем-то большим. Он повернул голову и посмотрел на Северина в упор. В сумерках его алые глаза горели холодным, расчетливым огнем — огнем человека, который уже перешагнул через все возможные черты и готовится перешагнуть через последние. — Я хочу стать монстром, Северин. Настоящим. Таким, о котором будут рассказывать детям, чтобы те боялись выходить по ночам. Таким, от одного имени которого у врагов будет сводить живот и подкашиваться ноги. Я хочу, чтобы Торвин Каменное Сердце, когда увидит меня в последний раз, понял: он ошибся. Он не добил зверя. И теперь этот зверь вернулся, чтобы вырвать ему глотку. Голос его оставался спокойным, даже будничным, но в этом спокойствии крылось что-то такое, от чего у любого другого по спине пробежали бы мурашки. Северин же смотрел на него не отрываясь, и в его глазах не было страха. — Я не боюсь стать монстром, — тихо сказал Киран, и каждое слово его было наполнено такой силой, что, казалось, воздух вокруг загустел. — Я хочу им стать. Я мечтаю об этом каждую ночь, с тех пор как слышал крик Лилианы. Каждая капля человеческого во мне, каждая крупица жалости, каждая слабость — все это сгорело в Кровавом Пике. Осталась только ненависть. И она будет питать меня. Она сделает меня сильнее любого из них. Он замолчал, глядя на свои руки. Руки, которые убили уже не один десяток человек и которые убьют еще сотни, если понадобится. — Я пойму, если ты откажешься, — голос его дрогнул впервые за этот разговор. В нем появилось что-то, чего Северин раньше не слышал — неуверенность. Страх. — Я даже смогу устроить так, чтобы ты остался здесь, в безопасности. Найти тебе место, где никто не тронет. У тебя теперь есть сила, ты сможешь защитить себя. Ты не обязан идти со мной в этот ад. Я не имею права тебя тащить. Он опустил глаза, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Пальцы его, еще недавно лечившие чужую боль, теперь мелко дрожали. — Просто... знай, что если ты останешься, я не буду злиться. Не буду считать тебя трусом. Ты уже дал мне больше, чем кто-либо мог. Ты стал моим якорем. Ты выдержал то, что не выдерживал никто до тебя. Этого достаточно. Ты свободен. В наступившей тишине было слышно только тяжелое дыхание Кирана и далекий, приглушенный гул города. Северин молчал долго. Так долго, что тишина начала давить, заползать в уши, в легкие, в самую душу. Киран не поднимал глаз, и по его лицу нельзя было прочитать, о чем он думает. А потом Северин засмеялся. Звук был тихим, хриплым, неуверенным — казалось, он сам не знает, умеет ли смеяться, и пробует это впервые. Но в этом смехе не было насмешки, не было истерики. Было что-то другое — удивление, облегчение, странная, почти злая радость. — Ты серьезно? — спросил он, и голос его, все еще хриплый после долгого молчания, вдруг обрел какую-то новую, живую интонацию. — Ты думаешь, я испугаюсь? После всего, что я видел? После всего, через что прошел? Он подался вперед, почти касаясь лица Кирана, заглядывая ему прямо в глаза. В его темно-синих глазах, освещенных последними отблесками заката, не было страха. Не было даже сомнения. Там, на дне, разгоралось что-то, чему Киран не мог подобрать названия — какое-то темное, голодное, очень знакомое чувство. — Ты говоришь мне о монстрах, Киран, — тихо сказал Северин, и голос его звучал ровно, спокойно, как вода в глубоком колодце. — А я всю свою жизнь прожил с монстрами. Я спал с ними в одной подворотне. Я дрался с ними за объедки. Они насиловали меня, били, плевали в меня, а я вставал и шел дальше, потому что выбора не было. Знаешь, чем монстры отличаются от людей? Киран молчал, глядя на него. — Люди могут сделать больно просто так, для забавы, — продолжил Северин. — Монстры — только когда голодны. Я научился понимать монстров. Я научился выживать среди них. И знаешь что? — Он криво усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло что-то от того самого темного огня, который горел в глазах Кирана. — Мне всегда было легче с монстрами. Они хотя бы честны. Он откинулся назад, опираясь спиной на ящики. Поза его, еще недавно напряженная, забитая, вдруг стала другой — спокойной, почти уверенной. — Ты говоришь, что хочешь стать монстром, чтобы забрать жизнь каждого, кто причинил боль твоей семье. — Северин покачал головой. — А у меня нет семьи. У меня никогда не было. Никого, кто бы пожалел, кто бы защитил, кто бы просто назвал по имени. Знаешь, каково это — быть пустым местом? Когда ты не существуешь ни для кого? Он не ждал ответа, да Киран и не мог бы ответить. Северин снова подался вперед, и теперь его лицо оказалось совсем близко. В темно-синих глазах, в их глубине, огонек, зажегшийся там сегодня ночью, разгорался, превращаясь в нечто большее. — А ты дал мне имя, — тихо сказал Северин. — Ты назвал меня по имени. Ты привел меня в тепло. Ты вымыл меня, накормил, не попросив ничего взамен. Ты извинился передо мной. Слышишь? Ты — единственный человек во всем мире, который извинился передо мной. За то, что сделал мне больно, хотя эта боль дала мне силу, о которой я даже мечтать не мог. Он протянул руку и коснулся лица Кирана — неуверенно, словно боясь, что тот исчезнет, растворится в воздухе, как утренний туман. Пальцы его, еще не до конца отвыкшие от чистоты, но уже не боящиеся прикосновений, провели по острой скуле, по щетине на подбородке, задержались на миг у уголка губ. — Ты хочешь стать монстром, Киран? — прошептал он. — Становись. Я пойду с тобой. Я буду рядом. Я буду твоей тенью, твоим якорем, кем угодно. Потому что у меня теперь есть ты. А у тебя — я. И если для того, чтобы защитить это, нужно сжечь дотла весь мир, — он улыбнулся, и в улыбке этой было что-то страшное, древнее, то, что не должно появляться на лице семнадцатилетнего юноши, — я помогу тебе собрать дрова. Киран смотрел на него, не веря. В его алых глазах, в глубине, что-то дрогнуло, сломалось, пошло трещинами. Он не привык к такой верности. Не привык, чтобы кто-то выбирал его, несмотря ни на что, зная самое страшное, что в нем есть. Дамиан выбирал его, потому что был братом. Отец — потому что был отцом. Но этот юноша, этот нищий, подобранный в грязном переулке, не был ему никем. И при этом выбирал его — всего, целиком, с его ненавистью, с его жаждой крови, с его безумной мечтой стать чудовищем. — Ты понимаешь, что говоришь? — голос Кирана сел, сорвался. — Там, куда я иду, не будет места слабости. Не будет жалости. Там будут только смерть и кровь. Ты можешь погибнуть. Или, что хуже, стать таким же, как я. Потерять себя. Северин пожал плечами. Движение вышло удивительно легким, почти небрежным. — Потерять себя? — переспросил он. — Киран, у меня никогда не было себя, чтобы терять. Я был пустым местом. Пустотой. А ты... ты наполнил эту пустоту. Своей кровью, своей магией, своей ненавистью. — Он усмехнулся. — Если я стану монстром, значит, я наконец-то стану кем-то. И я хочу быть монстром рядом с тобой. Он протянул руку ладонью вверх — открыто, без страха, без тени сомнения. В этом жесте не было унизительной просьбы. Был вызов. Было обещание. — Так что решай, принц, — тихо сказал Северин. — Брать меня с собой в свой ад или нет. Но предупреждаю сразу: если попытаешься сбежать от меня, я найду. Если попытаешься оставить — догоню. Если умрешь — я воскрешу тебя, даже если придется для этого перевернуть весь мир. Потому что ты — единственное, что у меня есть. И я не отдам это никому. Ни богам, ни демонам, ни твоим проклятым кланам. Киран смотрел на протянутую ладонь, и в голове его, впервые за долгие месяцы, было пусто. Ни планов, ни расчетов, ни стратегий. Только одно, простое и ясное, как пламя свечи: этот человек — его. Его якорь. Его опора. Его друг. Может быть, со временем — нечто большее. Но сейчас — его. И он не один. Он протянул свою руку и сжал ладонь Северина. Пальцы их переплелись, и по нити, связывающей их, хлынуло тепло — такое сильное, такое живое, что на миг обоим показалось, будто крыша осветилась изнутри, разгоняя сгустившиеся сумерки. — Тогда идем в ад вместе, — сказал Киран, и в голосе его не было больше ни тени сомнения. Только сталь. Только огонь. Только обещание, такое же нерушимое, как их связь. — И пусть боги пожалеют тех, кто встанет у нас на пути. Потому что мы не пожалеем никого. И так они сидели в тишине, держась друг за друга, а под ними шумел и грохотал город. Время перестало существовать. Северин не знал, сколько прошло минут или часов с того момента, как их пальцы переплелись в этом странном, нерушимом союзе. Может быть, несколько ударов сердца. Может быть, целая вечность. Это не имело значения. Важно было только одно — тепло, разливающееся от их соединенных рук по всему телу, проникающее в самые закостеневшие уголки души, которые он привык считать навсегда омертвевшими. Город внизу жил своей жизнью — огромный, равнодушный, вечно голодный Нижний город Стального Крона. Звуки доносились до них приглушенно, словно сквозь толщу воды, но Северин, с его обостренным слухом, различал каждый из них с пугающей четкостью. Где-то далеко, наверное, у реки, басовито гудел паровой гудок — ночная смена на заводах начинала свою работу, и тысячи людей спускались в адские цеха, где воздух был густым от угольной пыли и пота. Ближе, на улице под самой гостиницей, заскрипели колеса запоздалой телеги — возница, накрывшись рваным тулупом, дремал, доверив лошади самой находить дорогу среди мусорных куч и спящих нищих. Лошадь фыркала, мотала головой, и Северин слышал, как позвякивает сбруя, как поскрипывает несмазанная ось, как шуршат колеса по булыжной мостовой. Обычно эти звуки заставляли Северина сжиматься, быть настороже, готовым в любой момент к бегству или защите. Сейчас же они были просто фоном — частью мира, который существовал где-то там, за пределами этого маленького островка тепла и покоя, который они вдвоем создали на этой крыше. Киран сидел рядом, привалившись плечом к его плечу, и Северин чувствовал каждое его движение, каждое дыхание. Пальцы их по-прежнему были сплетены, и от этого простого прикосновения по коге бежали мурашки — не холодные, а теплые, живые. Он повернул голову, чтобы посмотреть на Кирана, и в свете далекого фонаря, чей тусклый луч едва доставал до края крыши, увидел его профиль. Киран смотрел куда-то вдаль, в ту сторону, где над крышами Нижнего города поднимались темные силуэты Верхнего — огромные здания, фабричные трубы, шпили административных корпусов. Там, далеко наверху, в тех кварталах, куда никогда не ступала нога обитателей трущоб, горели яркие огни — не тусклые масляные фонари, а настоящие газовые рожки, заливающие улицы ровным, желтоватым светом. Там жили те, кто управлял этим городом, кто владел заводами и шахтами, кто никогда не спускался в этот ад, где ютились рабочие и нищие. В глазах Кирана, когда он смотрел туда, вверх, горел тот самый темный огонь, который Северин уже научился узнавать. Не зависть, нет — Кирану не нужны были богатства Вальдоры. Там, наверху, была лишь еще одна остановка на его пути, еще одна ступень, которую нужно будет преодолеть, когда придет время. — Знаешь, — вдруг сказал Северин, глядя на их переплетенные пальцы, — я никогда не думал, что буду вот так сидеть с кем-то. Держаться за руки. Обещать идти до конца. Это... странно. — Страшно? — спросил Киран. — Нет, — Северин покачал головой. — Не страшно. Просто... непривычно. Я не знаю, как это — когда у тебя есть кто-то. Придется учиться. — Я тоже не знаю, — признался Киран. — У меня была семья. Но это другое. Семью не выбирают. А тебя... тебя я выбрал. И ты выбрал меня. Это... это больше. Они замолчали, каждый думая о своем. Где-то внизу, на улице, зажегся фонарь — тусклый, масляный, отбрасывающий неровный круг света на булыжную мостовую. Его свет едва доставал до крыши, только чуть подсвечивал край, за которым сидели двое. — Нам пора вниз, — сказал наконец Киран. — Холодает. И ужин, наверное, уже принесли. — Ага, — согласился Северин, но не торопился вставать. — Киран... — М? — Спасибо. За то, что остановился. За то, что испугался за меня. За то, что... ну, за все. Киран повернул голову и посмотрел на него. В свете далекого фонаря его алые глаза казались почти черными, но в их глубине горел тот самый теплый огонь, который Северин начинал узнавать. — И ты меня прости, — тихо сказал Киран. — За то, что ударил. За то, что вообще мог такое допустить. Я буду учиться контролировать себя. Обещаю. — Учись, — кивнул Северин. — А я буду рядом, чтобы напомнить, если забудешь. Они поднялись, отряхивая пыль с одежды. Киран подобрал валявшиеся мечи, связал их бечевкой, забросил на плечо. Северин пошевелил плечом, проверяя, не болит ли — не болело, только легкое тепло напоминало о недавнем лечении. — Идем, — сказал Киран, направляясь к люку. — Идем, — эхом отозвался Северин, делая шаг следом. Их тени, освещенные тусклым светом далекого фонаря, на миг слились в одну, прежде чем исчезнуть в темном проеме лестницы, ведущей вниз, в тепло, в безопасность маленькой комнаты, которая стала для них обоих первым настоящим домом. А ночь над Нижним городом сгущалась, принося с собой холод, сырость и привычные звуки — далекие гудки, шорох крыс, пьяные крики где-то на окраинах.